Крылья свободы

Месяц спустя. Стекло под ладонями было холодным, несмотря на теплый день за окном. Я прижалась лбом к гладкой поверхности и посмотрела вниз на город у подножия штаба. Митра жила — дышала, шумела, двигалась с беспечной интенсивностью, возможной только там, где Стены никогда не рушились. По мостовым катили экипажи, сверкая лакированными боками. На рынке, заваленном яркими тканями и коврами, торговались, смеялись, спорили. Дети бегали между палатками, и их радостный визг долетал сюда, на третий этаж, приглушенный расстоянием и стеклом. Женщина в синем платье остановилась у цветочницы, поднесла к лицу пышную розу и, закрыв глаза, улыбнулась, вдыхая аромат. Это было простое, мгновенное, ничем не омрачённое счастье. И прямо поверх этой картины наложился другой образ. Тишина. Не просто отсутствие звука, а плотная, ватная, всепоглощающая тишина, которая наступает после конца света. Руины не ярких домов, а чёрных, обугленных скелетов. Не брусчатка под копытами лошадей, а земля, перемешанная с пеплом и осколками костей. Запах не цветов и хлеба, а тлена, влажной плесени и вечной, невыветриваемой гари. И лица. Не улыбающиеся, не оживлённые. Отсутствующие. Навеки застывшие в последнем ужасе или просто… пустые. Пустые глазницы окон, пустые пространства там, где когда-то стоял дом с голубыми ставнями. Я вздрогнула всем телом, как от прикосновения раскалённого железа, и отшатнулась от окна, разрывая хрупкую связь между двумя мирами. Сердце бешено колотилось в горле. Я зажмурилась, но навязчивые образы не исчезали. Они стали частью меня, частью новой реальности. Я была выжившей, носительницей памяти мёртвого города. В комнате, погружённой в полуденную полутень, царила тишина другого рода. Не та, что в Шиганшине, а напряжённая, насыщенная невысказанными мыслями. Леви сидел у массивного деревянного стола, спиной к окну. В его руках крутилась простая глиняная кружка. Он не пил, а просто смотрел, как чаинки медленно оседают на дно, создавая тёмный, хаотичный узор. Его лицо было непроницаемым, но я знала каждую морщинку у его глаз и каждый след усталости. Сейчас они выделялись особенно резко. Он наблюдал за хаосом в кружке, словно искал в нём скрытый порядок, который мог бы объяснить хаос, что царил снаружи. Я подошла, и скрип половицы под ногой прозвучал невероятно громко. Опустилась на стул рядом, чувствуя, как холод дерева просачивается даже сквозь ткань мундира. — Ханджи опаздывает, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипловато, будто я долго не пользовалась им. Леви не поднял глаз. Его большой палец медленно провёл по ободку кружки. — Став командующей, у неё прибавилось работы. Бюрократия. Отчёты. Уговоры толстосумов расстаться с деньгами на «сомнительные проекты» — всё это не совсем её. Его тон был ровным, но я слышала лёгкое напряжение. Он беспокоился о ней. Мы все беспокоились. — Что-то в ней надломилось, — прошептала я, глядя на свои руки, сцепленные на столе. Пальцы были в мелких, не до конца заживших ссадинах. — После Шиганшины. Она пытается быть прежней, но… Это уже не та Ханджи. Огонь в ней теперь другой. Не любопытный. А… обжигающий. Леви наконец оторвался от созерцания чаинок. Его тёмные глаза встретились с моими. — Она очень впечатлительная. Всегда такой была. Просто раньше её впечатляли анатомия титана или новая гипотеза. Теперь её впечатлила цена нашей победы. Она отойдёт. Найдёт себе новый объект для одержимости. Он говорил это с такой уверенностью, словно пытался убедить не только меня, но и себя. Но у меня в груди сидело холодное, твёрдое знание. «Отойти» было невозможно. Мир не просто открылся — он разверзся под нашими ногами, показав бездну, и мы все, заглянув в неё, навсегда изменились. Мы были не просто выжившими. Мы были носителями этой бездны внутри. И Ханджи, с её новой, страшной пустотой под окклюдером, была самым наглядным тому доказательством. Дверь с шумом распахнулась, рассекая затхлый воздух комнаты. Ханджи ворвалась