Крылья свободы

~Рейна~

Воздух в просторном зале нового столичного штаба был плотным и звенящим. Он дрожал от множества голосов, громкого смеха и назойливого звяканья посуды. Я сидела за длинным, грубо сколоченным столом, покрытым дешёвой, но чистой скатертью, и крепко сжимала руки на коленях, чувствуя, как ноют кости. Завтра. Это слово гудело в висках мёртвым, навязчивым звоном. Завтра мы, остатки Разведкорпуса, выступим к Стене, которую пять лет назад видели рушащейся. Чтобы вернуть её. Чтобы вернуться в ад, откуда чудом выбрались. Мой взгляд, будто сам по себе, начал медленный, тягучий обход зала. Сначала он упал на новые лица. Их было много. Молодых, незнакомых, с ещё не обтёртой военной выправкой. Некоторые из Гарнизона, некоторые — из Военной полиции, переметнувшиеся после нашего восстания. Они сидели прямо, с важным видом, перешёптывались, улыбались. В их глазах горел азарт, туманное представление о «великом подвиге», любопытство. Они смотрели на нас, ветеранов, с подобострастием и завистью. Они не знали. Не знали, как воет ветер на выжженных полях за Стеной. Как пахнет пар от титаньего тела — сладковато и противно. Как хрустит кость в челюстях этих тварей. Для них это была грандиозная экспедиция, шанс прославиться. Они не видели кошмара за абстрактной целью. И от этого на них было страшно смотреть. Как на ягнят, которых ведут на ритуальный убой, а они радостно бегут, мечтая о зелёной траве. Потом я перевела взгляд на своих — на Дирка, Марлен и других, чьи лица помнила годами. Они шутили, смеялись, хлопали друг друга по спинам и поднимали кружки. Их лица светились радостью, предвкушением праздника. Но в глазах... Боже, эти глаза. Тёмные, пустые колодцы без искорки, без того огня, который загорается от настоящей радости. Они были потухшими. В глубине этих колодцев плескалась знакомая ледяная вода — боль от потерь, усталость, проникающая до самого дна души, тихий, непрекращающийся ужас, ставший частью их самих. Они улыбались ртами, но глазами давно плакали. Я это понимала, потому что моё отражение в полированном медном кувшине посередине стола было точно таким же. И наконец, я посмотрела на них. На свой 104-ый. На детей. Они сидели кучкой, чуть в стороне. Я всматривалась в каждое лицо, искала в них тех самых кадетов, которых гоняла по плацу, над которыми подшучивала, которых учила держать клинки. Жан Кирштейн. Он сидел, откинувшись на спинку стула, стараясь изобразить небрежную расслабленность. Но его пальцы барабанили по столу нервной, сбивчивой дробью. Взгляд метался, не находя покоя. В нём уже не было той юношеской надменности, только напряжённая собранность взрослого мужчины, который знает цену ошибке. Конни Спрингер. Обычно болтливый, сейчас он сидел почти неподвижно, уставившись в стол. Его весёлость куда-то испарилась, словно её выдуло ледяным ветром с полей за Стеной. В его круглых глазах читалась не детская растерянность, а глубокая, молчаливая сосредоточенность. Саша Блаус. Даже она... Её голодный взгляд теперь выглядел не комично, а... отчаянно. Она смотрела на пустые тарелки так, словно пыталась силой мысли заставить еду появиться. Это был не просто голод. Это было желание утолить внутреннюю пустоту, стремление заполнить себя всем миром, пока есть шанс. Армин Арлерт. Он смотрел куда-то в пространство перед собой, его ум, наверное, уже проигрывал десятки, сотни стратегий, просчитывал вероятности, рисовал карты боев. Его лицо было бледным и не по-детски серьёзным. В его глазах жила тяжесть знаний, купленных кровью. Микаса Аккерман. Она, как всегда, сидела рядом с Эреном. Но теперь её поза была не просто защитной. Она была… монолитной. Стальной. В её красивых, глубоких глазах не осталось и тени той девочки, что могла растеряться. Только холодная, отточенная решимость щита, который сомкнётся и умрёт, но не отступит. И Эрен. Эрен Йегер. Он сидел, сжав кулаки на коленях так, что костяшки побелели. Его взгляд был прикован к чему-то внутри него самого. В его зелёных глазах бушевала та самая внутренняя буря, что могла сдвинуть горы, но и сжечь дотла всё на своём пути, включая его самого. Он вырос не за месяцы. Он состарился за недели. Они прошли через ад предательства, через потерю дома, через осознание, что мир — это ложь. Они убивали. Видели смерть самых близких. Детство кончилось, не успев начаться. От этой мысли в груди сжалось что-то тяжёлое, безнадёжное и бесконечно горькое. Мои дети. Мои бесшабашные, дерзкие, талантливые дети. И я не могла их защитить от этого. Мои мрачные мысли были грубо разорваны грохотом распахивающихся дверей и радостными возгласами. В зал, кряхтя под тяжестью, внесли несколько огромных деревянных подносов. И на них… У меня округлились глаза, и дыхание перехватило. Горы мяса. Сочного, аппетитного, запечённого до золотистой корочки. Целые окорока, грудинка, рёбрышки. Этот аромат мгновенно ударил в нос — насыщенный, дымный, мясной, завораживающий. В воздухе