Крылья свободы

~Рейна~

Камни стен впитывали звук, делая коридор беззвучной ловушкой. Гул собственных шагов отдавался в висках, настойчивый и тяжкий, как погребальный звон. Завтра — суд над Эреном. Несправедливый, страшный цирк, где мальчика, спасшего всех нас, будут судить как монстра или как вещь. Горло сжималось от бессильной ярости. Но сегодня мне предстояло нечто более пугающее, чем наблюдать за этим фарсом. Сегодня я шла к Эрвину Смиту. Решение вернуться в Разведкорпус зрело во мне с того самого момента, как я увидела Эрена, вылезающего из тела титана. Оно было тяжелым, как камень на шее, и горьким, как пепел. Пять лет я пряталась, пытаясь залечить раны, убежать от призраков. Пять лет я учила детей выживать, сама отрекшись от борьбы. Но Трост стер всю эту ложь. Трост, с его вонью гари, крови и титаньего пара, с хрустом костей и воплями умирающих. Этот ад не закончился. Он только притаился, и я больше не могла притворяться, что его нет. Я замедлила шаг перед последним поворотом. Руки, сжатые в кулаки, предательски дрожали. Я сжала их так, что ногти впились в ладони, пытаясь вернуть контроль. Сердце колотилось где-то в горле, учащенно и громко. Казалось, весь штаб слышит его. Я шла на свою Голгофу. На эшафот, который сама для себя и построила. И тут он появился. Из-за поворота, беззвучно, как тень, вышел Леви. Время остановилось. Воздух застыл в легких. Сердце, только что бешено стучавшее, провалилось куда-то в бездну, оставив после себя ледяную зияющую пустоту. Он замер, и его пронзительные серые глаза, холодные и чистые, как сталь после дождя, уставились на меня. В них не было ни удивления, ни радости, ни даже привычного раздражения. Лишь плоская, безразличная поверхность озера, скрывающая неизвестно какую глубину. «Дыши», — приказала я себе. — «Просто дыши». — Что ты здесь забыла? — его голос был ровным, без единой эмоциональной завихренности. Он всегда так говорил, когда был настороже. Я напряглась, выпрямив спину и плечи. Натянула маску отстраненности, словно броню. — Мне нужно к Эрвину. По личным делам. Он прищурился, и в этом мгновенном движении век я увидела молниеносную работу мысли. Он оценивал, вычислял, искал слабину. Его взгляд скользнул по моему лицу, по напряженной линии губ, по слишком прямому стану. Искал страх. Нашел лишь сталь, которую я сама в себя вложила. Он молча сделал шаг в сторону, давая пройти. Признак того, что я его больше не интересую? Или тактическая уловка? Мы разминулись. Его запах — мыла, кожи и металла — на мгновение ворвался в мои ноздри, пробудив старую боль, которая дремала глубоко под ребрами. Я сделала еще три шага, ощущая его взгляд у себя на спине. Повинуясь внезапному порыву, я обернулась резче, чем планировала. — Леви. Он замер, не оборачиваясь. Его невысокая, но крепкая фигура, повернутая ко мне спиной, напоминала неприступный бастион. — Я весь во внимании, — отозвался он, и в его тоне я уловила легчайшую нотку нетерпения. Я проглотила ком в горле. Это было глупо. Унизительно. Но Эрен… этот мальчик с горящими глазами… он был последней надеждой. А Леви… Леви был единственным, кто мог его защитить в этой змеиной яме. — Выполни одну мою просьбу... Защити Эрена на суде. Наступила пауза. Я видела, как напряглись мышцы его спины под мундиром. — Не могу ничего обещать, — прозвучал его холодный, отточенный ответ. Отчаяние, острое и горькое, подкатило к горлу. — Хотя бы попытайся... Он медленно, почти неуверенно, кивнул. Всего один раз. Короткое, скупое движение. Никаких гарантий. Лишь призрачная возможность. Затем он продолжил свой путь, не оглянувшись. Я последовала его примеру и двинулась в сторону злополучной двери. Вот она. Тяжелая, дубовая, темная. Я подняла руки и увидела, как они мелко-мелко трясутся, будто в лихорадке. Пальцы не слушались. «Соберись», — прошипела я сама себе. — «Ты не та испуганная девочка, что сбежала пять лет назад. Ты видела Трост. Ты знаешь, зачем это делаешь». Я выдохнула весь воздух из легких и тихо, почти неслышно, постучала. — Войдите. Эрвин сидел за своим массивным столом, заваленным картами и отчетами. Лучи заходящего