внутрь, как всегда стремительно, но теперь её движения были чуть более резкими, словно она пыталась компенсировать отсутствие бокового зрения. Одной рукой она поправляла кожаный окклюдер, плотно прилегавший к левой стороне лица. Чёрная гладкая поверхность на месте глаза выглядела неестественно, оставляя след не только на лице, но и на её прежней, неукротимой натуре. — Простите, задержалась! — её голос звенел, но в нём появилась новая, металлическая нотка. — Эти дураки в финансовом комитете… Уверена, их мозги состоят из той же пыли, что и их счета. Думают, что улучшение маневровых характеристик УПМ — это «излишняя роскошь». Роскошь! — Она фыркнула, швырнув на стол папку, от которой поднялось маленькое облачко пыли. И тут же её единственный, ястребино-острый глаз уцепился за меня. — А, Рейна! Поздравляю. С сегодняшнего дня ты — капитан. Официальный приказ, личная печать королевы Хистории внизу. Я почувствовала, как брови сами поползли вверх. Удивление было искренним. — Капитан? Почему? Я не… Я не просила. Ханджи усмехнулась, и это выражение было новым — усталая, почти циничная усмешка, плохо сочетавшаяся с её обычно безудержным энтузиазмом. — Выслуга лет. Героизм при возвращении Марии. Невероятная стойкость. Выбирай, что нравится. Формальность. Реальная причина… — она села напротив, и её лицо стало серьёзным, — нам нужны командиры. Не карьерные офицеришки, а те, кто знает цену земле под ногами. Кто прошёл ад и вынес из него не только шрамы, но и ясность. Ты — одна из таких. Я перевела взгляд на Леви. Он смотрел на меня, и в его глазах я не увидела удивления. Только тихое, глубокое понимание и… гордость? Было трудно сказать. — Я всё ещё принадлежу к твоему отряду? — спросила я его, и в моём голосе прозвучала неуверенность, которой я сама испугалась. Ханджи покачала головой прежде, чем он успел ответить. — Как только к нам поступит новая партия новобранцев — а это вопрос недели, от силы двух, — будет сформирован твой собственный отряд. Ты будешь их капитаном. Растить, муштровать, вести. Собственный отряд. Ответственность. Не за себя, не за товарища в бою, а за десяток молодых жизней, которые придут сюда с теми же светящимися глазами и смутными мечтами о подвиге, что были когда-то у нас. Груз опустился на плечи, ощутимый и тяжёлый. Радоваться? Да, конечно. Это доверие. Признание. Но вместе с радостью пришла и леденящая доза реальности: «Я буду вести их туда, где сама едва уцелела». Леви протянул руку через стол. Его пальцы коснулись моей ладони, легли поверх неё — твёрдые, шершавые, знакомые до боли. Это простое прикосновение стало якорем. — Поздравляю, капитан Вагнер, — сказал он, и в углу его рта дрогнула та самая, редкая, почти невидимая улыбка, которую замечала только я. — Готовься. Половина из них будут ленивыми спиногрызами, которые будут вечно спать на посту, путать левый и правый ботинок и считать, что титана можно убить метким плевком. — Уж с этим-то Рейна точно справится, — уверенно заявила Ханджи, откидываясь на спинку стула. — Она с нашей оравой упрямых идиотов справилась. С парой десятков салаг — раз плюнуть. Она помолчала, и её выражение снова сменилось, стало сосредоточенным, деловым. — Королева Хистория дала добро. На Стене Роза установят гильотины. Большие, с лезвиями из закалённой стали. Они будут вдоль всей внешней стороны. Для титанов, атакующих вплотную. Это уменьшит потери и ускорит расчистку территорий. Скоро… скоро первые семьи смогут вернуться. На территорию Марии. Она произнесла это название, и оно прозвучало в комнате не как призрак, а как цель. Возвращение. Не нас, солдат, а мирных людей. Чтобы дети бегали не среди этих ярких рынков Митры, а среди руин, которые должны снова стать домами. Эта мысль была подобна лучу слабого, но настоящего солнца, пробивающемуся сквозь толщу тёмной воды. Я не смогла сдержать улыбку. Маленькую, хрупкую, но настоящую. — Дневники Йегера, — продолжила Ханджи, понизив голос, будто боялась, что нас подслушают