Крылья свободы

Сердце стучит где-то в висках, учащённо и гулко, заглушая даже тишину благопристойной улицы Митры. Я стою перед тяжёлой дверью из тёмного дерева, украшенной блестящей бронзовой фурнитурой. Запылённые сапоги, покрытые грязью и кровью, выглядят неуместно в этой обстановке роскоши. Внутри меня всё кричит: развернуться и уйти. Представить, что у меня нет брата, который мог стать частью той самой машины, пытавшейся уничтожить нас, разведчиков. Но я уже здесь. Рука поднимается, будто чужая. Пальцы сжимают холодную львиную голову дверного молотка. Глубокий вдох. В груди колет. Я стучу. Звук гулкий, торжественный, не подходящий для моей робкой надежды. Дверь открывается почти мгновенно, будто за ней кто-то стоял и ждал. На пороге – пожилой мужчина в безупречном чёрном фраке. Его лицо – маска вежливой отстранённости. Взгляд, быстрый и оценивающий, скользит по моей поношенной куртке, застёгнутой на все пуговицы, по простым сапогам, по лицу, на котором, как я чувствую, написаны все бури последних лет. — Чем могу помочь, сударыня? — Голос звучал ровно, без намека на подобострастие или интерес. В горле пересохло. Голос звучит хрипло и неестественно: — Я хотела бы видеть Лукаса Вагнера. Брови швейцара почти незаметно ползут вверх. — Прошу прощения, но хозяин в настоящее время весьма занят. Могу я передать ему что-нибудь? В его тоне не отказ, а констатация непреложного факта: такие, как я, не попадают в этот дом просто так. И от этого внутри закипает что-то знакомое, колючее, упрямое. Уголки моих губ сами собой поднимаются в улыбке, которая не имеет ничего общего с радостью. Холодная, лёгкая улыбка солдата, привыкшего, что его пытаются поставить на место. — Скажите, что его сестра настаивает. Уверена, для хозяина это будет… приятным сюрпризом. Глаза старика, такие же ясные и острые, несмотря на возраст, вдруг округляются. Маска трескается. Он снова, уже пристальнее, вглядывается в мои черты, ища сходство. Мгновение нерешительности — и он отступает, распахивая дверь шире. — Прошу. Пожалуйста, подождите здесь. Я немедленно доложу хозяину. Он исчезает в полумраке коридора, а я остаюсь одна в гигантском холле. И у меня перехватывает дыхание. Это не просто богатство. Это другая вселенная. Под ногами – мрамор, холодный и блестящий, с причудливыми прожилками, образующими какой-то узор. Сводчатый потолок теряется в высоте, и с него свисает чудовищных размеров хрустальная люстра, тысячи граней тихо звенят от сквозняка, ловя и дробя скупой свет из высоких окон. Мебель – тёмная, массивная, с позолотой на завитках ножек и подлокотниках. В воздухе витает тонкий, сложный аромат – воск, старое дерево, какая-то дорогая пыль и едва уловимый запах цветов из огромной вазы на столе. Никогда прежде я не видела ничего подобного — ни в картинах, ни в рассказах. Живое, осязаемое впечатление оказалось подавляющим. И вслед за изумлением в моём мозгу, привыкшем к подозрительности, возник ледяной вопрос: «Чем ты занимаешься, Люк? Как ты это сделал?» И тут, как грязное пятно на сияющем мраморе, всплыло надменное лицо Траут Карвен и её слова: «Он нам очень помог в этой миссии…» Королевская полиция. Снабжение. «Была ли его рука в тех цепях, что сковывали Эрена? В тех пулях, что летели в нас на улицах Троста?» Сердце сжимается в комок боли и страха. «Может, я зря пришла?» И тут – шорох, шаги наверху. Я поднимаю голову. На парадной лестнице, ведущей на второй этаж, застыла фигура. Он смотрит на меня, и на его лице – чистое, неподдельное изумление. Как будто он увидел приведение. «Люк». Время растягивается. Я жадно, за секунду, впитываю все детали. Он вырос. Возмужал. Его медные, вьющиеся волосы, такие же, как у матери, теперь аккуратно уложены. Над чувственным ртом, который я помню всегда улыбающимся, теперь аккуратные, ухоженные усы. Костюм – тёмно-серый, идеального кроя, сидит на нём как влитой. Но глаза… Его синие глаза, наши общие глаза, широко распахнуты. И в их уголках, там, где раньше были только смешинки, теперь залегли тонкие морщинки. Не от смеха. От чего-то другого. Он не идёт, а срывается с места. Спускается по лестнице почти бегом, позабыв о достоинстве и важности. В следующее мгновение его руки обхватывают меня. Объятие сильное, почти до хруста в костях. От него пахнет дорогим одеколоном, тонким табаком