Крылья свободы

~Рейна~

Кабинет Эрвина, всегда пахнущий старыми книгами, воском для мебели и холодным расчетом, сегодня казался герметично запечатанной ловушкой. Воздух был густым, почти вязким, насыщенным тишиной, которая звенела в ушах громче любого крика. Я сидела, стараясь не выдавать внутреннего напряжения, сцепив ладони на коленях так, что ногти впивались в кожу сквозь ткань брюк. Взгляд мой был прикован к Эрвину, стоявшему во главе стола, но краем глаза я видела остальных. Ханджи, обычно непоседливую, сейчас замершую с пером в руке, ее взгляд был острым и лишенным привычного блеска. Леви — стена из плоти и костей — стоял у книжного шкафа, его присутствие ощущалось как физическое давление, тяжелый, оценивающий взгляд скользил по мне, будто ища трещину в броне. Армин, Микаса, Эрен, Жан — их молодые лица были бледными масками, на которые уже легла тень грядущей беды. Эрвин начал говорить. Его голос, ровный и неумолимый, как течение ледяной реки, обрисовывал новую, пугающую реальность. Власти хотят отнять Эрена. Признать провалом последнюю экспедицию. Слова «не справились с возложенной задачей» жгли, как пощечина. В груди зашевелился холодный червь страха — не за себя, а за этого мальчишку, за наш единственный лучший шанс. А потом прозвучало это «но». Маленькое слово, за которым зияла пропасть. «По пути в столицу… Стохес… предположение Армина… Женская особь…» В комнате повисло всеобщее оцепенение, нарушаемое лишь тяжелым дыханием Эрена. Женская особь. Та самая. Грациозный, смертоносный кошмар из леса, с кристаллическими глазами, в которых жил разум. Та, что утащила Эрена и… — С чего вы взяли, что она в Стохесе? — мой собственный голос прозвучал резко, перебив нарастающий гул в моей голове. Я цеплялась за логику, как утопающий за соломинку. — И кто… кто она? Эрвин медленно повернул ко мне голову. Его ледяные голубые глаза, обычно скрывающие бездну стратегий, сейчас несли в себе что-то тяжелое, почти… сожаление. Предупреждение. — Это бывший член 104-го кадетского корпуса. Сейчас служит в Военной Полиции. В груди что-то резко и болезненно сжалось. Сердце будто споткнулось на ровном месте и замерло, а затем рванулось в бешеном, хаотичном галопе, отдаваясь глухим стуком в висках. Кровь отхлынула от лица, оставив после себя ледяную пустоту. Нет. Не может быть. Мозг, отказываясь понимать, лихорадочно проносился по списку знакомых лиц, по тем, кто ушел в синие мундиры. И с неумолимой, кошмарной ясностью останавливался. На одном-единственном. На самом невозможном. На самом невыносимом. Я яростно, почти физически, отшвырнула эту мысль. Нет. Ошибка в расчетах Армина. Путаница. Рядом крикнул Эрен. Его лицо исказилось, в глазах была буря недоверия и зарождающегося кошмара. Он тоже почуял. Он тоже догадался, на кого нам только что намекнули. — Назовите имя! Эрвин смотрит на него, потом его взгляд, весомый и неумолимый, скользит по каждому из нас, фиксируя реакцию. Пауза тянулась мучительной вечностью, упакованной в несколько секунд тишины, звонкой, как надтреснувший колокол. — Энни Леонхарт. Мир не просто перевернулся. Он рассыпался. Разбился на миллион острых осколков, каждый из которых вонзался в кожу, в разум, в самое сердце. Пол ушел из-под ног. Я вскочила, не контролируя тело, стул с грохотом упал за спиной. В ушах — оглушительный белый шум, заглушающий всё. Воздух перестал поступать в легкие, горло сжалось. Я стояла, и все глаза в комнате были прикованы ко мне. Взгляд Ханджи, полный шока и вопроса. Взгляд Армина — аналитический, но и виноватый. Взгляд Жана — растерянный. Взгляд Микасы — обострившийся до предела, в нем замерла ярость. И взгляд Леви из угла — тяжелый, пронзительный, сканирующий, будто ищущий скрытую трещину, улику, тень вины. — Вагнер. — Голос Эрвина доносился сквозь вату в моих ушах, будто из глубокого колодца. — Вы знали? «Знала?» Я замотала головой, движения были резкими, судорожными, будто