солнца, пробивавшиеся сквозь высокое окно, золотили его белоснежные одежды. Он отложил перо, и его голубые, пронзительные глаза, обычно скрывавшие бездну расчетов, удивленно округлились при виде меня. — Рейна Вагнер, — произнес он, и мое имя прозвучало в его устах как констатация неожиданного, но приятного факта. — Неожиданно. Я тихо вошла и закрыла за собой дверь, отгородившись от внешнего мира. В этом кабинете решалась моя судьба. — Я хочу вернуться в Разведкорпус, — выпалила я на одном дыхании, боясь, что если сделаю паузу, то вся решимость испарится. Эрвин откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. Его мощный квадратный подбородок был напряжен. — Почему? — единственный вопрос, но в нем был вес всех прошедших лет, всех невысказанных упреков и всей крови, что пролилась с моего ухода. Я закрыла глаза. За веками тут же вспыхнули кадры: идиотские ухмылки титанов, идущих по руинам Шиганшины; пустое место за обеденным столом; Энни, спящая в моей кровати; и наконец — Трост. Река крови. Пар, поднимающийся от тел чудовищ. И Эрен… Эрен, который был и человеком, и оружием, и надеждой. Я открыла глаза. И увидела, как взгляд Эрвина изменился. Он смотрел не на меня, а в меня. И видел то, что я прятала все эти годы. Не страх. Не усталость. А холодную, безжалостную, всесокрушающую ярость. Ярость, которая копилась пять лет и наконец нашла выход. — Я хочу уничтожить их всех, — мой голос был тихим, но каждое слово падало, как отточенный клинок. — Каждого. До последнего. Я хочу положить конец этому аду. Я хочу, чтобы человечество победило. Ради всех, кто уже умер. Ради тех, кто умрет завтра. Ради… — я чуть не сказала «ради нее, Энни», но остановилась, — ради будущего. Эрвин не моргнул. Он изучал меня, как уникальный, опасный экземпляр. — Тебе снова придется погрузиться в тот самый ужас, — сказал он безжалостно. — В кошмар, из которого ты только что выбралась. Ты готова снова видеть, как умирают твои товарищи? Готова снова пачкать руки? Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он был прав. Он всегда был прав. — Пять лет назад я сбежала с этого танца, — прошептала я. — Но танец не закончился. Пора мне станцевать свой финальный макабр. И сейчас… сейчас я к этому готова. И тогда в глазах Эрвина Смита вспыхнул огонь. Тот самый, что зажигал сердца солдат и вел их на верную смерть. Огонь фанатичной, безрассудной веры. — Рад, что ты вернулась, — произнес он, и в его голосе прозвучала неподдельная теплота. — Будешь в элитном отряде. Мое сердце упало. «Нет. Только не это. Не к нему». — Нет, — я покачала головой, пытаясь сохранить спокойствие. — Прошу распределить меня в отряд Ханджи. На его широком лбу нарисовалась легкая складка удивления. — Боец твоего уровня нужен на острие атаки. Не в исследовательском подразделении. — Я потеряла былую сноровку, — солгала я, ненавидя себя за эту слабость. — Я читал отчет о битве за Трост, — парировал он, и его взгляд стал пронзительным, как шило. — Там много пишут о скорости и силе, переломивших ход боя. Пишут о тебе. «Бывшая разведчица, чье мастерство не угасло». «Одна из ключевых фигур обороны». Я горько усмехнулась. Слышать такие слова было похоже на издевательство. — Отчеты пишут люди, а люди склонны преувеличивать. Я прошу. В отряд Ханджи. Эрвин помолчал, его пальцы постукивали по столу. Затем он сменил тему, как опытный тактик, атакуя с другого фланга. — А что насчет Йегера? Ты видела его силу. Что ты думаешь о ней? Это был проверочный вопрос. Он испытывал мою мотивацию. — Я видела, — кивнула я. — И я верю, что только он может изменить ход этой войны. Он — наш единственный шанс не просто выживать, а наступать. Эрвин смотрел на меня еще несколько секунд, а потом медленно кивнул. Его лицо вновь стало непроницаемой маской командующего. — Хорошо. Твое прошение удовлетворено. Добро пожаловать обратно в Разведкорпус, Рейна Вагнер. Я кивнула, развернулась и вышла, не говоря больше ни слова. Дверь закрылась за моей спиной с тихим щелчком. Все получилось. Я вернулась. Почему же тогда на душе было так пусто и холодно, будто я только что подписала себе смертный приговор?