и чем-то неуловимо родным, отчего в горле встаёт ком. — Рей… — его шёпот горячий у моего уха. — Боже правый, Рей… Я слышал… мне говорили, что ты жива… но я не смел надеяться… Со всех сторон появляются лица – служанка с тряпкой в руке, молодой лакей. Они смотрят на эту сцену с неподдельным изумлением, нарушающую весь стройный порядок их мира. Люк не обращает на них внимания. Он отстраняется, держа меня за плечи, снова и снова вглядываясь, будто проверяя, не мираж ли я. — Я… не могу поверить, — наконец выдавливаю я из себя, и мой голос звучит сипло. — Что мой брат… здесь. В таком доме. — Я пытаюсь улыбнуться, но получается криво. — Я рада… что у тебя всё хорошо, Люк. — Пойдём, — произносит он, и его голос слегка дрожит. Он берёт меня за руку — его ладонь мягкая, без привычных мозолей, — и ведёт через холл, мимо удивлённых глаз, вглубь дома. Его кабинет — это крепость в своем роде. Тёмные полированные панели из дерева, массивный письменный стол, заваленный бумагами, высокие книжные шкафы. Воздух наполнен густым, сладковатым ароматом хорошего табака, кожи и старого пергамента. Он приглашает меня сесть в глубокое кожаное кресло напротив своего и садится сам. Воцаряется тишина. Глубокая, звенящая. В ней — восемь лет. Восемь лет молчания, одиночества, разных дорог в кромешной тьме. Неловкость давит грузом. Он смотрит на свои сцепленные пальцы, я — на узор ковра под ногами. Нужно сказать что-то. Я собираюсь с духом. — Я рада, что мы встретились, Люк. Он вздрагивает, будто очнувшись, и поднимает на меня взгляд. В его глазах – целая буря. — Рей… прости. Прости меня. Я… я не связывался. Не искал тебя. После всего… Я качаю головой, прерывая его, и на моих губах появляется горьковатая усмешка. — Не стоит. Я тоже тебя не искала. Мы… в расчете. Но он резко мотает головой, и его лицо омрачается настоящей, неподдельной болью. — Нет, не в расчете. У тебя была причина. Ты была там, в Шиганшине. Видела… — Он замолкает, хватая ртом воздух. — А я просто испугался. Убежал. С головой ушел в дела, деньги, в эту… — Он обводит рукой вокруг. — В эту позолоченную клетку. Мне нечего оправдываться перед тобой. Я струсил. Его слова падают прямо в душу, в самое больное место. Он не оправдывается. Он признаёт. И в этом признании я с ужасом узнаю саму себя. Мы оба бежали. Он — в активность, в накопление, в попытку построить новую, прочную жизнь поверх руин. Я — в одиночество, в самобичевание, в попытку забыться в воспитании детей. Мы были похожи больше, чем я думала. Два осколка одной разбитой вазы, укатившиеся в разные углы. — Ты… Ты следил за мной? — тихо спрашиваю я. Он кивает, и в его взгляде читается что-то похожее на стыд. — Всегда. Насколько мог. Знаю, что ты вернулась в Корпус. Знаю… знаю про твои дела. Гордился. И боялся за тебя каждый день. От этих слов внутри что-то сжимается, ноет, как незажившая рана. Он не забывал. Все эти годы, пока я вычёркивала его из своего сердца, считая, что легче не помнить, он помнил. И я была не права. Ужасно, чудовищно не права. — Нам не следовало отдаляться, — вырывается у меня, голос срывается на шёпот. — В тот момент… после… мы должны были держаться друг за друга. Мы всё, что у нас осталось, Люк. Мы – семья. Его глаза смягчаются, в них появляется та же, давно забытая мной теплота. Он протягивает руку через стол, и я кладу свою в его ладонь. Его пальцы сжимаются. — Ты почти не изменилась, если честно. Внутри, в глазах. Всё та же Рей, что могла за себя постоять во дворе, — произносит он, и в уголках его глаз появляются морщинки от улыбки. Я отвечаю ему тёплой, настоящей улыбкой, может, первой за этот разговор. — Слышал, вы скоро снова в бой, — меняет он тему, и в его голосе слышится деловая заинтересованность, но и тревога. — Возвращение Марии. Грандиозное дело. Я ловлю эту ноту. И решаюсь на выпад. — Без Эрена Йегера это было бы невозможно. Он на миг замирает, потом кивает слишком поспешно, отводя глаза к массивной пепельнице на столе. — Да… да, уникальный юноша. Настоящая надежда. Его уклончивость кричит громче слов. Я делаю следующий шаг, лёгкий, будто невзначай. — Кстати, ты, наверное, в курсе – его и молодую королеву не так давно похищали. Прямо из-под носа у Военной полиции. Наглое дело. Люк медленно поднимается и подходит к большому окну, которое выходит в сад. Он