Крылья свободы

Ледяная пустота в груди от вида мертвых друзей грозила поглотить меня. Я сидела на ветке дерева, впившись пальцами в шершавую кору, и смотрела на Эрда. Но видела лишь белую пелену онемения, за которой бушевало море невысказанного ужаса. Одно движение — и я могла развалиться на части, как хрупкая скорлупка. И вдруг — боль. Острая, ясная. Пальцы Леви впились в мои плечи, тряся с такой силой, что зубы стучали. Перед глазами возникло его лицо — бледное, в пятнах грязи и запекшейся крови, которые не могла скрыть даже вечная маска отстранённости. — Вагнер! — его голос, обычно такой ровный и холодный, сейчас звучал хрипло, почти срываясь на крик. В его глазах, таких же серых и острых, я увидела не отражение своей пустоты, а яростный, требовательный огонь. — Соберись! Не поддавайся! Слышишь меня? Не сейчас! Он тряс меня, и в этом грубом движении было отчаяние, командный окрик и что-то ещё — приказ выжить, не сломаться здесь и сейчас. Его взгляд буравил меня, требуя ответа. И я собралась. Не потому, что хотела. Потому что он приказал. Глубокий, судорожный вдох наполнил лёгкие воздухом, пахнущим гарью, кровью и титаньим паром — запахом ада, в который мы вернулись. Осознанность вернулась обжигающей, болезненной волной. Мир снова обрёл звуки: далёкий грохот, свист ветра, собственное хриплое дыхание. — Хорошо, — сказала я, и голос показался чужим. Я кивнула, стараясь не смотреть на тело Эрда. Боль не исчезла, её просто загнала внутрь воля. — Где Йегер? Леви отпустил мои плечи и устремил взгляд в сторону, откуда до этого доносился шум боя. — Его утащила с собой женская особь. — Какая ещё женс… — начала было я, но он резко, почти грубо, перебил: — Не сейчас. Летим! Мы рванули вперёд одновременно, будто наши тела помнили общий ритм, несмотря на все годы разлуки. УПМ взвыли, выбрасывая струи пара, и мы понеслись сквозь гигантский лес, лавируя между тёмными стволами, мчащимися навстречу. Вскоре мы нагнали Микасу. Она напоминала ангела мести. Чёрные волосы развевались, лицо исказилось яростью и страхом. Она атаковала… Её. Титана. Женскую особь. Существо женского вида, но до мозга костей чужое и совершенное в своей смертоносности. Оно было не таким громоздким, как обычные титаны, её формы были… почти изящными, если не считать ужасающей силы, с которой она двигалась. В её полуоткрытом рту сверкала странная, полупрозрачная кристаллическая субстанция, и внутри неё, как насекомое в янтаре, угадывались черты Эрена. Но больше всего поражало не это. Поражала манера двигаться. Никаких неуклюжих, размашистых движений. Только скорость, точность, экономия энергии. Она парировала яростные выпады Микасы не грубой силой, а ловкими, почти фехтовальными движениями, словно прекрасно понимала принцип работы УПМ и тактику атак. Она не ревела идиотским рёвом — она была сосредоточена, молчалива и невероятно опасна. — Она… — я с трудом оторвала взгляд от этого сюрреалистического зрелища, — у неё есть… осознание? — Да, — отрезал Леви, его глаза уже анализировали картину боя, выискивая слабину. — Слушай. Работаем слаженно. Вы с Аккерман — отвлекаете. Дразните, путайте, заставляйте следить за вами. Я подберусь и порежу мышцы у рта, там, где он. Как только Йегер будет свободен — хватаем и на выход. Ясно? Микаса, даже не обернувшись, кивнула. Вся её сущность была сведена к одной цели — спасти Эрена. Я лишь стиснула рукояти своих клинков. Слова «ясно» не было. Было действие. Приказ. Спасение товарища. Всё остальное — боль, страх, вопросы — подождёт. И начался наш безумный, смертельный танец. Мы с Микасой стали двумя яростными тенями, мечущимися вокруг гигантской фигуры. Я рвалась слева, вынуждая титана повернуть голову, в тот же миг Микаса атаковала справа, целясь в глаза, в суставы. Мы