~Эрвин~

Дверь закрылась за Рейной Вагнер с тихим, но окончательным щелчком. Воздух в кабинете, казалось, все еще вибрировал от ее присутствия, от той сокрушительной ярости, что исходила от нее в последние мгновения. Я откинулся на спинку кресла, позволив себе на миг закрыть глаза. На столе передо мной лежали отчеты о Тросте, карты, сводки потерь. И теперь — это. Она вернулась. Не испуганная тень, убежавшая пять лет назад, а закаленный в бою клинок, точившийся все эти годы в тишине и отчаянии. Я видел это в ее глазах. Это была не жажда подвигов или долга. Это была холодная, безрассудная решимость мстителя, нашедшего свою цель. Такие солдаты были и самыми ценными, и самыми опасными. Мой взгляд упал на дверь, за которой она исчезла. Мне нужен был человек, который понимал бы и ценность, и опасность этого клинка лучше кого-либо другого. — Попросите ко мне капитана Леви, — бросил я дежурному за дверью. Ожидание заняло не больше минуты. Леви вошел без стука, как всегда. Его сапоги бесшумно коснулись каменного пола. Он стоял перед моим столом, ожидая, руки за спиной, взгляд, как обычно, отрешенный и готовый ко всему. — Эрвин, — его голос был ровным, деловым. Я сложил пальцы на столе, глядя на него прямо. — Рейна только что была у меня. Она возвращается в Разведкорпус. Эффект был мгновенным и куда более явным, чем я ожидал. Его глаза, эти всегда стальные омуты, на миг расширились, и в их глубине мелькнула быстрая, как вспышка молнии, тень. Не просто удивление. Страх. Настоящий, животный страх, который я видел у него лишь горстку раз за все годы нашего знакомства. Он быстро овладел собой, его веки опустились, скрывая эмоции, но напряжение в уголках губ и в идеально прямых плечах осталось. — Надеюсь, ты ей отказал, — произнес Леви, и его голос был нарочито бесстрастным, но под этим слоем льда я слышал тихое, отчаянное сопротивление. — Нет. Я дал согласие. Он глубоко вдохнул, будто его ударили под дых. Взгляд метнулся к книжному шкафу, но я понимал — он ничего не видел. — Она не заслуживает возвращения в этот ад, — прошептал он, и в этом шепоте была неприкрытая, почти отчаянная боль. — Она выбралась. У нее была тихая жизнь. Она… нашла покой. — Это ее выбор, Леви, — сказал я твердо. — Мы с тобой давно перестали быть теми, кто может указывать другим, какую цену платить за их решения. Она пришла сюда не за разрешением. Она пришла сообщить о своем намерении. И ее намерение — сражаться. — Это глупый выбор, — прошипел он, и теперь в его голосе прорвалась та самая, сдержанная годами, ярость. — Самоубийственный. Она думает, что ничего не изменилось? Что она может просто вернуться, и все будет как раньше? Она сломается. Я позволил себе легкую, почти невесомую улыбку. Горькую и понимающую. — А ты? — спросил я тихо. — Разве что-то изменилось для тебя? Он нахмурился, встретив мой взгляд с вызовом. — О чем ты? — За эти пять лет, — продолжил я, глядя ему прямо в глаза, не давая отвернуться, — как бы ты ни пытался забыть ее, зарыться в работу, притвориться, что ее никогда не было… у тебя не вышло. И чувства никуда не ушли. Они просто ждали. Леви сжал губы. Его пальцы, все еще сцепленные за спиной, должны были белеть от напряжения. — Это не имеет значения. Речь не обо мне. Речь о ее выживании. — Речь всегда обо всем сразу, — парировал я. — Но ладно. Давай говорить о практических вещах. Она попросила определить ее в отряд Ханджи. Это, казалось, выбило его из колеи еще сильнее. Он моргнул. — К Зоэ? Зачем? — Предполагаю, что это ее способ избежать ненужного… напряжения. И, возможно, попытка найти менее опасное применение своим силам, хотя в ее случае это самообман. — Нет, — слово прозвучало резко, как удар хлыста. Окончательно и бесповоротно. — Она будет в моем отряде. Это не обсуждается. Вот оно. Сердцевина проблемы. Не