витал запах жира, трав и чего-то невероятно простого и притягательного — сытой, спокойной жизни. В зале на мгновение повисла абсолютная тишина. А затем её взорвал оглушительный, почти звериный рёв. Для нас, разведчиков, чьи желудки годами помнили лишь чёрствый хлеб, водянистую похлёбку, жёсткую вяленую говядину и скудные полевые пайки, это зрелище было чистым чудом. Волшебством. Последней, невероятной милостью перед тем, как бросить нас обратно в пасть демона. Ханджи Зоэ, сидевшая напротив меня, радостно потерла руки и театральным жестом извлекла из-под стола пыльную бутылку темно-красного вина. — Атмосфера, товарищи, требует завершённости! — провозгласила она своим звонким голосом и начала наливать вино в стаканы: себе, Дирку, Марлену и, с лукавым, понимающим подмигиванием, мне. Я покачала головой, но невольная усмешка тронула мои губы. Эта женщина, этот неугомонный, безумный гений, действительно никогда не изменится. Даже на краю гибели она найдёт способ для своего маленького, абсурдного ритуала. — Ну что ж, — Ханджи подняла свой стакан. Её голос на секунду перекрыл всеобщий гул. — Предлагаю тост! За нас! За всех, кто сидит в этом зале! Чтобы завтра, и послезавтра, и через неделю мы смогли собраться снова! Чтобы я могла задокументировать ваши недовольные, похмельные рожи на следующее утро! Мы чокнулись. Стекло звенело невесело. «Дай бог», — промелькнуло у меня в голове. — «Дай бог, чтобы так и было». Я сделала маленький глоток. Вино было кислым, терпким, но оно согревало, пуская по жилам тонкие, обманчивые лучики тепла. А в зале тем временем начался настоящий хаос. Сдержанность, дисциплина — всё было сметено первобытным инстинктом. Разведчики, годами не видевшие такого изобилия, набросились на еду. Они не ели. Они пожирали. Руки сжимали куски мяса, зубы рвали волокна, челюсти работали с лихорадочной скоростью. Они не успевали пережёвывать, глотали огромными кусками, давясь и откашливаясь, но тут же тянулись за следующими. В их глазах, налитых жиром и счастьем, горел дикий, нечеловеческий огонь. Огонь голода, который копился годами. Мы вчетвером — я, Ханджи, Дирк и Марлен — сидели и смотрели на это пиршество не как участники, а как зрители страшного и завораживающего спектакля. На наших лицах застыло одинаковое выражение шока и лёгкого ужаса. — Чья… гениальная идея была устроить им мясной рай прямо перед вылазкой? — сдавленно спросил Дирк, наблюдая, как один из новобранцев, побледнев, хватается за горло, пытаясь протолкнуть в себя непрожёванный ломоть. — Моя! — с гордостью объявила Ханджи, и её глаза сияли за стёклами очков. — Пусть хоть раз в жизни наедятся досыта! Взгляните на их лица! Это же чистая, неподдельная радость! Я посмотрела. И радость была. Но она была отчаянной, грозящей перейти в истерику. И тут мой взгляд уловил движение за соседним столом. Там разворачивалась настоящая драма. Саша Блаус замерла перед огромным нетронутым окороком, который Жан и Конни только собирались делить. Она не двигалась. Она просто смотрела на мясо. Её широкие глаза стали стеклянными, пустыми. В них не было осознанности, только всепоглощающее, гипнотическое желание. — Моё… — прошептала она, и голос её был сиплым, чужим. — Оно… пахнет раем. — Саша, опомнись! Ты же не в лесу! — зашипел Жан, пытаясь прикрыть окорок своим телом. — Отдай, — простонала она и сделала шаг вперёд, её пальцы сжались, как когти. Конни, поняв, что слова не работают, бросился ей наперерез. Вместе с Жаном они схватили Сашу под руки. Она не сопротивлялась сознательно. Её тело было обмякшим, но ноги судорожно перебирали по полу, пытаясь дотянуться до стола, а руки были вытянуты вперёд, пальцы судорожно сжимали воздух. — Моё… моё мясо… — бормотала она, и в её голосе слышались настоящие слёзы. Жан и Конни, переглянувшись, с трудом подняли её. Саша безвольно повисла у них на руках, но её голова была повёрнута к столу, глаза не отрывались от вожделенного окорока. Они понесли её к выходу, пробираясь сквозь толпу. Она не кричала, не дралась. Она просто тихо плакала и тянулась к удаляющемуся столу, её ноги в сапогах беспомощно дрыгали в воздухе. Я смотрела им вслед, и комок подступил к горлу. Это было смешно. До абсурда смешно. И в то же время — бесконечно грустно и страшно. «Неужели она действительно отключилась?» — пронеслось в голове. — «Неужели её разум, не выдержав груза ожидания завтрашнего кошмара, просто спрятался в единственном знакомом, простом инстинкте?» Этот маленький, нелепый эпизод был каплей, в которой, как в кривом зеркале, отразилось всё наше состояние. Мы все были на грани. Одни, как эти новобранцы, бросались в безумную, животную радость. Другие, как Саша, отключались, цепляясь за простейшие ощущения. А мы, старые волки, могли только сидеть и наблюдать, с холодным, горьким знанием в потухших глазах, понимая, что этот пир — лишь яркая, красивая ткань, наброшенная на острые зубья гильотины, что уже занесена над нашими головами.