не пытались нанести смертельный удар — это было бесполезно. Мы жалили, как осы, выводили из равновесия, заставляли её огромные синие глаза метаться между нами, отвлекая от защиты своей ледяной добычи. Воздух гудел от свиста тросов и взрывов газа. Кристаллическая оболочка вокруг Эрена сверкала в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь листву. Я видела, как Леви, подобно хищной птице, кружит выше, выжидая, его взгляд был прикован к лицу чудовища, к тому месту, где сходились челюстные мышцы. Я сделала очередной рискованный разворот, проносясь совсем близко от лица титана, почти касаясь её кожи, которая, казалось, светилась странным перламутровым светом. И в этот миг наши взгляды встретились. Я пролетела прямо перед её огромным синим глазом. И он был не пустым. В нём не было тупой животной ярости обычных титанов. В нём была фокусировка. Острая, разумная концентрация. И в ней — на долю, на сотую долю секунды — промелькнуло нечто другое. Удивление? Узнавание? Паника? Моё сердце на мгновение замерло. Этот взгляд… Он будил в глубине памяти какой-то смутный образ. Кого-то она мне напоминала. Не внешне — нет. Каким-то неуловимым выражением, чем-то в самой сути этого сосредоточенного, ледяного внимания. Мысль, быстрая и скользкая, как угорь, пыталась всплыть, но её тут же смыл адреналиновый прилив и рёв Леви: — СЕЙЧАС! Капитан спикировал сверху, как падающая звезда. Его движение было настолько быстрым, что глаз едва успел зафиксировать лишь сдвоенную вспышку лезвий — серебристых молний, разрезавших воздух. Он пронзил пространство у самого рта женской особи, его клинки впились не в плоть, а в те самые напряжённые мышцы у уголков её гигантских губ. Раздался странный, скрежещущий звук — не крик, а скорее сдавленный хрип. Рот этой твари открылся. Леви, не теряя ни миллисекунды, вонзил лезвия в сам кристалл, поддел и вырвал оттуда бесчувственное тело Эрена. Он рванул прочь, даже не оглядываясь. Титан, лишившись добычи, издал пронзительный звук ярости. Её колени подкосились, и огромное тело рухнуло на землю. Папоротники и молодые деревца попадали под её весом, подняв облако лесной подстилки. На мгновение мышцы, перерезанные с хирургической точностью, отказали. И в этот момент я увидела, как Микаса метнулась вперёд. Её глаза горели одной мыслью — уничтожить того, кто осмелился тронуть Эрена. Она не собиралась отступать. Её цель была ясна: ударить в затылок, убить. — МИКАСА, НЕТ! — закричала я, но было поздно. Рука женской особи, та самая, что только что беспомощно повисла, инстинктивно, с невероятной скоростью рванулась к собственной шее, чтобы раздавить маленькую дерзкую муху. Это было движение, полное звериного, защитного рефлекса. Леви, уже с Эреном на руках, оказался ближе. Он не кричал. Он действовал. Его трос с шипением впился в ствол рядом с Микасой, и он, используя весь импульс, рывком отбросил её в сторону, прямо из-под смыкающихся гигантских пальцев. Они схлопнулись в пустоте с таким сильным хлопком, что воздух дрогнул. Капитан неудачно приземлился после маневра. Его нога подвернулась, раздался тихий хруст. На мгновение мое сердце сжалось от тревоги. — ХВАТИТ! — его голос, наконец, сорвался на командный рёв, в котором слышалась и ярость, и запредельная усталость. — УЛЕТАЕМ! ВСЕ! Он даже не смотрел на нас, уже разворачиваясь и набирая скорость, унося Эрена прочь от этого проклятого места. Я схватила за руку всё ещё пытающуюся вырваться Микасу, и мы рванули за ним, оставив позади поверженное, но живое чудовище, гул леса и молчаливые, укоризненные тела наших друзей, на которые у нас не было времени даже для последнего взгляда. Мы улетали, неся с собой спасённую жизнь и груз новых, неразрешимых вопросов, которые висели в воздухе тяжелее, чем запах смерти.