просто беспокойство за бывшую возлюбленную. Необходимость контроля. Желание держать ее близко, где он сможет прикрыть ее собой, где он будет видеть каждый ее шаг. Глупая, отчаянная, совершенно человеческая реакция. Я усмехнулся, на этот раз с откровенной иронией. — Леви, она смотрела на меня так, словно могла взглядом испепелить и Розу, и Сину. Она терпеть не может все, что связано с ее прошлым здесь. И, думаю, тебя в особенности. Как только она поймет, что это твоя воля… она убьет нас обоих. И начнет, скорее всего, с тебя. Он пожал плечами, и в этом жесте была вся его привычная, непробиваемая уверенность. — Пусть попробует. Но в элитном отряде ее навыки принесут максимальную пользу. И за ней будет… присмотр. «Присмотр», — мысленно повторил я. — «Да, конечно. Присмотр». — Как скажешь, — я вздохнул, поднимаясь из-за стола. Решение было принято, и спорить с Леви, когда дело касалось его людей — а Рейна, нравилось ей это или нет, снова стала его человеком, — было бесполезно. — Я внесу изменения в приказ. Она будет в элитном отряде. Под твоим командованием. Он кивнул коротко и деловито, словно только что обсудил поставку нового обмундирования, а не переломал судьбу человека, которого все еще любил. — Есть что-то еще? — спросил он, уже поворачиваясь к выходу. — Нет. Всего лишь предупреди остальных, пускай готовятся к буре. Леви лишь фыркнул и вышел, оставив меня наедине с тишиной кабинета и тяжелым предчувствием. Я подошел к окну, глядя на расстилающийся подо мной город, где текла мирная жизнь. Возвращение Рейны Вагнер привнесло в нашу и без того сложную игру новую, непредсказуемую фигуру. И я не был уверен, приведет ли этот ход к победе или же ко всеобщему краху.

***

~Рейна~

Запах страха и пота в этом душном зале суда был почти осязаемым. Он висел в воздухе тяжелым, кислым облаком, смешиваясь с ароматом старого дерева и воска для полов. Я стояла на балконе, сжимая холодные перила, мои пальцы впивались в темное дерево. Внизу, в центре зала, был он. Эрен. Его приковали к массивному железному столбу, словно самого опасного преступника. Цепи обвивали его руки, туго стягивая за спиной. Он стоял сгорбленный, в грязной, измятой рубашке, но голова его была поднята. Я видела напряжение в его спине, яростный, неугасимый огонь в широко распахнутых глазах, когда он бросал взгляды на своих судей. Он напоминал молодого зверя, попавшего в капкан. Любой, кто протянул бы руку, рисковал быть укушенным. Рядом со мной, как два безмолвных стража, замерли Микаса и Армин. Аккерман стояла навытяжку, каждый мускул ее тела был напряжен до предела. Ее кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. Я почти физически чувствовала исходящее от нее напряжение, готовность в любой момент ринуться в бой, разорвать всех, кто посмеет тронуть Эрена. Арлерт, бледный как полотно, смотрел на происходящее с умоляющим выражением в огромных глазах, его мозг, должно быть, лихорадочно искал выход из этой ловушки. Начался цирк. Найл Док, представитель Военной Полиции, с самодовольной ухмылкой размахивал руками, требуя передать «объект» для «всестороннего исследования». Он обращался с Эреном как с диковинной вещью, а не как с человеком. Каждое его слово вызывало у меня отвращение. Они хотели разобрать его на части, чтобы изучить, что скрывается внутри. Затем поднялся Эрвин. Его голос, мощный и уверенный, заполнил зал без всяких усилий. Он говорил о возвращении Стены Марии, о будущем человечества, о том, что Эрен — не угроза, а оружие. Самый мощный аргумент в нашем арсенале. Он был блестящим тактиком даже здесь, на этом судилище. Но, слушая его, я с горечью понимала, что для всех этих людей в мундирах Эрен был лишь инструментом. Инструментом мести для нас, инструментом изучения для них. Спор зашел в тупик. Напряжение нарастало, воздух