отряхивались от невидимых оков. Слова с трудом пробивались через сжатое, пересохшее горло. — Нет… Это… Это невозможно. Ошибка. Энни… Она жила со мной. Пять лет. — Голос предательски дрогнул. — Я бы… Я бы заметила. Я бы знала! Рядом вскочил с места Эрен, его кулаки сжались. — Энни? Она не могла! Она хотела в Полицию! Она… Она нормальная! — Именно это мы и проверим, — голос Эрвина резал, как отточенная сталь, возвращая нас в жестокую плоскость реальности, где не было места личным чувствам. — Если Энни Леонхарт и правда Женская особь, мы должны поймать её. Или у человечества не останется шансов на победу. Я опустила взгляд на свои руки, лежащие на столе. Они дрожали. Мелко, предательски, неконтролируемо, будто жили собственной, отчаянной жизнью. Я попыталась сжать их в кулаки, чтобы скрыть дрожь, но это лишь заставило ее пройти волной по всему телу, от кончиков пальцев до сведенных челюстей. Внутри бушевал хаос. Отрицание, яростное и слепое. Ужас, леденящий душу. И поднимающаяся с самого дна темная, мучительная догадка, которая начала раскалывать фундамент моей памяти, пересматривая каждую улыбку, каждое молчание, каждый взгляд той, кого я считала своей сестрой.

Эрвин отдал приказ об окончании совета, и комната начала пустеть. Шаги, тихие, нерешительные, потом быстрые — все уходили, унося с собой шок, недоумение и тяжелые взгляды, которые еще секунду назад впивались в меня. Я слышала, как скрипнула дверь, как затихли голоса в коридоре. Но я не могла пошевелиться. Я все еще стояла, упираясь ладонями в холодную поверхность стола, будто он один удерживал меня от падения в бездну, что внезапно разверзлась под ногами. «Энни Леонхарт». Имя звенело в тишине моего черепа, как набат. Оно било по нервам, отзывалось физической тошнотой где-то под ложечкой. — Садись, Рейна. Голос Эрвина прозвучал не как приказ, а как констатация. Я механически повиновалась, опускаясь на стул напротив него. Мое тело казалось чужим, тяжелым и непослушным. Я была в прострации. Зрение затуманилось, звуки доносились будто из-под воды. Я видела его — его мощную фигуру за столом, его сложенные руки, его пронзительный, аналитический взгляд, который сейчас изучал не карту, а меня. Но это все было без красок, без смысла. Из угла зрения я заметила движение. Леви. Он не ушел. Он замер у двери, его поза была напряжена, кулаки сжаты. Его взгляд, обычно такой ледяной, сейчас пылал чем-то невыразимым — тревогой, яростью, требованием. Он порывался остаться. Защитить? Контролировать? Я не знала. Но Эрвин был неумолим. — Леви. Все. Без исключений должны уйти. Его голос не оставлял пространства для споров. Леви задержался еще на секунду, его глаза встретились с моими. Быстрый, почти невидимый взгляд, а затем он резко развернулся и вышел, прикрыв дверь с тихим, но окончательным щелчком. Мы остались одни. Тишина сгустилась, стала осязаемой, давящей. — Рейна, — Эрвин повторил мое имя, заставляя сосредоточиться. — Послушай меня внимательно. Я должен спросить. И ты должна ответить честно, отбросив всё. Точно ли в ее поведении за все эти годы не было ничего? Ни одной странности, ни одной детали, которая сейчас, оглядываясь назад, могла бы показаться подозрительной? Я сжала веки, пытаясь прорваться сквозь вату шока, забившую голову. Пять лет. Тысячи дней. Завтраки, тренировки, тихие вечера, ее молчаливое присутствие, редкие улыбки, которые я так ценила… Все это всплывало яркими, теплыми кадрами, но они тут же натыкались на ледяную стену того, что я только что услышала. «Нет. Нет, не было. Она была просто… Энни. Замкнутой, сильной, иногда странной, но…» И тут, как нож, разрезающий полотно воспоминаний, пронесся образ. Не сейчас, не вчера. Пять лет назад. Мы тогда только начали жить в училище. Она вернулась от друзей из Троста. Тогда я не задумывалась, что это были за друзья. Она спрашивала у меня про Кенни Аккермана, пыталась узнать о нем больше от Рика, но, не