стоит спиной ко мне, его плечи напряжены. — Слышал. Говорили, это дело рук… Королевской полиции. И их покровителя. Рода Райсса. Истинного короля Стен. — А ты, брат… — мой голос звучит тихо, но чётко в тишине кабинета, — чем именно занимаешься? Как сумел построить… всё это? – Я обвожу рукой роскошный кабинет. Он оборачивается. Его лицо серьёзно, он смотрит мне прямо в глаза. — Поставки. Армейское обмундирование. Снаряжение. — Всей армии? — переспрашиваю я, и мой голос становится ещё тише. — В основном… полиции, — говорит он, не опуская взгляда. Никаких оправданий. Просто факт. Воздух между нами сгущается, становится тяжёлым. Я делаю последнее усилие. — Всей? — Всей, — шепчет он в ответ. — И ты знал? О планах Райсса? О том… зачем им был нужен Эрен и Хистория? Люк тяжело вздыхает. Он подходит к столу, достает из резной шкатулки длинную трубку и начинает неторопливо набивать её табаком, совершая привычные движения. Каждое его действие – это ритуал, который дает ему время. — Род Райсс, — наконец говорит он, не глядя на меня, — был вершиной пирамиды, Рей. А я… всего лишь винтиком у её подножия. Меня нанимали поставлять высококачественную кожу для ремней, прочную ткань для мундиров и иногда… необычное снаряжение. Знать больше? Знать, зачем им титан или королевская дочь? Это было бы опасно. Для бизнеса. Для жизни. Я делал только свою работу. Он подносит спичку к трубке, затягивается. Между нами поднимается облачко дыма. И тут происходит нечто странное: огромный камень, давивший на меня, внезапно исчезает. Я смотрю на него — на этого уставшего, взрослого мужчину с трубкой, в котором едва угадывается мой старший брат, — и верю ему. Без доказательств, без логики. Просто верю. Его глаза отражают не ложь, а ту же усталость от мира, ту же боль утраты, что и я. Он не монстр. Он просто пытался выжить, как и я. — Но теперь этой полиции больше нет, — говорю я, и в голове у меня что-то щёлкает, складываясь в неожиданную картину. — Есть Военная полиция. Дела не остановились, — пожимает он плечами. — Но есть и Легион Разведкорпуса, — наклоняюсь я к нему через стол, и в моём голосе звучит азарт, несвойственный мне. — И новая королева, которая ему благоволит. Которой мы… я… лично вернули трон. Возможно, тебе стоит подумать о новом, очень перспективном клиенте, Люк. О самом передовом корпусе, который скоро отправится за Стену. Им понадобится лучшее снаряжение. А у тебя есть опыт. Он замирает с трубкой на полпути ко рту, потом разражается смехом – громким, раскатистым, тем самым, детским смехом, который я не слышала восемь лет. — Чёрт тебя побери, Рейна! — восклицает он, вытирая уголки глаз. — С такими-то мозгами тебе надо в советники к королеве идти или в предприниматели! — Резать титанов у меня получается лучше, — парирую я, и сама не могу сдержать улыбку. — Я обдумаю твое предложение, — говорит он уже серьёзно, и в его глазах загорается деловой огонёк. Мы продолжаем говорить. О родителях, об Эреке. Вспоминаем смешные случаи из детства, когда он пытался за мной угнаться, а я отчитывала его. Боль уходит, уступая место теплому, давно забытому чувству. Мы уже не те дети. Мы сломаны, изранены, выросли в разных мирах. Но мы — одна кровь. И это важно. Когда я встаю, чтобы уйти, он провожает меня до дверей. На пороге он берёт мои руки в свои. — Рей… Выживи там. Пожалуйста. Пообещай, что будешь осторожна. — Мне до сих пор везло, — стараюсь говорить легко, но голос снова подводит. Он качает головой, и в его взгляде — не деловая хватка, а та самая, детская вера старшего брата в свою неуязвимую сестру. — Ты сильная. Сильнее всех, кого я знаю. Ты справишься. Я… Я в тебя верю. И в этот момент я чувствую, как что-то внутри, какая-то последняя льдинка, тает. Я обнимаю его крепко, по-настоящему. — И ты. Не пропадай. Слышишь? — Не пропаду, — он целует меня в макушку, и его губы теплые. — Я так рад, Рей. Что мы нашли друг друга. Я выхожу на улицу. Вечерний воздух Митры, прохладный и напоённый запахами города, кажется на удивление чистым и лёгким. Я иду по брусчатке, и шаги мои увереннее, чем утром. Я нашла его. И он – не враг. Он – Люк. Мой брат. Сомнения, вызванные словами Траут Карвен, рассеялись. Мир не стал проще. Но в нём появилась ещё одна точка опоры. Маленькая, хрупкая, но настоящая. И сейчас этого было достаточно.