стены, — сейчас у Закклая. Он копается, сводит в таблицы, строит умозаключения. Через месяц, может, два — созовём совет. Будем решать. Что делать со всей этой… правдой. Как её преподнести. И главное — что делать дальше. Леви с глухим стуком поставил кружку на стол. Звук был негромким, но в тишине он прозвучал как выстрел. — Так это ещё не всё, — произнёс он, и его голос был плоским, лишённым всяких интонаций. — Судя по тому, что я успел мельком увидеть… это только предисловие. Начало новой книги. И написана она будет кровью. Ханджи мрачно кивнула, её пальцы непроизвольно потянулись к окклюдеру, коснулись его, как будто проверяя, на месте ли он. — Есть целый мир, Леви. Цивилизованный, развитый. И он считает нас чудовищами. Паразитами, которых нужно стереть. У них есть технологии, против которых наши УПМ — детские игрушки. Армии. И свои причины к нашему уничтожению. Они не остановятся. Ни перед чем. Под столом мои руки сжались в кулаки. Ногти впились в ладони. Тот самый холодный огонь, смесь ярости и леденящей решимости, зажёгся где-то в глубине грудной клетки. Райнер, Бертольд, Энни, этот Звероподобный… Они были не просто предателями. Они были солдатами. Солдатами той самой ненависти, о которой говорила Ханджи. Моя личная месть, моя клятва, данная пепельному небу Шиганшины, вплеталась теперь в гигантское, чудовищное полотно войны целых народов. И вдруг Ханджи широко улыбнулась. Это была её старая, безудержная улыбка, которая на мгновение стёрла с её лица следы усталости и боли. — Ладно! Хватит кислых лиц и мрачных прогнозов! Мы же, кажется, собирались обсудить кое-что приятное? А? Вы что, специально травите душу, чтобы я забыла? Я и Леви переглянулись. Без слов, как по давно отрепетированному сигналу, мы протянули руки друг другу прямо поверх стола. Его пальцы нашли мои, сцепились с ними — крепко, намертво. — Я сделал Рейне предложение, — сказал Леви, глядя прямо на Ханджи. Его голос не дрогнул, но в нём появилась какая-то новая, непривычная твёрдость. Я молча подняла левую руку. Луч света из окна упал на мой палец, и сапфир в скромной чёрной оправе вспыхнул глубоким, холодным синим огнём. В комнате воцарилась тишина. Ханджи замерла. Её единственный глаз расширился, стал огромным, округлым, отражая крошечное голубое пламя кольца. Потом её лицо исказила гримаса, в которой смешалось абсолютное неверие, восторг и что-то щемяще-трогательное. — Не… не может быть… — выдохнула она. А потом из её груди вырвался звук — не крик, не смех, а нечто первобытное, полное такой чистой, немой радости, что у меня к горлу подкатил ком. Она вскочила, с грохотом отодвинув стул, и налетела на нас, обхватывая обоих в своих тощих, но невероятно сильных руках. — Вы… вы! О, боги! Я так рада! Вы даже не представляете! Наконец-то! Я уже думала, ты, Леви, так и будешь ходить вокруг да около до седых волос! Леви скривился под её напором, его плечи напряглись от непривычной ласки, но он не оттолкнул её. Он даже, кажется, на долю секунды расслабился в этом объятии. — Мы хотим пожениться, — сказал он, когда Ханджи немного отпустила хватку. Его голос снова стал сухим, деловым. — Пока ещё тепло. Без всей этой… мишуры. Ханджи отпрянула, её глаз загорелся знакомым, безумным огоньком одержимости. — Прекрасно! Я беру всё в свои руки! Место, цветы, торт, украшения, музыкантов… — Нет, — отрезал Леви, и в его голосе прозвучала уже знакомая железная нота. — Ни в коем случае. Если ты возьмёшься за торт, я на сто процентов уверен, что в нём будет начинка из высушенной плоти титана для «гастрономического эксперимента». Или ты попробуешь поджечь его, чтобы изучить горение сахарной глазури в разных атмосферных условиях. — Фу, какой ты скучный! — фыркнула Ханджи, закатив глаз. — Я же не сумасшедшая?! — Риторический вопрос, — парировал Леви, но в его глазах мелькнула искорка того самого, редкого, скрытого юмора. — Мы будем очень рады твоей помощи, Ханджи, — мягко сказала я, чувствуя, как улыбка расплывается по