***

~Леви~

Тишина в кабинете была плотной, тяжёлой, почти осязаемой. Она висела между Эрвином, сидевшим за массивным столом, и мной, прислонившимся к косяку двери. Но это была обманчивая тишина. Сквозь толстые стены и закрытые окна пробивался приглушённый, но неумолимый гул. Смех, крики, звон посуды, топот ног — всё сливалось в один сплошной, живой рокот, доносящийся из главного зала. Звук праздника. Последнего праздника. Эрвин отложил перо, которым что-то выводил на карте, и прислушался. На его измождённом, но всё ещё сильном лице появилась тень улыбки. Она была странной — не радостной, а скорее… удовлетворённой. Как у человека, который правильно рассчитал ход. — Всё-таки неплохая идея, — произнёс он, глядя куда-то поверх моей головы, будто видя сквозь стены это пиршество. — Дать им это. Хотя бы один вечер. Почти как в старые времена. Я не ответил сразу. Мой взгляд был прикован к темному квадрату окна, за которым лепились друг к другу темные крыши Троста. Почти как в старые времена. Какие времена? Те, когда мы возвращались, истекшие кровью, но хотя бы с победой, и нам хватало сил на глупый смех и дешёвое вино? Тех времён больше не было. Была только бесконечная мясорубка. — Пир перед убоем, — выдохнул я наконец. Слова вышли плоскими, лишёнными интонации. Простая констатация. — Ничего более. — Надеюсь, всё пройдёт хорошо, — сказал Эрвин, и в его голосе прозвучала та самая нота, которую я слышал всё чаще — не железная уверенность командира, а хрупкая, почти неслышная надежда обычного человека. — Оно… обязано пройти хорошо. Я промолчал. Что можно было ответить? Пустые ободрения не для нас. Мы оба знали статистику. Мы оба видели, как «хорошо» оборачивается грудами тел на выжженной земле. Надежда была опасной роскошью. Она делала потери невыносимее. В тишине снова зазвучал смех снизу, особенно громкий и раскатистый. И тут я осознал, что мои пальцы, сами по себе, нервно перебирают пуговицу на моей тёмной тунике. Глупый, мелкий, несвойственный мне жест. Признак слабости. Я тут же заставил себя остановиться, сжав руку в кулак. — Что тебя тревожит, Леви? Вопрос прозвучал тихо, но без колебаний. Эрвин смотрел на меня не как командир на подчинённого, а как… друг. Старый, испытанный друг, который знает меня до самых потаённых уголков души. От этого взгляда стало ещё тяжелее. Я медленно поднял глаза и встретился с его пронзительным взглядом. Внутри что-то дрогнуло. Лёд, который сковывал меня все эти годы, треснул. — Я боюсь даже представить, — начал я, и мой голос прозвучал чужим, сдавленным. — Сколько их не вернётся. Сколько мы… оставим там, в этой проклятой дыре. Ради чего? Ради кучи камней? Ради какого-то подвала, в котором, возможно, ничего и нет? Эрвин не моргнул. Его лицо стало жёстче, резче. — Я готов пожертвовать всем, что имеет Разведкорпус. Каждым человеком, который сейчас пьёт и смеётся внизу. Если это цена за то, чтобы добраться до той истины, что скрыта в подвале Гриши Йегера… Я готов заплатить её. Без сожалений. От этих слов, произнесённых с ледяной, безжалостной ясностью, у меня кровь отхлынула от лица. Я почувствовал, как бледнею. Он говорил о них, о тех, кого я тренировал, с кем делил паёк, кого вытаскивал из-под обломков. О Дирке. О Марлен. О Ханджи. О… детях. О ней. — Я — нет, — вырвалось у меня, и голос наконец сорвался, выдавая всё, что клокотало внутри. — Я не готов. Не готов потерять… — я замялся, проглотил ком, вставший в горле, — друзей. И я не готов… потерять её. Я не назвал имени, потому что это было не нужно. Эрвин всё видел. Видел, как я менялся за эти месяцы, как оттаивал. В мою жизнь, кроме долга и смерти, вернулось что-то еще. Что-то тёплое и хрупкое, за что я теперь боялся в тысячу раз сильнее. Эрвин долго смотрел на меня. Никакого осуждения в его взгляде не было. Только понимание. И глубокая, беспросветная усталость. — Тогда… — произнёс он наконец, и его голос смягчился, стал почти отеческим, — последний мирный вечер ты должен провести с ней. Так, как подобает. Не как солдат на пороге смерти. А как