добравшись до правды, забыла о нем и больше никогда не вспоминала. Я открыла глаза. Голос мой прозвучал хрипло, неуверенно. — Кенни… Кенни Аккермана. Она его искала. Тогда, в самом начале. Спрашивала, знаю ли я, где он. На лице Эрвина промелькнула тень. Он нахмурился. — Наемного убийцу? Зачем он мог понадобиться девочке-сироте? — Она говорила… — я выдохнула, пытаясь вытащить из памяти те давние, стертые временем слова, — говорила, что, возможно, он ее… родственник. Что-то вроде того. Я не придала значения. Подумала, что это бред травмированного ребенка, который ищет хоть какую-то связь с этим миром. Я говорила быстро, с жаром, пытаясь убедить его и, в первую очередь, себя. Это же было логично! Совершенно логично! — Потом она стала кадетом, — продолжала я, голос набирал силу от отчаяния. — И все. Она никуда не отлучалась. Всегда была на виду. На занятиях, на тренировках, со мной. Она была… Она была просто одной из нас. Просто одной из нас. Моей девочкой. Которая доверяла мне свои детские страхи (или те, что она считала нужным показать?). Которая засыпала рядом в плохие ночи. Которая говорила «люблю тебя» и, казалось, вкладывала в эти слова всю свою хрупкую, спрятанную ото всех душу. И тогда, медленно, неумолимо, как лед, нарастающий на стекле, пришло осознание. Не догадка, а холодный, тяжелый камень истины, который начал давить на грудь, вытесняя воздух. «Если это была правда…» Если та самая Женская особь с нечеловеческой грацией, что сражалась с нами в лесу, смотрела на меня своими огромными синими глазами, в которых мелькнуло что-то знакомое… Если это она… «То… То она не просто враг. Она не просто «титан». Она — убийца». Мои мысли, сбитые, испуганные, рванулись к самым свежим, самым кровавым воспоминаниям. К лесу. К поляне, усеянной телами в зеленых плащах. К Петре, с ее доброй улыбкой, теперь навеки застывшей. К Гюнтеру, к Оруо… К Эрду. Она перебила их. Всех. Моих друзей. Моих товарищей. Людей, с которыми я делила хлеб и опасность, смех и горе. Их кровь, их последние вздохи — на ее совести. На руках той самой девочки, которую я укрывала одеялом, которую лечила от простуд, чьи слезы вытирала. Боль, которая пронзила сердце в следующее мгновение, была почти физической. Острая, режущая, как будто мне воткнули раскаленный клинок между ребер и провернули. Я вскрикнула — коротко, беззвучно, больше это было похоже на стон. Руки, лежавшие на столе, задрожали с новой, унизительной силой. Я попыталась схватить себя за запястья, чтобы остановить эту дрожь, но это не помогало. Это было изнутри. Из самой глубины, где только что рухнул и рассыпался в прах целый мир. Эрвин наблюдал за мной. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах читалась тяжесть, которую нес и он. Он встал, обошел стол и остановился рядом. Затем его большая, твердая рука легла мне на плечо. Прикосновение было не утешительным, а якорем. Оно прижимало меня к реальности, к этому стулу, не давая провалиться в черную пустоту, звавшую изнутри. — Есть еще шанс, — сказал он, и его голос прозвучал тише, но от этого не менее весомо, — что мы ошибаемся. Что Армин неправ. Что это цепь совпадений. Я подняла на него взгляд, ловя эту соломинку, этот призрачный луч. «Да. Ошибка. Должна быть ошибка…» Но он не дал надежде закрепиться. Его голос стал жестче, вернувшись к тону командующего, принимающего самое тяжелое решение. — Но если мы правы… — он сделал паузу, давая каждому следующему слову обрести смертельный вес, — то у Эрена. И у всего человечества. Не будет другого выхода. Никакого, если мы не поймаем ее. Его рука сжала мое плечо, а потом отпустила. Он вернулся на свое место. Приговор был вынесен. Шанс — один на миллион. И долг — железный и неумолимый. А я сидела, раздавленная между молотом этой чудовищной возможности и наковальней осознания того, что даже надеяться на ошибку — уже было предательством по отношению к тем, кто уже погиб. К Петре. Ко всем.