стал густым, как перед грозой. И тогда, в этой звенящей тишине, раздались его шаги. Леви. Он шел через зал не спеша, с той самой убийственной кошачьей грацией, которую невозможно забыть. Его лицо было каменной маской. Он подошел к Эрену, и на мгновение их взгляды встретились. Глаза Эрена, полные ненависти и вызова, глаза Леви — абсолютно пустые, лишенные всякой эмоции. — Такие, как ты, понимают только силу, — прозвучал его ровный, холодный голос, и эти слова повисли в воздухе, как приговор. И затем началось избиение. Это не была простая драка. Это был хладнокровный, методичный разгром. Леви двигался с пугающей эффективностью. Каждый удар ногой, каждый кулак, обрушивавшийся на тело Эрена, был выверенным, безжалостным. Он не просто бил его. Он ломал его сопротивление, его гордыню, его ярость. Он превращал его из символа надежды в избитого, окровавленного мальчика, прикованного к столбу. Рядом со мной Микаса вздрогнула, как от удара хлыстом. Из ее горла вырвался сдавленный, животный стон. — Эрен! Она сделала порывистое движение вперед, готовая прыгнуть с балкона, броситься на Леви, на всех. Моя рука с железной хваткой сомкнулась на ее запястье. Она попыталась вырваться, ее сила была нечеловеческой, но я держала ее изо всех сил, прижимая к перилам. — Стой, — прошипела я, и мой голос прозвучал резко и властно. — Он знает, что делает. Это спектакль. Он спасает ему жизнь. Микаса замерла, дрожа всем телом, как натянутая струна. Слезы ярости и бессилия текли по ее щекам, но она больше не рвалась вперед. Она смотрела, как ее мир снова рушится на ее глазах. А Леви продолжал. Он говорил, обращаясь ко всему залу. Его голос звучал уверенно и холодно, как сталь его лезвий. Он взял на себя всю ответственность: «Если что-то пойдет не так, я сам его убью». Это не было угрозой. Это было обещание, которое поняли все присутствующие. Когда он закончил, Эрен лежал на полу, скуля от боли и унижения. И в этой оглушительной тишине прозвучал голос Дота Пиксиса, а затем и верховного командира Закклая. Решение было принято. Эрен переходил под опеку Разведкорпуса. Облегчение, острое и головокружительное, волной накатило на меня. Я разжала онемевшие пальцы и отпустила запястье Микасы. — Пошли, — тихо сказала я им обоим. — Проведу вас к нему. Мы спустились вниз, где еще находился наш новый, самый ценный и самый опасный солдат. Солдаты Военной Полиции, мрачные и побежденные, преградили нам путь. — Проход запрещен! — бросил один из них. Я сделала шаг вперед. Усталость и напряжение последних дней отразились в моем ледяном, безразличном голосе. — Рейна Вагнер, Разведкорпус. Пропустите. Сейчас же. Они заколебались, почувствовав не силу, а абсолютную, не терпящую возражений уверенность. Они отступили. Микаса и Армин пронеслись мимо них, как ураган. Они бросились к Эрену, с которого только что сняли оковы. Микаса схватила его в объятия, прижимая к себе, словно боялась, что его снова отнимут. Армин стоял рядом, с лицом, сияющим от слез и улыбки одновременно. Я остановилась в нескольких шагах, наблюдая за ними. Эта троица… Они были так похожи. Такая же преданность в глазах Микасы, что была когда-то в глазах Ивейн. Такая же умная, расчетливая голова у Армина, как у Рика. И сам Эрен, с его безрассудной яростью и жаждой свободы… Как я сама, много лет назад. Острая, знакомая боль сжала мое сердце. Старая рана, которая никогда по-настоящему не заживала, снова заныла, напоминая о потере. — Вы вернулись в Разведкорпус, инструктор? — хрипло просипел Йегер. Я хмуро кивнула и медленно подошла ближе, опускаясь на одно колено перед Эреном. Он смотрел на меня, и в его глазах, помимо боли, читались растерянность и вопрос. — Теперь всё будет хорошо, — сказала я тихо, но твердо. — Ты с нами. Разведкорпус не отдаст тебя. Мы — твоя семья теперь. В