человек, у которого… есть будущее. Я отвернулся к окну. «Мирный вечер...» Какая ирония. Завтрашний рассвет принесёт с собой ад, а мы здесь играем в мирную жизнь. Но он был прав. Если этот вечер и вправду последний… Моя рука сама потянулась к карману штанов. Пальцы нащупали что-то твёрдое, завёрнутое в мягкую ткань. Я вынул его. Это была старая, потрёпанная коробочка, обёрнутая выцветшим синим бархатом. Она казалась маленькой и невесомой, но в тот момент весила целую тонну. — Это… — мой голос стал тише, я заговорил почти шёпотом, — единственное, что осталось у меня от матери. От Кушель. Я ощущал, как взгляд Эрвина устремлён на мои руки. Я открыл коробочку. На потёртом белом шёлке лежало кольцо. Оно было простым, из тёмного, почти чёрного металла. Но в центре блестел камень глубокого синего цвета. Даже в тусклом свете лампады он мерцал, словно внутри него таилась капля ночного неба. Эрвин тихо, почти неслышно ахнул. Он наклонился ближе, и на его обычно непроницаемом лице я увидел искреннее изумление. — Я хотел… — начал я, с трудом подбирая слова. — До падения Марии. Уже тогда… я хотел сделать ей предложение. Но потом Стена рухнула. Всё пошло под откос. И я… я спрятал это. Забыл. А теперь… — Я сжал коробочку в ладони. — Теперь мы снова на краю. И я снова боюсь. Сказать эти слова… и на следующий день увидеть, как её… — Я не смог договорить. Картинка сама всплыла перед глазами, яркая и мучительная. Эрвин не стал говорить пустых утешений. Он обдумывал. — Если не сейчас, Леви, — сказал он медленно, взвешивая каждое слово, — то когда? Возможностей может больше не представиться. Ты знаешь это лучше кого бы то ни было. — Она может не вернуться, — прошептал я, и это была самая страшная мысль, которая терзала меня последние недели. — Сколько сильных, храбрых, живучих уже пало, Эрвин? Ты сам их всех пересчитал. Петра. Эрд. Гюнтер. Оруо. Мик. Все они были сильны. Все умели выживать. — И все сделали свой выбор, — твёрдо парировал Эрвин. Он встал, обошёл стол и положил тяжёлую, тёплую руку мне на плечо. — Судьба разведчика — рисковать. Каждый день. Так рискни, Леви. Рискни не только своей шкурой. Рискни всем, что имеешь. Всей этой своей… чёрствой, отчаянной душой. Дай ей этот шанс. Дай себе этот шанс. Я поднял на него взгляд. В его глазах горел знакомый огонь — не безумный, как у Ханджи, а холодный, стратегический, всевидящий. Но сейчас в них была и капля чего-то человеческого. Настоящей дружбы. Веры в меня. — Она живучая, — повторил Эрвин, и его пальцы слегка сжали моё плечо. — Она прошла через смерти друзей, через падение Марии, через все наши последние передряги. Она — боец. И она любит тебя. Это даёт силы, о которых ты, возможно, и не подозреваешь. Я молчал, переваривая его слова. Борьба внутри меня была тихой, но яростной. Страх, этот старый верный спутник, орал, что это безумие. Что привязываться — значит обрекать себя на новую невыносимую боль. Но что-то другое… что-то давно забытое, тёплое и упрямое, толкало меня вперёд. — Если всё сложится… — продолжил Эрвин, как будто читая мои мысли, — у вас будет шанс. На другую жизнь. На ту самую, за которую мы все, в конечном счёте, и сражаемся. Не только за Стены. За право… просто жить. Вместе. «Другая жизнь». Эти слова звучали как сказка. Как мираж в пустыне. Но Эрвин говорил о них с такой убеждённостью, будто уже видел этот мир — мир без титанов, без вечного страха. И в его вере была заразительная сила. Я посмотрел на коробочку в своей руке. На синий камень, мерцающий таинственным светом. Потом поднял глаза на Эрвина. И медленно, очень медленно, кивнул. Это был не просто кивок согласия. Это было решение. Рискнуть. Сделать этот шаг в пропасть, но с надеждой, что на другой её стороне есть не только смерть, но и та самая, другая жизнь. Внизу снова раздался взрыв смеха, а за ним — какой-то грохот и возмущённые крики. Реальность напоминала о себе. Но сейчас она казалась уже не такой безысходной. Просто ещё одним препятствием, которое нужно было преодолеть. Ради чего-то большего. Ради себя. Ради неё.