***

Возвращаясь в скромную гостиницу у окраины Митры, я словно переходила из одного мира в другой. Там — сияющий мрамор и тихий шелест дорогих портьер. Здесь — скрипучие половицы, запах старого дерева и жареной картошки из общей кухни. Но на душе было светло и непривычно легко, будто я вынесла на плечах и наконец-то сбросила тяжёлый, невидимый груз. В нашем номере уже горела лампада. Леви сидел у небольшого стола, разбирая какие-то отчёты, но, судя по тому, как листы лежали ровной стопкой, а перо было аккуратно отложено в сторону, он закончил и просто ждал. Услышав шаги, он поднял голову. В его обычно бесстрастных серых глазах я с удивлением прочла неподдельное, живое беспокойство. Он не спросил сразу. Просто смотрел выжидающе, оценивая моё лицо, мой взгляд, пытаясь сам угадать ответ. Наконец он не выдержал: — Ну? Как всё прошло? Я не смогла сдержать улыбку. Она расплылась по моему лицу сама собой, широкая, лучезарная, идя откуда-то из самой глубины, из того места, которое долго было сковано льдом. — Замечательно, — выдохнула я, и слово прозвучало как счастливый вздох. — Просто замечательно, Леви. Он… он просто Люк. Мой брат. Никакого монстра. Никакого злодея. И… — голос мой дрогнул, — и благодаря ему я вдруг так ярко вспомнила, что у меня ещё есть… родные. Люди, которых я люблю. Которые, оказывается, любят меня. Я не одна. Воздух в комнате словно потеплел от этих слов. Напряжение покинуло плечи Леви, он коротко кивнул в знак одобрения, и в уголках его глаз мелькнули едва заметные лучики — подобие улыбки, на которую он был способен. — Рад за тебя, — сказал он просто, встал и, подойдя, поцеловал меня в щёку. Его губы были прохладными, а прикосновение — стремительным, но в нём была целая вселенная понимания. Мы сели ужинать. На столе стояли простые тарелки с тушёной говядиной и картофелем, пахло дымком и травами. И тогда Леви, к моему изумлению, достал из сумки бутылку вина — не шикарного, но приличного, с тёмно-рубиновой жидкостью внутри. — Ты? Вино? — не удержалась я, поднимая брови. — Ты же терпеть не можешь алкоголь. Говоришь, затуманивает голову, а ясность — единственное преимущество. Он пожал одним плечом, ловко орудуя штопором. Звук выходящей пробки был громким в тишине комнаты. — Иногда можно. Сегодня исключение. Он налил вина в два простых стакана. Рубиновые блики заплясали на грубой деревянной поверхности стола. — И какое же исключение мы отмечаем? — спросила я, принимая от него стакан. Наши пальцы встретились. Он пристально посмотрел мне в глаза. — Воссоединение семьи Вагнер. Это стоит того. Мы чокнулись. Звон стекла был тихим и камерным. Вино оказалось терпким, с глубоким, чуть горьковатым послевкусием. Оно согревало изнутри, смешиваясь с теплом, уже разлившимся по груди после встречи с Люком. Но покой был хрупким. Как часто бывало в нашей жизни, он сам собой начал рассеиваться, уступая место суровой реальности. — Если Райнер там… — начала я тихо, вращая стакан в руках и глядя на тёмную жидкость. — Если он окажется за Стеной, в Шиганшине… Я убью его, Леви. Я должна. За всё. За семью. За Рика. За ту боль, что он принёс Эрену, Микасе, Армину. За обман. За всё. Леви отпил вина, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах промелькнула тень. — Бронированного титана будет непросто убить, Рейна. Его броня… это не просто панцирь. Его нужно знать, как взламывать. Нужна стратегия, а не одна лишь ярость. — Ярости у меня достаточно, — парировала я, и голос мой зазвучал твёрже. — А стратегию… Мы найдём. Я готова. Я должна быть готова. Он кивнул, не возражая. Затем, выдержав паузу, тихо произнёс, глядя куда-то мимо меня: — Армин навещал её. Энни. В кристалле. Словно ледяная игла прошла через всё моё тело. Я вздрогнула так, что вино чуть не расплескалось. Мои пальцы судорожно сжали стакан. Я заставила себя сделать медленный глоток, чтобы выиграть секунду, собраться. — Он… был к ней привязан, — проговорила я наконец, и мои слова прозвучали бесцветно, без эмоций. — Сильно привязан. Это… понятно. Он ищет ответы. Или просто прощается. Леви изучающе смотрел на меня. — Ты не хочешь её увидеть? — спросил он прямо, без предисловий. Я резко, почти отчаянно, покачала головой. «Нет. Нет, нет и ещё раз нет». Я не могла представить, как спуститься в тот холодный зал, подойти к этому сияющему, непроницаемому кристаллу, увидеть замурованное в нём лицо… лицо девочки, которой я вытирала слёзы, которую учила драться, которой доверяла. Лицо предательницы, которая стёрла с лица земли мой город и убила моих товарищей. Внутри всё сковывал ледяной ужас и такая яростная, беспомощная