***

~Леви~

Стена в коридоре была холодной и шершавой под моей ладонью. Я прислонился к ней, не в силах уйти далеко. Скрещенные руки на груди не были позой ожидания — это был панцирь, сдерживающий всё, что клокотало внутри после слов Эрвина. После ее реакции. Дверь в кабинет была закрыта, но я слышал приглушенные голоса, а затем — гробовую тишину. Каждая секунда ожидания натягивала нервы как струны. Мысли, отточенные и беспощадные, крутились вокруг одного имени: Энни Леонхарт. И вокруг другого: Рейна Вагнер. Пять лет. Она жила с этой… тварью. Воспитывала ее. Любила, черт возьми, это было видно невооруженным глазом по тому, как она с ней прощалась, по той боли, что была в ее глазах сейчас. А Петра? Эрд? Гюнтер? Оруо? Их тела еще не остыли, пар от их крови, возможно, еще висят в том проклятом лесу. И та, что разорвала их, спала под одним с ней одеялом, ела с одного стола. Ярость была холодной и тихой. Она не бурлила, а застывала внутри, как лед, тяжелый и острый. Она была направлена не только на Леонхарт. Она была направлена и на нее. На Рейну. За слепоту. За то, что впустила волка в овчарню и даже не почуяла запаха крови. А может… Может, почуяла? Вопрос, гадкий и неумолимый, начал точить изнутри. Она сбежала из Корпуса. Вернулась неожиданно. А теперь выясняется, что все эти годы с ней была шпионка, титан. Слишком много совпадений. Слишком удобно. Дверь скрипнула. Я не шевельнулся, только глаза впились в выходящую фигуру. Рейна вышла. Она не шла — ее вынесло течением, будто после кораблекрушения. Лицо было мертвенно-бледным, маской из воска, по которой ничего нельзя было прочитать. Но глаза… Глаза были пустыми. В них плавала та самая прострация, что была у нее в кабинете. И что-то еще — трещина. Глубокая, только что образовавшаяся. Она прошла мимо, не видя меня, не видя ничего. Именно это, эта полная отрешенность, и заставило меня сорваться с места. Она не имела права. Не имела права на такой шок, на такую боль, когда подозрение висело в воздухе тяжелым, удушающим облаком. Я шагнул из тени, перегородив ей путь. Блокируя отступление. Она вздрогнула, подняла на меня взгляд. Пустота в ее глазах на секунду колыхнулась, сменившись растерянностью, а затем — пониманием. Пониманием моего взгляда. — Знала? — вырвалось у меня. Слово прозвучало не как вопрос, а как обвинение. Тихое, шипящее, напитанное всей накопившейся яростью и болью за свой отряд. Я не спрашивал. Я констатировал подозрение, вкладывая в один слог весь лед, что скопился внутри за эти минуты. Ее лицо исказилось. Не от страха. От чего-то другого. Сначала — ошеломление, будто я ударил ее физически. Потом — медленно, как лава, выползающая из жерла, — ярость. Такая чистая, такая необузданная, что даже мне стало не по себе. Она вся сжалась, а потом рванулась ко мне, сметая ту дистанцию, что я старался держать. — Если бы я ЗНАЛА, — она прошипела, и в ее голосе было столько огня, что, кажется, воздух вокруг затрещал, — я бы ВРАЛА? Покрывала МОНСТРА, который разорвал Петру? Перебил наш отряд? — Каждое слово было ударом молота. Ее глаза горели, в них не было и тени той пустоты, что была секунду назад. Только боль, превращенная в праведный гнев. — Я ВСЕГДА была на стороне людей, Леви! ВСЕГДА! И сейчас я на их стороне! Ее искренность была ослепительной. И от этого становилось только больнее. Потому что это значило, что ее слепота была настоящей. А настоящая слепота такого масштаба казалась мне почти преступной. Ярость, ищущая выход, нашла новую щель. — Как можно было жить с ней пять лет и ничего не заметить? — выпалил я, и мой голос прозвучал резче, жестче, чем я планировал. Вопрос был не тактическим. Он был личным. Горьким. В нем звучало: «Как ты могла быть такой слепой, когда я… когда мы…». Звучало бессилие и желание причинить боль в ответ на свою собственную. Это был перебор. Я увидел это по тому, как ее глаза расширились, наполнившись