***

~Рейна~

Смех ещё не успел сойти с моих губ, лёгкое головокружение от вина и шуток Дирка приятно теплилось в груди, когда чья-то рука легла мне на плечо. То не было ни похлопыванием, ни лёгким прикосновением — рука просто легла, тяжёлая и властная, заставив меня обернуться. Леви. Я тут же улыбнулась ему, стараясь прогнать мгновенно нахлынувшую тревогу. Он выглядел… не таким. Его лицо было бледнее обычного, почти восковым в тусклом свете зала. Но главное — глаза. В его всегда ясных, холодных, как отшлифованный гранит, глазах бушевало самое настоящее смятение. Что-то потерянное, почти испуганное. Такого я не видела никогда. Ни в бою, ни в минуты самой страшной опасности. — Где ты пропадал? — спросила я, и голос мой прозвучал неестественно бодро, выдавая внутреннюю настороженность. Он не ответил на вопрос. Его пальцы слегка сжали ткань моего рукава. — Пойдём. Надо поговорить. Наедине. Он не стал ждать возражений, развернулся и направился к выходу из зала. Я бросила короткий взгляд на Ханджи и Дирка и поспешила за ним. Вино в стакане внезапно показалось мне кислым и лишним. Он провёл меня не в свой кабинет, а в соседнюю комнату — бывшую кладовую, теперь почти пустую. Пахло пылью, старым деревом и мокрым камнем. Дверь закрылась, и оглушительный гул пира сразу стал приглушённым, далёким, будто доносящимся из другого измерения. Мы остались одни в полумраке, освещённые лишь узкой полосой света из-под двери. Я подошла к нему вплотную, ища в его чертах хоть какую-то подсказку. Сердце начало глухо и тревожно стучать где-то в основании горла. — Леви, что случилось? Ты меня пугаешь, — сказала я тихо, почти шёпотом. Он молча опустился на единственный стул, стоявший у стены. Сел тяжело, будто его ноги подкосились. Потом указал взглядом на край грубого деревянного стола рядом. — Присядь. Это не было просьбой. Это была необходимость. Холодные, цепкие лапы страха медленно поползли от позвоночника к рёбрам, сжимая лёгкие. Я послушно присела на край стола, повернувшись к нему всем телом. В комнате было прохладно, но по спине пробежала ледяная испарина. Он долго смотрел на меня. Так долго, что я начала различать мельчайшие детали в его лице в скупом свете: тень от ресниц, лёгкую дрожь в уголке рта, непривычную мягкость в обычно твёрдом взгляде. Он смотрел так, будто пытался запечатлеть каждую черту, каждую деталь на случай, если больше не увидит. Я не выдержала тишины. Протянула руку, накрыла его холодные, сцепленные на коленях пальцы своими. — Говори, пожалуйста. Не томи. Что бы ни было… мы справимся вместе. Он вздохнул. Глубоко, с усилием, будто воздух был густым и тяжёлым. Потом поднял на меня глаза, и в них, сквозь смятение, пробилась та самая, редкая, обнажённая нежность, которую он показывал только мне. — Ты… появилась в моей жизни, — начал он, и голос его был хриплым, непривычно тихим, — так внезапно. И перевернула всё с ног на голову. Всё, что я знал о себе. О мире. Он замолчал, подбирая слова, а я замерла, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий момент откровения. — Ты научила меня… — он снова запнулся, и его пальцы дрогнули под моей ладонью, — не просто существовать. Выживать — я и так умел. Ты научила меня… чувствовать. Любить. Чувствовать себя… не одиноким. Нужным. По-настоящему. Я никогда… — он покачал головой, и в его глазах блеснула какая-то детская, беспомощная искренность, — я никогда ничего подобного не испытывал. Ни к кому. От этих слов, таких простых и таких оглушительных, у меня внутри всё перевернулось. По спине, рукам, шее побежали мурашки — не от страха, а от счастья, такого острого, что оно граничило с болью. Я крепче сжала его руку, впиваясь пальцами, пытаясь передать ему всё, что чувствовала сама, но не могла выразить. — Я люблю тебя, Рейна, — продолжил он, и теперь каждое слово звучало чётче, твёрже, будто выкованное из стали. — Больше, чем свою жизнь. Больше, чем этот проклятый, безнадёжный мир за Стенами. Слёзы, горячие и предательские, подступили к глазам, заставив мир расплыться. — И я тебя, — выдохнула я, и голос мой сорвался на шёпот, полный слёз. — Всегда. Ты это знаешь. На его губах дрогнула тень улыбки. Краешки губ приподнялись, но тут же опустились. Он стал снова серьёзным. Страшно серьёзным. — Самое ужасное для меня… — прошептал он, и в его голосе впервые зазвучала неподдельная, животная тревога, — это потерять тебя. Мысли об этом… Они сводят с ума. Каждую ночь. У меня щипало в глазах, в горле стоял ком. Я прижала его ладонь к своей щеке, чувствуя шершавость его кожи. — Ты меня не потеряешь, — прошептала