боль, что хотелось кричать. Леви, видя, как я побледнела и как мои пальцы побелели, сжимая стакан, больше не настаивал. Он отвёл взгляд, давая мне время отдышаться. — Эрвин хочет взять с собой новобранцев. Из Гарнизона, из Военной полиции. Тех, кто перешёл в Разведкорпус после нашего восстания. Это отвлекло меня. Я нахмурилась. — Это не опасно? Мы не сможем рассчитывать на них в полной мере. Они не готовы к тому, что их может ждать там. В экспедиции за Стену любая слабина — смерть для всех. — Таково решение Эрвина, — просто сказал Леви. — Он видит в этом необходимость. Я уже подготовил расписание тренировок. Через пару дней начнем изнурять их до изнеможения, пока они не начнут валиться с ног. А потом продолжим еще и еще. Я вздохнула и отставила стакан. Моё внимание привлекло окно. За его грязноватым стеклом митраские крыши постепенно тонули в вечерних сумерках. Огни в окнах зажигались один за другим, крошечные, жалкие островки света в наступающей тьме. — Леви… — начала я тихо, почти шёпотом. — А что будет… после? Он молчал, давая мне договорить. — Когда мы доберёмся до того подвала. До дома Гриши Йегера. Что мы найдём там? Пачку старых писем? Ещё одну ужасную правду? И… что будет потом? За что мы всё это время сражались? Ради чего гибли все они — Ивейн, Рик, Мик, Нанаба… все? — Свобода, — ответил он. Одно слово. Чёткое, как удар клинка. Я горько усмехнулась. Звук вышел скомканным и печальным. — Свобода... Красивое слово. Но что оно означает? Сколько ещё людей нужно потерять, чтобы добиться этой свободы? Десять? Сто? Тысячу? Нас самих? Я видела, как он слушает. Не перебивает. Его лицо в полумраке было серьёзным и усталым. — И даже если мы вернём Марию, — продолжала я, и слова лились сами, вырываясь наружу, — даже если узнаем всю правду о титанах… Что тогда? Разве это конец? За Стеной ведь кто-то есть. Тот, кто создал их. Кто отправил Райнера, Бертольда, Энни сюда. Значит, война не кончится. Она просто сменит форму. И опять будут гибнуть люди. Опять. И так — до самого конца. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием фитиля в лампе. — Значит, такова наша судьба, — наконец произнёс Леви. Его голос был низким, ровным, без тени сомнения. — Солдата. Защитника. Мы не можем повернуть назад. Не можем сдаться. Хотя бы… — Он сделал небольшую паузу. — Хотя бы ради тех, кто уже отдал за это свои жизни. Чтобы они не погибли зря. Чтобы их выбор, их жертва… имели смысл. В его словах не было пафоса. Только страшная, железная логика того, кто зашёл слишком далеко, чтобы сойти с пути. И эта логика была одновременно ужасающей и единственно возможной. Я смотрела на него, и в груди разливалась острая, пронзительная боль. Не от страха за себя. От понимания, что он прав. Что мы в ловушке. В ловушке долга, памяти и крови. Внезапно он встал. Подошёл ко мне. Его движения были беззвучными. Он не сказал больше ни слова. Просто обнял меня. Крепко. Так, что я почувствовала твёрдые мышцы его рук, тепло его тела через тонкую ткань моей рубашки. Я зажмурилась, уткнулась лицом в его шею, в то место, где бился пульс, ровный и живой. И позволила этому теплу, этой силе на миг отогнать леденящий холод будущего. — Я надеюсь… — прошептала я ему в кожу, голос сорвался, — я надеюсь, мы доживём до того дня, когда сможем просто жить. Не воевать. Не хоронить друзей. А просто… жить. В маленьком доме. Где-нибудь в глуши, подальше от всех этих Стен, титанов и войны. Он отстранился ровно настолько, чтобы увидеть моё лицо. В его серых глазах, обычно таких твёрдых, было что-то невысказанное, глубокое и мягкое. Он не стал давать пустых обещаний. Не сказал «всё будет хорошо». Он просто наклонился и поцеловал меня. Сначала нежно, почти с вопросом. А потом — глубже, страстнее, с той самой яростной силой, что всегда таилась в нём под слоем холодного расчёта. Это был поцелуй не для утешения. Это был поцелуй-клятва. Поцелуй человека, который, возможно, тоже терялся в лабиринтах будущего, но знал наверняка одно: пока он дышит, он будет здесь. Со мной. И в этом, в этом огненном прикосновении губ и в крепости его объятий, в эту минуту, заключалась вся наша хрупкая, отчаянная свобода. Его поцелуй изменился. Из нежного, исследующего, он превратился в нечто жаждущее, властное. В нём была сила, заставившая меня глухо застонать прямо ему в губы. Я ответила с той же яростью, впиваясь пальцами в его куртку и пытаясь стянуть её с плеч. Под тканью я чувствовала жёсткие мышцы его спины. Но он уже уходил дальше. Его губы сорвались с моих и обрушились на шею — горячие, влажные, жадные. Острые укусы, сменяемые