не просто яростью, а чем-то диким, оскорбленным до глубины души. Ее рука взметнулась быстрее, чем я успел среагировать. Я даже не подумал, что она посмеет. Щелчок ладони по щеке прозвучал в тишине коридора сухо и громко, как выстрел. Удар был сильным, отдача прошла по всей ее руке, заставив ее дёрнуться. Я не отпрянул. Просто замер. Ощущение было странным — сначала давление, потом резкая, жгучая боль, быстро сменившаяся онемением, а затем — медленно нарастающее тепло, разливающееся по коже. — Я НЕ СКРЫВАЛА БЫ ТАКОЕ! — закричала она мне в лицо, и в этом крике уже была не только ярость, но и надрыв, слезы, которых не было видно. — УЧИТЫВАЯ, ЧТО ОНА МОГЛА УБИТЬ ИХ ВСЕХ! Она отшатнулась, посмотрела на свою руку, потом на мое лицо, на которое, я знал, уже ложилось красное, отчётливое пятно. В ее глазах промелькнул ужас — не от содеянного, а от осознания, что она перешла черту, которую между нами не переходил никто и никогда. Даже в самые яростные ссоры. Она развернулась и почти побежала, её шаги отдавались быстрым, сбившимся стуком по каменному полу, пока не затихли вдали. Я остался стоять. Рука медленно поднялась, прикоснулась к щеке. Кожа горела под пальцами. Ощущение было сюрреалистичным. Никто. Никто не смел. Даже в Подземном городе, даже в самые грязные драки… А она посмела. Но странным образом ярость, что кипела во мне секунду назад, куда-то ушла. Осталась только тяжесть. Глухая, давящая тяжесть где-то в районе грудной клетки. Я смотрел в темноту коридора, где она скрылась. «Вряд ли». Мысль пронеслась четко и холодно, отсекая все лишнее. «Вряд ли человек, который знал… который скрывал… отреагировал бы так». Ее ярость была слишком настоящей. Ее боль — слишком сырой и неуправляемой. Это не была игра. Это был слом. Слом человека, который только что узнал, что самое дорогое, что у него было за последние пять лет, возможно, было чудовищной, кровавой ложью. И что эта ложь стоит жизней его друзей. Я опустил руку. Жар на щеке напоминал о её отчаянной силе. О том, что я, сам того не желая, ткнул её в самое больное место, когда она и так уже истекала кровью. Я хотел найти виноватого. Хотел, чтобы эта невыносимая боль за отряд имела какое-то лицо, на которое можно было бы обрушить весь гнев. И обрушил на неё. «Как можно было не заметить?» — мой собственный вопрос эхом отдался в тишине. А как я мог не заметить, что делаю ей только больнее? Я повернулся и медленно пошел в противоположную сторону, в темноту коридора, чувствуя, как тяжесть на душе становится почти физической ношей. Красное пятно на щеке пульсировало, но боль внутри была глубже и тупее. Сегодня я потерял не только отряд. Сегодня я, кажется, нанес удар по тому хрупкому, едва начавшему прорастать мосту между нами, который и так висел над пропастью. И теперь он трещал по швам.

***

~Рейна~

Стохес. Два дня спустя. Стохес встретил нас тишиной, неестественной и давящей. Воздух был прохладным, пах пылью и страхом. Мы, как тени, затаились в укрытиях вокруг входа в подземелье — грязного, темного рва, который должен был стать ловушкой. У меня во рту пересохло, каждый вдох отдавался звоном в ушах. Я сидела на корточках в развалинах дома, не видя ничего, кроме этого входа, этого куска темноты, который должен был поглотить правду. Или ложь. Я молилась всем, кого только могла вспомнить, чтобы это была ложь. Чтобы Армин ошибся. Чтобы Эрвин ошибся. Чтобы мир не был настолько жесток. И вот они пришли. Эрен, Армин, Микаса… и она. Энни. Увидев ее, сердце рванулось к горлу, а потом сжалось ледяными тисками. Она шла своей привычной, немного сонной походкой, лицо было привычной бесстрастной маской. Моя девочка. Та самая, что спала, прижавшись ко мне в холодные ночи, что смущенно улыбалась, когда я хвалила ее за успехи, что шептала «люблю тебя» с такой неуверенной нежностью. Нет. Это не может быть правдой. Это не она. Не может быть. Я слышала, как Армин