моему лицу сама собой. — Только, пожалуйста, давай обойдёмся без поджогов и биологических образцов в пище. Ханджи торжествующе посмотрела на Леви. — Видишь? Хоть кто-то в вашей паре ещё сохранил здравый смысл! А ты вечно всем недоволен, старый ворчун. Леви в ответ лишь цыкнул, но когда его взгляд скользнул по моему лицу, в нём не было и тени настоящего раздражения. Было спокойствие. И принятие. И та самая, тихая уверенность, которая появляется, когда самое важное решение в жизни уже принято. Ханджи тут же уселась обратно, сгребла со стола чистый лист из своей папки и, выхватив перо, с размашистым, небрежным почерком вывела вверху: «ГОСТИ». Она принялась что-то быстро строчить, бормоча под нос: «Королева, конечно… Армин, Микаса, Эрен, весь отряд… Лукаса надо вызвать… Может, парочку старых зубров из Гарнизона для солидности…» Я смотрела на её склонённую голову, на яростное движение пера, и моё сердце, ещё секунду назад сжатое в ледяной ком тревогой о будущем, начало оттаивать. В этой комнате, залитой пыльным светом, среди разговоров о войнах и гильотинах, рождалось что-то хрупкое, личное и невероятно важное. Маленький островок будущего в море неопределённости. И глядя на ворчащего Леви и увлечённо строчащую Ханджи, я позволила себе в это будущее поверить. Хотя бы сегодня.

***

Сентябрь 850-го. Воздух пах речной водой, тёплой древесиной и сладким ароматом полевых цветов — совсем не так, как пахло в Шиганшине. Я стояла в начале узкой дорожки, усыпанной лепестками. Их было так много — синие, как небо на закате, белые, как первый снег, жёлтые, как само солнце, — что земля под ногами казалась живым, дышащим ковром. Каждый лепесток был обещанием. Обещанием жизни, а не смерти. Красоты, а не разрушения. Моя рука лежала на согнутой руке Люка. Он был необычайно серьёзен в своём строгом тёмном костюме, но его глаза, когда он смотрел на меня, светились тёплым, почти отцовским светом. «Кто бы мог подумать», — казалось, говорили они. Я и сама не могла поверить, что это всё правда. Передо мной, под сводами простой деревянной беседки, увитой живыми розами и плющом, ждал он. Леви. В чёрном. Цвет, который он носил всегда, но сегодня этот чёрный был иным. Не цветом униформы, тени или скорби. Он был цветом торжественной, спокойной уверенности. Он стоял очень прямо, руки за спиной, подчёркивая узкие плечи и прямую спину. Рядом с ним, в скромной рясе, — пожилой священник. Но я видела только Леви. Видела, как неприметно для всех, но для меня — кристально ясно, нервно подрагивает мускул на его скуле. Как его взгляд, обычно такой острый и оценивающий, сейчас был прикован ко мне с почти болезненной интенсивностью. Он волновался. Этот человек, который бесстрашно бросался на титанов, который командовал целым отрядом в аду, — волновался. От этого понимания моё собственное сердце забилось не от страха, а от переполняющей, нежной неловкости. Он боялся этого момента. Боялся, что что-то пойдёт не так. Или, может быть, боялся счастья, которое было для него куда более незнакомой территорией, чем любое поле боя. Люк повёл меня вперёд. Мы шли медленно, почти торжественно. Шёлковое платье слегка шуршало по лепесткам цветов. Я не ощущала ткани на коже, будто плыла в невесомости. По обе стороны от нас сидели люди. Их лица. Жан, который старался сохранить свою циничность, но в глазах читалась непривычная мягкость. Конни и Саша сияли, как отполированные солнцем каштаны. Микаса в светлом платье, её тёмные глаза были огромными и чистыми. Армин с задумчивой, но искренней улыбкой. Хистория без королевских регалий, просто девушка с мягким и одобрительным взглядом. Были и знакомые из других легионов. Несколько седых ветеранов, чьи глаза блестели от влаги, словно они помнили те времена, когда такие простые радости были роскошью. И Ханджи. В первом ряду. В новом, элегантном платье, но с тем же самым окклюдером. Её единственный глаз был шире обычного, в нём плескалось столько эмоций, что, казалось, они вот-вот