этот момент в каменный зал, словно яркий, шумный вихрь, ворвалась Ханджи Зоэ. — РЕЙ! Она с разбегу кинулась ко мне, сбив с ног, и заключила в объятия. Ее очки съехали набок, волосы растрепались. — Ты вернулась! Я так рада! Черт возьми, наконец-то в этой казарме будет еще один человек, с которым можно поговорить о чем-то, кроме чистоты и убийства титанов! Я смущенно похлопала ее по спине, пытаясь высвободиться из ее железных объятий. — Ханджи, здравствуй, — я выдохнула, чувствуя, как на щеках проступает румянец. При всех этих зрителях… Но в этом была вся Зоэ. Она никогда не сдерживала эмоции, забивая на мнение окружающих. — Теперь Леви снова будет тюкать тебя тренировками до потери пульса! — продолжала она, не обращая внимания на мое смущение. — О, я уже представляю его лицо! Он будет строить из себя недовольного, но на самом деле… — Я буду в твоем отряде, Ханджи, — мягко прервала я ее. Ханджи отстранилась, ее глаза за очками округлились от искреннего удивления. — В моем? Нет, дорогая, ты что, не в курсе? Тебя определили в элитный отряд. К Леви. Приказ уже подписан. Слова повисли в воздухе. Весь шум, все окружающие звуки будто отступили, оставив после себя лишь звенящую тишину. Я медленно подняла голову. Мой взгляд, холодный и острый, как клинок, сам нашел его в полумраке дальнего угла зала. Леви стоял там, прислонившись к стене, со скрещенными на груди руками. Он уже смотрел на меня. Его выражение лица было привычно невозмутимым, но в глубине серых глаз я увидела нечто… выжидающее. Вызов. И я все поняла. Это была его воля. Он заставил Эрвина изменить решение. Он вновь втянул меня в свою орбиту, в свой отряд, в свою жизнь. «Зачем?» — пронеслось в моей голове единственной, жгучей мыслью. — «Чтобы мучить? Чтобы контролировать? Чтобы наблюдать, как я снова сломаюсь?» Я не отводила взгляда, впиваясь в него всей своей немой яростью и недоумением. Он выдержал мой взгляд, не моргнув. И в этой безмолвной дуэли, среди запаха пота, крови и каменной пыли, я почувствовала, как старые раны раскрываются вновь, и поняла, что мое возвращение в ад только начинается. И главным демоном в этом аду, похоже, стал он.

***

Утро было прохладным, с запахом влажной земли и лошадиного пота. Во внутреннем дворе штаба царила оживленная суета. Повозки, лошади, солдаты, проверяющие снаряжение. И в центре всего этого — они. Элитный отряд Леви. Я медленно шла к ним, и с каждым шагом сердце билось все громче. Они стояли рядом со своими конями — Петра, Эрд, Гюнтер, Оруо. Те самые лица, что когда-то были моей семьей. Те, кого я бросила. Петра первая заметила мое приближение. Ее глаза, всегда такие добрые и открытые, расширились от неверия, а затем засияли такой неподдельной радостью, что у меня кольнуло в груди. — Рей? Это правда ты? Не успела я что-то ответить, как она, а следом за ней Эрд и Гюнтер бросились ко мне, окружив плотным, теплым кольцом объятий. — Мы слышали, но не верили! — воскликнул Гюнтер, хлопая меня по плечу с такой силой, что я чуть не кашлянула. — Черт возьми, смотри-ка, вернулась наша блудная овечка, — это был Оруо, пытавшийся сохранить свой привычный напускной цинизм, но и в его глазах читалось облегчение. Петра не отпускала мою руку. — Мы так рады, Рей. Так рады, что ты с нами. Их тепло, их искренность, их безоговорочное принятие растопили во мне очередную льдинку. В душе, так долго пребывавшей в одиночестве и самобичевании, шевельнулось давно забытое чувство — принадлежности. Дома. Это было страшно и прекрасно одновременно. Я видела, как Леви, проверявший сбрую своего коня, бросил на нас короткий, ничего не выражающий взгляд и вернулся к своему занятию. Ханджи что-то возбужденно рассказывала Эрену, который выглядел бледным и потерянным. Все было почти как раньше. Почти. И в этот момент тяжелые дубовые