***

Ночь после экспедиции была не просто темной. Она была густой, вязкой, как деготь, и тихой до звона в ушах. Звон этот, впрочем, был ничем по сравнению с оглушительным гулом, что стоял внутри, — гул пустоты, в котором плавали обломки мыслей, осколки образов. Я сидела на холодных каменных ступенях крыльца штаба, поджав колени к груди, пытаясь сжаться в комок, стать меньше, незаметнее для этой ночи и для собственной боли. В пальцах привычно тлела сигарета. Я затягивалась глубоко, до хрипа, пока легкие не начинали гореть, и тогда выпускала струйку дыма в неподвижный воздух. Она медленно таяла в темноте. Этот горький, едкий вкус на языке, этот запах гари — это был единственный якорь. Единственное, что оттягивало внимание от картин, всплывавших перед глазами с болезненной четкостью. Петра. Её улыбка, чуть смущенная, когда она хвасталась чистотой в казарме. Её тёплые пальцы, сжимавшие моё предплечье утром. «После всего этого — у костра». Гюнтер. Его спокойный, надёжный взгляд. Его руки, умевшие починить что угодно. Его молчаливая поддержка. Оруо. Его вечный, чуть надменный цинизм, за которым пряталась преданность, не знавшая границ. И Эрд. Эрд… С ним мы когда-то, в другой жизни, были просто кадетами. Сидели на одних занятиях, тайком смеялись над завываниями инструктора, делились мечтами о будущем. Его мечтой была большая семья где-нибудь в тихом уголке за Стеной. Моей тогда… моей тогда была Военная полиция. Как всё изменилось. И как всё закончилось. Я снова затянулась, закрыв глаза, но образы от этого становились только ярче. Тела среди папоротника. Неподвижные. Вечные. Шаги. Негромкие, чёткие, без суеты. Я узнала бы их из тысячи. Они остановились прямо за мной, и я почувствовала его присутствие спиной — плотное, незримое давление. — И снова это вонючее дерьмо, — его голос прозвучал прямо над моей головой, низкий и хриплый от усталости. В нём не было обычной раздражённой резкости. Была только плоская, безжизненная констатация. — Это помогает, — тихо ответила я, не оборачиваясь. — Хоть как-то… заглушает. Иначе невыносимо жить. Наступила пауза. Длинная. Я слышала, как он дышит — ровно, но как-то слишком осознанно, будто каждый вдох давался с усилием. Потом он прошептал. Так тихо, что слова почти потерялись в шелесте ночного ветра, но я поймала их краем уха, и они обожгли сильнее пламени: — Мне тоже больно. Я медленно обернулась и подняла на него взгляд. Он стоял, опираясь плечом о косяк двери, его фигура вырисовывалась тёмным силуэтом на фоне тусклого света из коридора. Лунный свет падал на одну половину его лица, и я увидела в его глазах то же самое, что чувствовала сама. Не слёзы, нет. Леви не плакал. В его взгляде была опустошённая, выжженная равнина, по которой носился ледяной ветер ярости и скорби. Это зеркало моего собственного состояния было невыносимым и… спасительным одновременно. Я не думала. Рука сама потянулась к нему. Я взяла его руку — ту самую, что всего несколько часов назад держала клинки, перерезавшие мышцы чудовищу. Она была холодной, шершавой от мозолей. Мои пальцы сомкнулись вокруг его ладони, сжимая не в нежности, а в отчаянном, немом жесте: «Я здесь. Я понимаю. Мы в одной бездне». Он не отдернул руку. Не шелохнулся. Просто оставил её в моей, тяжёлую, настоящую. — Пойдём, — сказал он наконец, и в его голосе появилась твёрдая нота. — Почтим их. Как положено. Не в одиночку. Он повёл меня не в столовую, не в общую комнату. Он повёл меня в свой кабинет. Суровое, аскетичное помещение, где пахло старым деревом, кожей и чистотой. Он молча поставил на простой деревянный стол две глиняных кружки, достал заварник. Не алкоголь. Алкоголь был бы для других — для тех, кто хочет забыться. А мы с ним… Мы не хотели забывать. Мы хотели выпить эту боль до дна, осознанно, с открытыми глазами. Чай. Крепкий, терпкий, горький. Это был наш ритуал. Пока вода закипала, тишина