выплеснутся наружу. Люк подвёл меня к самому краю беседки. Он взял мою руку, задержал её в своей на мгновение, сжал — крепко, по-братски, передавая какую-то тихую силу. Потом он переложил мою ладонь в протянутую руку Леви. Наши пальцы встретились. Его ладонь была тёплой, сухой, шершавой от бесчисленных мозолей. Он сжал мою руку, и это рукопожатие было не просто формальностью. Это был якорь. Приветствие. И обещание: «Я здесь. Я с тобой. Мы начинаем». Мы встали друг напротив друга, так близко, что я видела мельчайшие детали его лица: тёмные ресницы, лёгкую тень под глазами, едва заметную дрожь у губ. Священник взял длинную, чисто-белую ленту из простого льна. Его голос, тихий и размеренный, зазвучал в тишине, нарушаемой лишь шёпотом реки и пением птиц. — Два тела, две души, две судьбы, — начал он, обвивая лентой наши соединённые запястья. Лента была прохладной и мягкой. — Ныне они выбирают идти одной дорогой. Связать не только руки, но и жизни. Делить не только радость, но и тяготы. Смотреть не только в сегодня, но и в завтра. Леви Аккерман, согласен ли ты взять Рейну Вагнер в спутницы жизни, быть ей опорой в слабости и щитом в опасности, чтить её и беречь, в горе и в радости, пока бьётся твоё сердце? Леви не сводил с меня глаз. Его голос, когда он ответил, был низким, чуть хрипловатым, но абсолютно чётким, без тени колебаний. — Обещаю. — Рейна Вагнер, согласна ли ты принять Леви Аккермана в мужья, быть ему поддержкой в сомнениях и мирной гаванью после битвы, уважать его и доверять ему, в болезни и здравии, пока дышит твоя душа? Воздух застрял в моих лёгких. Я поймала в его глазах своё отражение — в белом платье, с распущенными волосами. Я была совсем не похожа на солдата в мундире, но это была я. Та, что нашла его. Та, что выбрала его. — Обещаю, — прошептала я, и голос прозвучал громче, чем я ожидала. Лента была завязана. Мы были связаны. Но это было только начало. Священник отступил на шаг. Наступила наша очередь. Леви заговорил первым. Он не смотрел больше на гостей, только на меня. Его слова были простыми. В них не было пафоса, цветистых метафор. Они были высечены из камня его опыта, отшлифованы его молчаливой натурой. — Рейна, — произнёс он. — Я не мастер говорить о вечности. Знаю, каково это — терять. Понимаю, как хрупко всё, что у нас есть. Поэтому не могу обещать, что всегда будет светло. Но даю слово: какая бы буря ни разразилась, я буду рядом. Мой клинок, каким бы он ни был, всегда будет твоим щитом. Где бы мы ни построили дом, он всегда будет твоим. Моя верность — редкая вещь, и сегодня я отдаю её тебе. Вместе со всеми моими недостатками, ворчливостью и педантичностью. Я люблю тебя. Больше, чем ненавижу беспорядок, а это о многом говорит. В его глазах стояла та самая, редкая, незащищённая нежность, которую он показывал только мне. И в его голосе, в последней фразе, прозвучала та самая, сухая, сокрытая от всех шутка, которая заставила мои глаза наполниться влагой. Настал мой черёд. Я вдохнула, чувствуя, как лента на запястье мягко давит на кожу. — Леви, — начала я, и мой голос был тихим, но, надеялась, таким же твёрдым, как и его. — Ты научил меня, что сила — не только в том, чтобы резать. Она — в том, чтобы выстоять. В том, чтобы, потеряв всё, найти в себе силы идти дальше и… позволить себе снова что-то обрести. Я клянусь тебе быть твоей силой, когда твоя собственная будет на исходе. Быть твоими глазами, которые смотрят назад, когда ты рвёшься вперёд. Хранить память о тех, кого мы любили и кого потеряли, и жить за них — ярче, смелее, полнее. Мой дом — это там, где ты. Моя битва — твоя битва. А моё сердце… — голос дрогнул, но я продолжила, — моё сердце, которое я так долго берегла за семью замками, теперь и навсегда — твоё. Со всеми моими шрамами, с моим упрямством и моими ночными кошмарами я твоя. Я люблю тебя. Слёзы, которые я так старательно сдерживала, покатились по щекам. Но я не отводила взгляда. Я видела, как что-то дрогнуло в его строгом