ласковым, успокаивающим языком, заставили меня резко вдохнуть и откинуть голову, подставляя ему всё больше кожи. Мир сузился до этого затемнённого номера, до скрипа половиц под нашими ногами, до его прерывистого дыхания у моего уха. Мои пальцы сами собой впились в его волосы — мягкие, удивительно шелковистые, так не вязавшиеся с его суровой внешностью. Я тянула его ближе, глубже, теряя всякое представление о том, где заканчиваюсь я и начинается он. В его прикосновениях не было ни капли неуверенности — только твёрдая, почти неистовая решимость, будто он хотел стереть в пыль всё расстояние, все годы разлуки, всю боль одним этим моментом. И вдруг я почувствовала, как мои ноги отрываются от пола. Он подхватил меня на руки легко, будто я не весила ничего, одной сильной рукой под колени, другой — под спину. Я инстинктивно обвила его шею, прижимаясь к нему всем телом. Он нёс меня через комнату, и его шаги были быстрыми, целеустремлёнными. В его глазах, мелькнувших в полумраке, когда мы проходили мимо лампады, горел огонь — тёмный, всепоглощающий, лишённый привычной сдержанности. В этом взгляде было столько голода и нетерпения, что у меня внутри всё ёкнуло и сжалось, а затем расплавилось в ответном, горячем потоке. — Я так долго ждал, — прохрипел он, его голос был низким, хриплым от страсти, и эти слова, простые и откровенные, ударили по мне сильнее любого поцелуя. В них была вся его немота, всё его терпение, вся та боль ожидания, что он носил в себе. Он опустил меня на узкую кровать, и пружины жалобно взвизгнули. Он не стал медлить, не стал строить сложных ритуалов. Его пальцы, ловкие и точные, справились с застёжками моей рубашки быстрее, чем я успела понять, что происходит. Холодный воздух коснулся кожи, но тут же его сменило жаркое прикосновение его ладоней. Его руки скользили по моим бокам, рёбрам, заставляя меня выгибаться и ловить ртом воздух. Я видела, как он сбрасывает наконец свою куртку, как его руки дрожат — не от слабости, а от сдерживаемого до этого момента напряжения. Я помогала ему, торопясь, путая пряжки его ремня, и мы оба смеялись — тихо, сдавленно — над этой внезапной, нелепой неловкостью посреди бури. И когда между нами не осталось преград, я увидела его всего — шрамы, стальные мускулы, белые следы старых ран на бледной коже. И глаза. Всё те же серые, ясные глаза, но теперь в них читалось что-то первобытное, простое и чистое. Желание. Принадлежность. Любовь, лишённая всяких слов. Он вошёл в меня не сразу, давая привыкнуть, и в этот миг я зажмурилась, впиваясь пальцами в его плечи. Это была не боль. Это было заполнение пустоты, которую я носила в себе так долго. Это было как возвращение домой, в единственное место за всеми Стенами, где не было страха. Он двигался сначала медленно, внимательно следя за моим лицом, за каждым вздохом. А потом, когда моё тело отозвалось ему, открылось полностью, его ритм сменился — стал глубже, настойчивее, требовательнее. Он опустил голову, прижался лбом к моему плечу, и его дыхание стало горячим и прерывистым у моей кожи. Всё вокруг перестало существовать. Не было Митры за окном, не было предстоящей экспедиции, не было титанов и Стен. Была только эта тесная комната, скрип кровати, смешение наших запахов — кожи, пота, его мыла и моего шампуня. Было его тело, знакомое и в то же время новое, покрывающее меня, защищающее, требующее. Были мои стоны, которые я уже не могла сдержать, вырывавшиеся рыданиями, когда волны наслаждения начинали накатывать из глубины, сметая все мысли. В самый последний момент, когда мир готов был рассыпаться на искры, я открыла глаза и увидела его лицо над собой. Он смотрел на меня. Не сквозь меня. На меня. И в его взгляде, помимо страсти, было что-то невыразимо нежное и беззащитное. Это выражение, которое никто другой никогда не видел и, возможно, не увидит. Оно было моим. Только моим. Мы замерли вместе, когда финальная волна накрыла нас, вымывая всё, кроме ощущения полного, абсолютного слияния. Он тяжело рухнул на меня, и я приняла его вес, обнимая, чувствуя, как его сердце колотится в унисон с моим. В комнате стояла тишина, нарушаемая только нашим тяжелым, выравнивающимся дыханием. Он не отстранился. Просто перевернулся на бок, увлекая меня за собой, и прижал к своей груди. Его рука легла на мои волосы, пальцы медленно, устало перебирали пряди. Никаких слов больше не было нужно. Вся боль, все страхи, вся нежность — всё было сказано. Мы лежали, прислушиваясь к биению наших сердец, к далёким ночным звукам города, и в этой хрупкой, влажной, тёплой тишине был весь наш мир. На данный момент — целый и невредимый.