говорит что-то, предлагая спуститься. Видела, как Энни качает головой. Отказывается. И тогда она засмеялась. Звук был ледяным, чужим, таким, которого я никогда от нее не слышала. Он скользнул по коже, как лезвие. «Так и знала, что ты догадался, Армин». И ее рука вскинулась. На пальце блеснуло что-то металлическое. Кольцо. Время замедлилось. Кольцо. Обычное, ничем не примечательное. Но оно было там. На ее руке. И я вдруг вспомнила отчетливо, как никогда не видела на ней украшений. Никогда. За пять лет. И этот жест, это движение руки с этим кольцом… Это был сигнал. Это было оружие. Из других укрытий бросились наши люди, одетые в гражданское. Они летели, чтобы обездвижить ее, надеть наручники, предотвратить… Но было уже поздно. Вспышка была ослепительной. Грохот — оглушающим. Воздух вздыбился, сбивая с ног, засыпая глаза пылью и осколками. И из этого хаоса, из клубов пара и обломков камня, она выросла. Огромная. Совершенная. Чуждая. Женская особь. Мой мир не просто рухнул. Он взорвался изнутри. Всё, что было в нем теплого, светлого, что было связано с последними пятью годами моей жизни — любовь, забота, надежда, тихие радости, чувство нужности кому-то, которое я впервые после смерти родных испытала с ней, — всё это разом превратилось в пыль. В ядовитую, едкую пыль, которая забила легкие и выжгла душу дотла. Я стояла, не чувствуя тела, глядя на это чудовище, и в голове была только одна пульсирующая мысль: «Всё это время. Всё это время она врала. Каждое слово. Каждая улыбка. Каждая слеза. Ложь. Сплошная, отвратительная, хищная ложь». Опустошение длилось долю секунды. А потом его вытеснила, выжгла, сожрала ЯРОСТЬ. Такая всепоглощающая, такая первобытная, что я закричала. Не словом, а воплем из самой глубины разорванной души. — НАПАДАЙ! ВСЕ! НА ЭТОГО ТИТАНА! Я рванулась вперед первой. Мои клинки жаждали ее плоти, ее крови. Я летела к шее, к тому месту, где должен был скрываться ее настоящий облик. Мои лезвия свистели в воздухе, заряженные всей болью предательства. Я видела свою цель, видела кожу, и уже почти чувствовала, как сталь вонзится в нее. И на моих глазах кожа на ее шее… изменилась. Она не просто затвердела. Она преобразилась, покрылась мерцающим, абсолютно гладким, непроницаемым кристаллическим панцирем. Мои клинки, ударившись о него, издали высокий, визгливый звук и сломались, как стеклянные палочки, разлетевшись блестящей крошкой. Ударная волна отбросила меня назад, оглушив не только физически, но и морально. Она… она была готова. Она знала наши приемы. Защитила себя. Но мы не сдавались. Мы, как рои разъярённых ос, бросались на неё со всех сторон. Я хватала новые клинки и снова лезла в бой, не думая, не планируя, только атакуя и рубя. И я видела, как она убивает. Одно точное, быстрое, безжалостное движение её гигантской руки — и ещё один зелёный плащ, ещё одно лицо, ещё одна жизнь обрывались с хрустом костей и коротким криком. Каждая смерть была новым ножом в моём сердце. Это она убивала их. Она. Энни. Где-то в стороне не было вспышки превращения Эрена. С ним что-то не так. А она, воспользовавшись моментом, обрушила всю свою чудовищную силу на свод подземелья. Каменная глыба рухнула, и оттуда, как фурия, вылетела Микаса, её лицо было искажено чистейшей ненавистью. — ЭННИ, ВСЁ КОНЧЕНО! — закричала я, уворачиваясь от удара, и в этот миг увидела, как она сжимает в пальцах хрипящего разведчика, пытаясь раздавить. Без мысли, на чистом рефлексе, я спикировала, и мои клинки сверкнули, отсекая те самые гигантские пальцы. Разведчик упал, а я зависла прямо перед её лицом. И она увидела меня. Ее огромный синий глаз, холодный и разумный, встретился с моим. И в нем… В нем на миг не было ни злобы, ни ярости. Только глубокая, бездонная печаль. Та самая печаль, что иногда мелькала в глазах моей Энни, когда она думала, что я не вижу. Этот взгляд ударил сильнее любого кристалла. Это была