висела между нами, но теперь она была не давящей, а общей. Я смотрела на пар, поднимающийся из носика заварника. — Леви, — начала я, и мой голос прозвучал хрипло от дыма и непролитых слёз. — Эрвин… Он знал? Знал, что мы можем столкнуться с… с таким? С осознанным титаном? Леви, стоя у стола и глядя в стену, коротко кивнул. — На это и был расчёт. — Он налил кипяток в заварник. — Он считает, что осознанному титану Йегер зачем-то нужен. Живым. Иначе она бы просто раздавила его там. Мысли в моей голове, туманные от горя, начали выстраиваться в чудовищную, но логичную цепь. — Значит… Колоссальный. Бронированный. — Я произнесла эти имена тихо, как проклятие. — Они тоже… люди в телах титанов. Так? — Скорее всего. Один короткий ответ. Но его было достаточно. В груди, рядом с болью от потери Петры и других, вспыхнуло старое, знакомое пламя. Ярость. Не слепая, а холодная, целенаправленная. — Тогда я найду его, — прошептала я, глядя на тёмную поверхность чая в своей кружке, как в оракул. — Бронированного. Чего бы мне это ни стоило. Найду и убью. Как он убил мою семью в Шиганшине. Леви ничего не сказал. Он просто поставил передо мной кружку и сел напротив. Мы пили молча. Горький напиток обжигал губы, но внутренний холод был сильнее. Затем я снова заговорила, но голос дрогнул, выдавая мою слабость. — Я не могу поверить… Только вернулась… и потеряла их всех. Петру, Оруо, Гюнтера… Эрда… Словно я принесла с собой беду. Он не ответил словами. Он встал, обошёл стол и просто… обнял меня. Не как любовник, стремящийся к близости. Как соратник. Как единственный человек на всей этой проклятой земле, который понимал вес этой потери до грамма. Его объятие было крепким, почти грубым, лишённым намёка на утешение. Оно было констатацией факта: мы уцелели. Нас двое. И нам нести это дальше. Я замерла на секунду, а потом мои руки сами обвили его спину. Я прижалась к нему, уткнувшись лицом в место между плечом и шеей, где грубая ткань его рубашки пахла свежестью и… им. Я слушала. Под щекой чувствовался ровный, сильный стук его сердца. Удар. Удар. Удар. Ритм жизни, который, вопреки всему, продолжался. В этой близости после стольких лет было что-то необычное, почти сюрреалистичное. Неловкое и в то же время — единственно правильное в эту ночь. — Спасибо, — прошептала я ему в шею, и голос окончательно сорвался, став глухим и влажным. — Что сейчас… я не одна в этом. Он наклонил голову, и его губы почти коснулись моих волос. Он сказал что-то. Сказал так тихо, так сдавленно, будто слова рвались против его воли, будто он надеялся, что шум крови в ушах заглушит их: — Я не дам тебе больше быть одной. Я услышала. Каждое слово. Они упали в тишину кабинета, как раскалённые угли, и прожигали дыру прямо в груди. «Не даст? Но как?» Горькая, тоскливая волна накатила на меня с такой силой, что я чуть не задохнулась. Он не даст. Но что он может дать после всего? После того, как я сбежала, бросила его, исчезла из его жизни, оставив одну лишь пустоту и, наверное, обиду? Между нами лежали не просто годы. Лежала пустыня моего предательства, его, вероятно, непрощённой боли и горы трупов наших общих друзей. Вернуть то, что было, было невозможно. Это знали мы оба. Его слова были не обещанием будущего. Они были констатацией настоящего — одинокой битвы со скорбью, которую он теперь предлагал вести плечом к плечу. От этого осознания стало ещё больнее и… ещё теплее от его близости. Противоречивое, разрывающее чувство. И я, не в силах противостоять ни боли, ни этому мимолётному теплу, вжалась в него ещё сильнее, будто пытаясь пролезть сквозь кожу и мышцы, спрятаться в самом стуке его сердца, чтобы не слышать ни его слов, ни голоса собственной тоски. Пусть завтра будет стыдно. Пусть это неправильно. Но в эту нескончаемую ночь первых часов без них, он был здесь. И это было единственное, что ещё хоть как-то удерживало меня от полного распада.