***

Тихий вечер в штабе Разведкорпуса пахнет сеном, конской сбруей и свежестью после недавнего дождя. Я веду Сириуса в стойло, приглушённо похлопывая его по шее, шепчу слова благодарности за долгий путь. Он бьёт копытом по деревянному полу, звучно фыркает, и в его тёмных глазах отражается спокойствие, которого так не хватает мне самой. Прощальная неделя угасала, как закат за холмами, оставляя за собой лёгкую грусть и неизбежное предчувствие бури. И тут в конюшню врывается вихрь в лице Ханджи Зоэ. Её очки съехали на кончик носа, а в глазах пляшет тот самый знакомый безумный огонёк учёного, нашедшего редкий экземпляр. — А-а, вот и вы! Только вас все и ждем! — восклицает она, хватая меня за рукав. — У нас собрание! — Какое собрание? — спрашиваю я, снимая с Сириуса седло. Леви, разбирающий снаряжение у соседней стойки, лишь недовольно закатывает глаза, предвосхищая абсурдность ответа. — Самое важное! — Ханджи размахивает руками, будто пытаясь обнять невидимый шар. — Мы совсем забыли про традицию! Из-за всех этих заговоров, побегов и гигантских титанов! Вечер у костра! Байки, воспоминания, вино! Без этого никак! Слово «традиция» падает в мою душу, как тёплый камень в холодную воду. Внутри всё мгновенно согревается, разливается тихим, ноющим теплом. Я вспоминаю. Вспоминаю десятки таких вечеров, когда после изматывающей вылазки, едва отряхиваясь от крови и пыли, мы собирались вокруг живого огня. Смех, который граничил со слезами, глупые шутки, рассказы о том, кто как чуть не угодил в титанью пасть. Эрд, Гюнтер, Петра, Оруо… Их лица, освещённые колеблющимся пламенем, кажутся сейчас такими близкими, почти осязаемыми. — Ладно, — сдавленно вздыхает Леви, но в его голосе нет настоящего раздражения. — Только без твоих безумных экспериментов над алкоголем. Кострище развели на краю плаца, под сенью старого, разлапистого дуба. Огонь уже вовсю пылал, отбрасывая длинные, пляшущие тени на собравшиеся фигуры. Сердце на мгновение замирает, когда я обвожу взглядом этот круг света. Вот они. Мои ребята. Те самые неловкие, дерзкие или тихие кадеты, которых я гоняла по полю ещё полгода назад. Но сейчас они выглядят… иначе. Жан сидит чуть ссутулившись, но в его позе уже нет подростковой угловатости, только усталая собранность взрослого мужчины. Конни что-то оживлённо шепчет Саше, и та, как всегда, смотрит с лёгким голодным блеском в сторону, откуда пахнет едой, но в её глазах уже нет той детской беззаботности. Армин задумчиво смотрит в огонь, и в его взгляде — тяжесть знаний, которые дались слишком дорогой ценой. Микаса, как тень, сидит рядом с Эреном, её поза — вечный щит, но и в ней появилась какая-то новая, стальная глубина. А сам Эрен… Он смотрит прямо на пламя, и в его задумчивых глазах бушует тот самый внутренний огонь, что движет им вперёд и одновременно сжигает изнутри. Их лица освещены огнём, и я думаю: будущее, за которое мы сражаемся, уже не абстракция. Оно сидит здесь, на этих грубых брёвнах. В их руках, уже познавших вес настоящего оружия. В их глазах, уже увидевших смерть и предательство. Это уже не дети. Это солдаты. И от этого на душе становится и горько, и странно спокойно. — Итак! — произносит Ханджи, ставя ящик с бутылками мутно-красного вина на общий пень. — Чтобы создать нужную атмосферу! — Четырехглазая, ты в своём уме? — Леви тут же насупливается, его брови сходятся в одну твёрдую линию. — Это же дети. Ты собралась их спаивать? — Они уже давно не дети! — парирует Ханджи, разливая вино по запотевшим стаканам. — Они видели такое, от чего у иного ветерана рассудок поедет! Им, считай, по триста лет! А вина я налью… чисто символически! Для вкуса! Я смотрю на неё с немым укором, но вмешиваться не спешу. Знаю, что Леви своё возьмёт. — Хорошо, — говорит он ледяным тоном, от которого у самого огня становится прохладнее. — Но если хоть одного из них стошнит или утром они будут зелёные, как болотная тина, ты, Зоэ, лично будешь с ними нянчиться. Весь следующий день. Чистить