она. Настоящая. И она печалилась. Потом она развернулась и побежала, ломая дома на своем пути. Микаса и я — два отражения одной и той же боли, одной и той же ярости — бросились за ней. Наш бой был адским танцем. Я выключила голову полностью. Не было мыслей, не было сомнений, не было даже боли от полученных ударов. Была только ярость, выкованная из предательства, холодная и смертоносная, как мои клинки. Я наносила удары, отскакивала, снова атаковала, прикрывала тылы Микасе, чувствуя, как мы на какую-то долю начинаем понимать ритм друг друга в этом безумии. Я била за каждый обман. За каждую ложную улыбку. За Петру. За Эрда. За все. И в самый разгар этой ярости, когда казалось, что мы хоть как-то можем ее сдержать, случилось это. Ее рука, быстрая как молния, не для удара, а для захвата, поймала один из моих тросов УПМ. Я почувствовала рывок — чудовищный, нечеловеческий. Моё тело стало марионеткой. Я не успела даже перевести дух, как меня, как пушинку, швырнуло в бок, в стену трехэтажного дома. Удар. Вселенная взорвалась болью. Звон в ушах. Темнеющая пелена перед глазами. Я, отскакивая от стены, в последнем миге ясности увидела, как другая тень — Микаса — тоже беспомощно падает с неба, сбитая чудовищным ударом. Потом небо, земля и стены смешались в темный, беззвучный вихрь, который накрыл меня с головой, унося прочь от боли, от ярости, от невыносимой правды.

***

Сознание возвращалось медленно и неохотно, пробиваясь сквозь толщу боли и оглушающей тишины. Сначала я почувствовала вкус пыли и крови на губах. Потом — острую, пульсирующую ломоту во всем теле. Я лежала лицом вниз на груде острых обломков и штукатурки. Дышать было больно. В ушах стоял высокий, назойливый звон, но сквозь него пробивалась та самая тишина. Не мирная. Гробовая. Мертвая. Такая, что налипает на кожу после катастрофы, когда все крики уже отзвучали. Я застонала, пытаясь пошевелиться. Каждый мускул кричал в ответ. Открыв глаза, я увидела лишь серую пыль на камнях перед своим лицом. «Где Микаса?» Я с трудом подняла голову, осматривая развороченную улицу. Ее нигде не было. Только руины, дым и эта всепоглощающая, давящая тишина. Одиночество, острое и леденящее, пронзило меня, смешавшись с болью. Шатаясь, как пьяная, я поднялась на ноги. Мир качнулся, закружился. Я оперлась о остатки стены, чувствуя, как подкашиваются колени. Перед глазами проплывали картины боя — вспышки клинков, огромная фигура, ужасающая легкость, с которой она убивала. И ее печальные глаза. Я побрела по улице, не зная куда. Ноги сами несли меня, обходя груды кирпича и темные пятна на камнях, в которые я не хотела вглядываться. Разрушение было повсюду. Стохес, тихий городок, превратился в преддверие ада. И я была его частью. Я привела сюда этот ад. Нет. Она. Она привела. И тогда я услышала. Сначала это был отдаленный гул, похожий на раскат грома. Кто-то взрывал что-то взрывчаткой. Адреналин, горький и спасительный, вновь ударил в кровь, оттесняя боль на второй план. Я запустила УПМ. Механизм отозвался хриплым, надсаженным шипением — баллоны были почти пусты, коробка погнута. Но этого хватило. Я оттолкнулась от земли и, едва управляя полетом, понеслась на звук, петляя между уцелевшими домами. Грохот привел меня на центральную площадь. Картина, открывшаяся мне, была сюрреалистичной. На площади столпились люди. Зеленые плащи разведчиков, синие мундиры военной полиции. Все стояли, образуя широкое кольцо, и смотрели в центр. Не дрались. Не кричали. Просто смотрели. В воздухе висело оцепенение. Я приземлилась на краю толпы, едва удержав равновесие. И увидела Его. Посреди площади, как чудовищный, неправильный алтарь, стоял кристалл. Огромный, многогранный, он переливал тусклым внутренним светом, отражая зарево пожаров. Он был совершенным. И абсолютно чуждым. А внутри… Внутри, в позе спящего эмбриона, свернувшись в клубок, спала она. Энни. Моя Энни. Ее лицо было