я, зная, как это звучит наивно в нашем мире. Но я должна была это сказать. Это был не просто ответ. Это было обещание. Он кивнул. Коротко. Но я поняла — он не верил. Как не верила бы я на его месте. Мы оба были мастерами потерь. Это было наше общее проклятие и наша общая рана. И тогда он встал. Медленно, будто каждое движение давалось с огромным трудом. Я смотрела на него, не понимая, что происходит, сердце замерло в груди. Он сделал шаг вперёд и… Опустился на одно колено. Время остановилось. Звуки из-за двери, биение собственного сердца, само дыхание — всё замерло, исчезло. Я не могла оторвать глаз от его бледного, невероятно сосредоточенного лица. От его глаз, в которых теперь, сквозь остатки смятения, горела решимость. Та самая несгибаемая решимость, с которой он шёл в бой. Он разжал кулак, который до сих пор сжимал. В его ладони лежало кольцо. Небольшое, из тёмного, почти чёрного металла. С большим, невероятно красивым синим камнем, который даже в полумраке кладовой мерцал глубоким, таинственным светом, словно в нём была заключена капля ночного неба. — Рейна Вагнер, — произнёс он. Голос его был чистым, твёрдым, без тени колебаний. — Будь моей женой. Останься со мной. Навсегда. Воздух вырвался из моих лёгких одним тихим, прерывистым звуком. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Я пыталась что-то сказать, но не могла выдавить ни звука. Весь мир сузился до его лица, до этого кольца, до бешеного стука крови в висках. Я могла только кивать. Отчаянно, снова и снова, чувствуя, как слёзы, наконец, прорываются и текут по щекам. И наконец, собрав всю свою решимость, всю свою волю, прошептала: — Да. Да, Леви Аккерман. Я стану твоей женой. И тогда на его лице случилось чудо. Маска смятения, напряжения, страха — всё рассыпалось. Её сменило что-то другое. Чистая, безудержная, почти неловкая радость. Он улыбнулся. По-настоящему. Так широко и светло, как я не видела никогда. Его глаза засветились изнутри, отражая мерцание камня. Он взял мою дрожащую руку, и его пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, сейчас были нежными, почти робкими. Он осторожно, с благоговением надел кольцо на мой палец. Металл был прохладным, а камень — будто живым, он ловил скупой свет и отбрасывал на стены синие искорки. Я смотрела на кольцо, не веря глазам. На это простое, совершенное украшение на моём пальце, которое означало больше, чем все королевские регалии мира. Сердце бешено колотилось, возвещая на весь мир о чём-то огромном и невозможном. Я подняла на него взгляд. Он уже встал, смотрел на меня с непривычным смущением, будто не знал, что делать дальше. — Оно… прекрасно, — прошептала я, и мои слова прозвучали глупо и банально, но иначе я просто не могла. Он шагнул ближе. Его руки поднялись и взяли моё лицо. Его большие пальцы, шершавые от бесчисленных ран и работы, с невероятной нежностью провели по моим скулам, смахивая слёзы. — Выживи, — прошептал он, и в его голосе снова зазвучала та самая, леденящая мольба. — Вернись ко мне. Я… я не переживу, если… — он не договорил, но я всё поняла. Я положила свои ладони поверх его, прижимая их к своим щекам. — Я выживу, — сказала я твёрдо, глядя ему прямо в глаза, в эти теперь такие ясные и любимые серые глубины. — Мы должны теперь обязаны пожениться. Это приказ, капитан. Он усмехнулся — коротко, счастливо, и наклонился. Его губы коснулись моих. Этот поцелуй был непохож ни на один предыдущий. В нём не было ни ярости, ни отчаяния, ни даже привычной страсти. В нём было обещание. Торжественное, тихое, бездонное обещание будущего. Я отвечала ему, полностью растворяясь в этом чувстве, в этой надежде, в этом кольце на моём пальце, что стало теперь самым прочным якорем в моей жизни. Нас прервал особенно оглушительный грохот и возмущённые крики из зала, за которыми последовал звон разбитой посуды. Леви нехотя оторвался, его губы ещё касались моих, и он цыкнул сквозь зубы, но без настоящей злости: — Чёртовы дети… Совсем обнаглели. Я рассмеялась, чувствуя, как слёзы счастья смешиваются со смехом. Он вытер большим пальцем мою щёку и взял за руку. Мы вернулись в зал, в оглушительный гам, где в центре всеобщего внимания Жан и Эрен, перепачканные соусом, выясняли отношения. Леви с привычным, деловым ворчанием и молниеносной эффективностью растащил их, пригрозив мытьём всего штаба до конца их дней. А я стояла, прислонившись к дверному косяку, и незаметно для всех прижимала левую руку с холодным, чудесным кольцом к сердцу, которое всё ещё билось, как сумасшедшее, наперекор всему страху и тьме, что ждала нас завтра.