двери штаба с грохотом распахнулись. Из них выбежала она. Энни. Ее лицо было искажено гримасой ужаса и отчаяния, по бледным щекам ручьями текли слезы. Она, не обращая внимания ни на кого, прямиком бросилась ко мне. — Зачем?! — ее голос сорвался на высокий, почти истеричный крик. Она вцепилась в мою куртку, ее маленькие, но сильные руки сжимали ткань так, что суставы побелели. — Зачем ты вернулась в Разведкорпус?! Ты же обещала! Ты же сказала, что все кончено! Мое сердце разрывалось на части. Я обняла ее, прижала к себе, чувствуя, как ее худенькое тело сотрясают рыдания. Я прижалась губами к ее виску, к ее волосам, вдыхая знакомый запах. — Тихо, глупышка, тихо. Все хорошо. — Прости меня! — всхлипывала она, уткнувшись лицом мне в плечо. — Прости за все! За все плохое! — Тебе не за что извиняться, — шептала я, гладя ее по спине. — Ни за что. Ты была самым светлым, что случилось со мной за эти годы. — Останься! — она отстранилась, и в ее синих глазах, обычно таких холодных, пылала настоящая мольба. — Пожалуйста, останься! Не уезжай! Они все умрут там! И ты… ты тоже! Я взяла ее лицо в свои ладони, заставляя ее смотреть на себя. — Я не могу, милая. Я не могу. Но я люблю тебя. Слышишь? Я люблю тебя. И я выживу. Я обещаю. Я буду приезжать. Буду навещать тебя в столице. Мы будем есть эти дурацкие пирожные, которые ты так любишь, и смеяться над глупыми историями. Обещаю. Из-за спины раздался его голос, резкий и не терпящий возражений. — Пора. Садись. Леви стоял рядом со своим конём, его взгляд был устремлён куда-то вдаль, но я чувствовала — он всё видит. Всё слышит. И в его сжатых челюстях, в напряжённой позе читалось что-то… сложное. Не гнев. Не раздражение. Что-то другое, что я не могла расшифровать. Страх, что я решу остаться? И тогда из тени у дверей вышли они. Райнер и Бертольд. Их лица были мрачными и невыразительными. Они подошли к Энни. — Пора идти, Энни, — сказал Райнер, и его голос прозвучал глухо. Он взял ее за руку. Она сопротивлялась, вырывалась, ее глаза, полные слез, были прикованы ко мне. — Рей! — Я буду писать! — крикнула я ей вдогонку. Райнер и Бертольд почти силой увели ее обратно в здание. Дверь закрылась, отрезав меня от части моего сердца. Я стояла еще мгновение, чувствуя, как пустота и холод заполняют то место, где только что было ее теплое, дрожащее тело. Затем я резко развернулась и вскочила в седло своей лошади. Я бросила последний взгляд на закрытую дверь, послав Энни прощальную, дрожащую улыбку. Сейчас это было все, что я могла ей дать. «Я выживу», — поклялась я себе, обращаясь к той маленькой, холодной девочке, которая научила меня снова любить. — «Ради тебя. Я уничтожу всех титанов. И вернусь к тебе». Леви скомандовал, и отряд тронулся. Лошади понеслись по мостовой, увозя нас прочь от здания, где была моя Энни, прочь от безопасности, обратно в ад. Я не оглядывалась. Я знала, что они стоят и смотрят нам вслед — Энни, Райнер и Бертольд. И я знала, что теперь у меня есть причина, ради которой стоит сражаться до самого конца.

***

А за закрытой дверью, в полумраке коридора, Энни все еще смотрела в щель на удаляющихся всадников. Ее плечи дрожали. — Глупая, — тихо, но отчетливо произнес Райнер. Его лицо было суровым. — Привязалась к дьявольскому отродью. Они все равно умрут. Все они. Энни медленно повернулась к нему. Слез уже не было. На ее лице была лишь ледяная, абсолютная ярость. Прежде чем он успел среагировать, она с силой, вложив в удар всю свою боль и отчаяние, ударила его по лицу. — Она не дьявол! — прошипела она, и ее голос звучал хрипло и опаляюще. — Никогда не называй ее так. Только с ней… только с ней я почувствовала, что такое любовь. И, развернувшись, она пошла прочь, оставив Райнера в ошеломленном молчании, с горящей щекой и тяжелым взглядом Бертольда на себе.