стойла, мыть полы и слушать их стенания. Ханджи на мгновение замирает, явственно представив эту картину, но азарт берёт верх. — Ладно, ладно, уговорил! — машет она рукой, торопясь раздать стаканы. — Теперь тишина! Первый тост! За нас! За возрождённый, как феникс, Разведкорпус! За то, что мы ещё здесь, у этого огня! Стаканы и кружки звонко стукаются. Дешёвое вино обжигает горло, но греет изнутри. И после этого глотка что-то щёлкает. Словно открывается клапан. Напряжение последних недель, страх, усталость — всё это отступает, уступая место чему-то простому и человеческому. Разговор льётся сам собой, под треск поленьев и свист ночного ветра в ветвях дуба. — Помните, — начинает Дирк, улыбаясь своим воспоминаниям, — как Эрд и Гюнтер после нашей самой удачной вылазки нашли где-то ящик вина? И так «отметили», что на утро едва свои имена помнили? Марлен фыркает, качая головой: — А им на тренировку к Леви. Они так боялись, что забились в самый дальний угол подвала и ели корки хлеба, чтобы перегар перебить. Я не могу сдержать улыбки. Картина встаёт перед глазами такая ясная, что щемит сердце. — Леви их всё равно нашёл, — добавляю я, и все взгляды обращаются ко мне. — Не знаю как. У него нюх на провинившихся, как у ищейки. Сам капитан, сидящий рядом со мной, лишь усмехается — едва заметное движение губ. Потом поворачивает голову к своему новому отряду, и его взгляд становится строгим: — Так делать нельзя. Ясно? Алкоголь и бдительность несовместимы. Особенно здесь. — Чем всё закончилось? — не выдерживает любопытства Саша, её глаза горят в огне, как у совёнка. — Кончилось тем, — говорю я, — что они вдвоём отдраивали весь штаб от чердака до погреба. Всё воскресенье. С такими кислыми лицами, что на них без слёз смотреть было нельзя. — А самое обидное, — с комичной скорбью в голосе подхватывает Ханджи, — что они мыли полы в лаборатории, где я как раз вскрывала желудок пойманного трёхметрового. Аромат стоял… непередаваемый. Их лица в тот момент — это было чистое, беспримесное страдание! Все смеются. Смех звонкий, немножко нервный, но настоящий. И в этом смехе нет тех теней. Они здесь, с нами. В этих историях. — А ты, Зоэ, чего вспоминать будешь? — подначивает Марлен, лукаво прищурившись. — Может, про свою первую лошадь? Ту, что ты «гигантской саблезубой кобылой» называла? Дирк давится вином, пытаясь сдержать хохот. — Она же в день первой своей экспедиции в постель свалилась! Притворилась, что у неё титанобоязнь в острой форме! Эрвину пришлось заходить к ней в комнату и силком вытаскивать, приговаривая: «Эта женщина боится свою собственную лошадь больше, чем орду титанов!» Ханджи вспыхивает, как маков цвет, и начинает горячо оправдываться, размахивая руками: — У неё был сквернейший характер! Она всё время норовила меня сбросить! Или укусить за плечо! Я была уверена, что она хочет меня съесть! Это было рациональное опасение! Даже Леви не выдерживает и издаёт короткий, хриплый звук, очень похожий на смех. Я прислоняюсь плечом к его плечу, чувствуя, как дрожит его тело от сдерживаемого веселья. Я смотрю на этих людей. На Ханджи, отмахивающуюся от насмешек. На Дирка и Марлена, подначивающих её. На ребят, которые слушают, улыбаются, иногда задают вопросы. И я думаю: вот он. Настоящий Разведкорпус. Не только блеск клинков и рёв титанов. Но и это. Этот огонь в ночи. Эти глупые, дорогие сердцу истории, которые передаются из поколения в поколение, как самая ценная реликвия. Я так рада, что мои «дети» — Эрен, Микаса, Армин, все они — застали это. Что у них есть не только наш пример в бою, но и эти байки у костра. Что они знают: мы не просто солдаты, обречённые на смерть. Мы — семья. Со своей историей, со своими смешными и грустными традициями. И пока горит этот огонь, пока звучит этот смех, живёт и дух тех, кого уже нет с нами. Они здесь, в каждой рассказываемой истории, в каждой улыбке, в каждой искре, что уносится в тёмное, звёздное небо. И это знание согревает сильнее любого вина и любого костра.