***

Прохладный ночной воздух обнял меня, как давно забытый друг, едва я переступила порог и вышла на пустынную улицу. Гул пира остался где-то внутри, за толстыми стенами, превратившись в приглушённое, далёкое гудение. Тишина здесь была звонкой, почти звенящей, нарушаемой лишь шелестом листьев в придорожных клёнах да редкими выкриками пьяных голосов из дальних переулков. Я прислонилась к прохладной каменной стене штаба, закрыла глаза и подставила лицо слабому ночному ветерку. Но внутри всё ещё бушевала буря. Тихая, счастливая и одновременно леденящая буря. Я подняла левую руку, и в слабом свете одинокого фонаря синий камень на моём пальце мерцал, как пойманная и заточенная в металл капля ночного неба. Я провела подушечкой большого пальца по его гладкой, холодной поверхности, затем по тёмному, уже согретому моей кожей ободку. «Жена». Слово отзывалось в голове странным, чужим эхом. Оно не хотело встраиваться в картину моего мира. Я — Рейна Вагнер. Солдат. Инструктор. Убийца титанов. Сирота. Человек, чья жизнь с юности была отмерена длиной клинков и шириной полей смерти. Мысли о белом платье, о тихом домашнем очаге, о чьей-то фамилии, которую нужно принять… это казалось сказкой из другой, параллельной вселенной, к которой у меня не было ключа. Это было так же нереально, как сама идея конца войны. И всё же… Металл на моём пальце был самым реальным, самым осязаемым, что случалось со мной за долгие годы. Он был тяжёлым. Он был обещанием. Он был страхом и надеждой, сплавленными в одно. Из этого водоворота чувств меня выдернул приглушённый говор. Не пьяный гам, а тихий, серьёзный обмен репликами. Я открыла глаза, обернулась. Звук доносился с дальнего конца крыльца, из глубокой тени, куда не доставал свет фонаря. Я сделала несколько шагов вперёд, и тень отступила, обнажив три фигуры, сидящие на холодных каменных ступенях. Микаса, Армин, Эрен. Они сидели плечом к плечу, образуя маленький, тесный островок в ночи. Микаса, прямая и недвижная, как всегда. Армин, подтянув колени к подбородку. Эрен, смотрящий куда-то в темноту перед собой с привычной сосредоточенной хмуростью. Они говорили тихо, их голоса сливались с шепотом листьев. Я постояла мгновение, не решаясь вторгнуться. Но что-то потянуло меня к ним. К этому тихому, взрослому созвучию, такому непохожему на безумный гам в зале. — Место для четвёртого найдётся? — спросила я тихо, чтобы не напугать. Армин вздрогнул и обернулся, его широкие глаза отразили бледный свет. Микаса лишь слегка повернула голову, её взгляд был спокоен. Без слов она подвинулась вправо, освобождая место на ступени между собой и Армином. Я кивнула в благодарность и присела, почувствовав холод камня даже сквозь ткань штанов. Между нами повисло короткое, неловкое молчание, нарушаемое только нашим дыханием. — О чём беседа, элитный отряд? — спросила я, глядя в ту же темноту, что и они. — Строите планы, как первыми ворваться в Шиганшину? Армин кашлянул, и в его голосе, когда он заговорил, послышался тот самый, знакомый мне огонёк любознательности, который всегда вспыхивал в нём, когда речь заходила о чём-то загадочном. — Нет, лейтенант… Мы говорили о море. — О море? — переспросила я, искренне удивлённая. Это было неожиданно. — Да, — кивнул Армин, и его глаза в полумраке загорелись. — О том, что может быть за Стенами. Говорят… там есть ледяные пустыни. И земля, где течёт огонь вместо воды. И… море. Я повернулась к нему, пытаясь понять. — Море? Что это такое? Я никогда не слышала. — Это… — Армин развёл руками, пытаясь охватить необъятное, его пальцы вычертили в воздухе широкий, плавный круг. — Это огромный-огромный источник воды. Но не пресной, а солёной. Он такой большой, что другого берега не видно. Больше, чем всё наше Королевство. Представляете? Я попыталась представить. Воду. Просто воду, простирающуюся дальше, чем глаз может охватить. Не реку, не озеро. Нечто, превосходящее по размерам все наши Стены, все наши поля, все наши города, вместе взятые. Мозг отказывался складывать такую картинку. Мир за Стеной был для меня — для всех нас — синонимом пустоты, смерти, безжизненных полей и бродящих