спокойным, безмятежным, словно она просто уснула после долгого дня. Белые волосы обрамляли щеки. Она выглядела так хрупко, так беззащитно в своей прозрачной тюрьме. Что-то внутри меня, последний оплот надежды, с треском рухнул. До этого мгновения где-то в самом глухом углу души теплилась безумная мысль: может, это не она. Может, ошибка. Теперь эта мысль умерла. Это была она. И она не просто сбежала. Она спряталась. Запечатала себя от нас. От меня. Я не помню, как прошла сквозь толпу. Я расталкивала людей, не видя их лиц, не слыша возгласов. Мое внимание было приковано только к кристаллу. Я остановилась в пяти шагах от него. Дыхание перехватило. Я уставилась на это застывшее лицо, пытаясь найти в нем следы монстра, титана, убийцы. Но видела только девочку. Ту самую девочку... — Почему… — мой голос прозвучал хрипло, едва слышно. Я обернулась, ища кого-то, кто мог бы ответить. Взгляд упал на Жана. Он стоял ближе других, его лицо было бледным, в глазах — шок и усталость. — Почему ее не достали? Он покачал головой, беззвучно открывая и закрывая рот, прежде чем выдавить слова: — Не можем… Клинки не берут. Взрывчатка… тоже. Он… он неразрушим. Неразрушим. Она была готова. Ко всему. К провалу, к разоблачению, к погоне. У нее был план на случай провала. У неё всегда был план. Пять лет лжи были частью плана. Наши жизни, наши смерти — частью плана. Моя любовь… Ярость. Она пришла не волной, а взрывом. Белой, ослепляющей, всесжигающей ненавистью, которая выжгла остатки боли, страха, растерянности. Она превратила меня в живое оружие. Я не думала. Я рванула вперед, выхватив последние целые клинки. С размаху, вложив в удар всю силу отчаяния и обиды, я ударила по гладкой поверхности кристалла. — ВЫХОДИ! — мой крик сорвался, хриплый и разорванный. — ВЫХОДИ, ЭННИ, НЕМЕДЛЕННО! Клинки, встретив невероятно твердую преграду, издали пронзительный визг. По кристаллу не пошло ни царапины. Только мои руки отдались болью от отдачи. Бесполезно. Я замахнулась снова, слепая от ярости. — ВЫЛЕЗАЙ ОТТУДА И ПОСМОТРИ МНЕ В ГЛАЗА! ТРУСИХА! Второй удар. Третий. От лезвий летели искры, но кристалл оставался невредимым. Каждый удар был воплем моей разбитой души, попыткой пробиться сквозь эту стену ко лживой девочке внутри, заставить ее ответить. Почему? ЗА ЧТО? Сильные пальцы впились в мое плечо и грубо оттащили назад. — Хватит. Это бесполезно. Леви. Его голос был ровным, но в нем слышалась такая же усталая, беспомощная ярость, что бушевала во мне. Я вырвалась, обернулась к нему. Наши взгляды встретились. Я видела в его глазах не упрек, не злость на мою истерику. Я видела отражение своей собственной боли. Потерю. Горечь. И понимание полного, абсолютного поражения. По моему виску струилась кровь, попадая в глаз, но я даже не чувствовала этого. Он снова потянул меня, уже не так резко, но с непререкаемой силой. Я сопротивлялась, но в теле не осталось сил. Он оттащил меня от кристалла, и мои ноги подкосились. Я не упала — я рухнула на колени на окровавленную, засыпанную пылью мостовую. Руки беспомощно опустились. И я просто сидела. Сидела и смотрела. Смотрела на кристалл. На девочку внутри. На свое отражение, искаженное в его гранях — окровавленное, избитое, опустошенное. Внутри не осталось ничего. Ни ярости, ни боли, ни любви, ни ненависти. Только пустота. Глухая, бездонная, всепоглощающая пустота. Она была холоднее кристалла, прочнее любой брони. Она заполнила каждую трещину в моей душе, оставшуюся после сегодняшнего дня. Я проиграла. Не в бою. Я проиграла пять лет назад, когда впустила в свой дом и в свое сердце ту, что оказалась не девочкой, а идеальным, бесчувственным орудием. И теперь она спала, запертая в своем совершенном коконе, а я осталась снаружи. С разбитым сердцем, с кровью на руках и с ледяной, абсолютной пустотой вместо будущего. Тишина вокруг больше не была гробовой. Она была внутри меня. И она будет со мной всегда.