тварей. Не могло быть там ничего столь… грандиозного и живого. — Где ты… где ты такое видел? — спросила я, ошеломлённая. Лицо Армина на мгновение омрачилось старой, детской грустью. — У меня была книга. Я нашел ее у родителей. Там были картинки. И описания. Горы выше облаков. Пустыни из песка. И море. Огромное синее море. Мы замолчали. Каждый погрузился в свои мысли, пытаясь вообразить этот невозможный мир. Я представляла тёмный контур Стены Мария, высящейся где-то там, на юге, и думала: а что, если за ней не только смерть? Что, если там есть и это? Эта бескрайняя солёная пустошь, несущая в себе не угрозу, а… просто иное существование? Тишину нарушила Микаса. Она повернула ко мне своё лицо, бледное и прекрасное в лунном свете. Её глубокие синие глаза, обычно такие невыразительные, сейчас смотрели на меня с немым, но жгучим вопросом. — Лейтенант… — начала она тихо, и её голос был чистым, как горный ручей. — Когда мы отвоюем Стену Мария… мы сможем зажить как раньше? Спокойно? Без страха? Вопрос ударил прямо в сердце. Я посмотрела в эти глаза, в которых читалась не детская надежда, а взрослая, выстраданная жажда покоя. И перед моим внутренним взором, словно из тумана, стали подниматься лица. Папа, с его усталой, доброй улыбкой. Мама, напевающая за работой. Карлос с деревянным мечом. Вита, застенчиво улыбающаяся. Эрек… мой Эрек, каким он был до своей смерти, — сильный, надёжный. Потом другие лица: Рита, Ивейн, Рик, Мик… все они, чьи улыбки теперь только в памяти. Боль, острая и знакомая, сжала сердце так сильно, что на мгновение перехватило дыхание. — Конечно сможем, Микаса, — сказала я твёрдо, заставляя голос не дрогнуть. — Мы будем жить. Но как раньше… — я покачала головой, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но не давая им пролиться, — нет. Такого уже не будет. Слишком много мы потеряли. Слишком многое изменилось внутри нас. Мы не сможем забыть. Не сможем стереть эти шрамы. Я увидела, как её взгляд потускнел, как в нём мелькнуло разочарование. Но я не могла врать ей. Не ей. — Но, — продолжала я, и в моём голосе зазвучала та самая вера, что только что поселил во мне Леви, — мы станем свободными. По-настоящему. Мы откроем ворота не только в Шиганшину. Мы откроем их в новый мир. И мы… — я повернулась к Армину и улыбнулась ему сквозь навернувшуюся влагу в глазах, — мы увидим это твоё море. Обещаю. Армин ответил мне лёгкой, застенчивой, но искренней улыбкой. В его глазах снова вспыхнули огоньки. — Мы обязаны стать свободными, — прозвучал твёрдый, низкий голос Эрена. Он не смотрел на нас. Его взгляд был прикован к темноте, туда, где ждала его Стена, его судьба, его крест. — Мы обязаны расправить крылья. И лететь. Как бы высоко и страшно ни было. В его словах была та же железная воля, что двигала им всегда. Но сейчас в них слышалось не только слепое упрямство, а нечто большее — понимание общей цели. Я улыбнулась, потянулась и нежно потрепала его по непослушным тёмным волосам. Он сморщился, отмахнулся, но не отстранился по-настоящему. Было в этом жесте что-то детское, что тронуло до глубины души. Микаса, почувствовав движение, придвинулась ко мне ещё ближе, и её плечо тёплой точкой упёрлось в моё. Я не сдержалась — обняла её за плечи, притянула к себе. Она на мгновение застыла, потом расслабилась, позволив голове чуть склониться на моё плечо. Мы сидели так вчетвером: я с моим новым, холодным кольцом на пальце и старыми ранами в сердце; Армин с его мечтами о невиданных морях; Микаса с её тихой, безграничной преданностью; и Эрен с его пламенем, готовым спалить мир ради свободы. Мы молча смотрели вдаль, за крыши спящего Троста, туда, где за горизонтом спала — или ждала — Стена Мария. А за ней… За ней лежало не только поле битвы, не только родной, израненный город. За ней, в самой далёкой, туманной дали, угадывалось то самое «море» — символ всего неведомого, всего, за что мы сражались. Свобода. Страшная, неизвестная, огромная, как океан. И мы, крошечные, израненные, но не сломленные, должны были доползти до её берега. Чтобы хотя бы один из нас мог окунуть в неё руки и сказать: оно того стоило.