лице. Как его собственные глаза заблестели неестественной влагой. Он быстро моргнул, смахнув её одним резким движением, но я успела заметить. Затем он отпустил мою руку и надел на палец новое кольцо — широкое, матово-серебряное, поверх старого. Его движения были уверенными и аккуратными. Металл согрелся от его прикосновения. — Объявляю вас мужем и женой, — прозвучал голос священника, но он уже был где-то далеко. — Можете поцеловать свою невесту. Леви не заставил себя ждать. Он сделал небольшой шаг вперёд. Его руки осторожно легли на мои щёки, большие пальцы провели по следам слёз, смазав их. Его взгляд задержался на моих губах, потом снова встретился с моим. В его глазах я прочитала всё: и эту невероятную нежность, и глубинное облегчение, что всё позади, и торжествующее, чисто мужское обладание, и ту самую непоколебимую любовь, которую он так редко называл по имени. Потом он наклонился. Его губы коснулись моих. Это был не страстный, а нежный поцелуй. Поцелуй-обещание. Поцелуй-печать. В нём был вкус слёз, будущего и абсолютной, безоговорочной правды этого момента. Я ответила ему, положив руки ему на грудь, чувствуя под ладонями ровный, сильный стук его сердца. Когда мы разомкнули губы, мир вернулся вместе с оглушительным, восторженным взрывом. — УРААА! Наконец-то! Хлопушка, запущенная Ханджи, разорвалась прямо над нашими головами, осыпая нас дождём из разноцветных конфетти. Она подпрыгивала на месте, её единственный глаз сиял такой безудержной радостью, что казалось, он способен затмить собой солнце. За ней поднялся смех, аплодисменты, радостные возгласы наших друзей. Леви, всё ещё держа меня за лицо, закатил глаза, но улыбка, настоящая, широкая, неприкрытая улыбка, тронула его губы. Он не стал её скрывать. Он смотрел на меня, на наши смеющиеся, плачущие лица вокруг, и в его взгляде было принятие. Всего. И этого шума, и этих людей, и этого счастья — такого хрупкого, такого выстраданного и такого бесконечно ценного. Он был моим мужем. Я — его женой. И этот день, усыпанный лепестками и конфетти, навсегда отпечатался в моей памяти как точка отсчёта. Начало новой карты, на которой было нанесено не только поле будущих битв, но и координаты нашего общего дома.

***

Длинные столы, сколоченные из свежего дерева, прогибались под тяжестью простой, но сытной еды. В тёплом воздухе смешивались ароматы тушёного мяса с травами, свежего хлеба и сладких пирогов с ягодами. Эти запахи создавали атмосферу праздника, такую земную и желанную. Смех, звон бокалов и громкие голоса сливались в живую, шумную мелодию жизни, от которой мы были так долго отрезаны. Но главная музыка лилась откуда-то сбоку — струнная, негромкая, мелодичная. И когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в золото и пламя, Леви взял меня за руку и вывел на импровизированный танцпол — расчищенный участок луга у самой воды. Это был наш первый танец как мужа и жены. Его рука уверенно лежала на моей талии, пальцы слегка впивались в ткань платья. Я держала его за плечо. Он вёл меня легко, почти неслышно считая ритм про себя, и я доверилась каждому его движению. Голова сама склонилась к его плечу. Я закрыла глаза и вдохнула его запах — чистую ткань костюма, едва уловимый дымок костра и что-то родное, просто его. В этот миг, под эти тихие струны, под этот багряный закат, я подумала, что, возможно, я — самая счастливая женщина в мире. Несмотря на всё. Или именно благодаря всему. Потому что это счастье было не воздушным и бездумным, а выстраданным, выкованным в огне, и оттого каждое его мгновение было на вес золота. Его губы коснулись моего уха, и тёплое дыхание заставило меня вздрогнуть. — Теперь ты Аккерман, — прошептал он. В его голосе не было торжественности. Была констатация факта, в которой, однако, чувствовалась глубокая, сокровенная гордость. И тяжёлая ответственность этой фамилии. Я усмехнулась, не открывая глаз, прижимаясь к нему чуть сильнее. — К этому я ещё не скоро привыкну, — ответила я тихо. «Аккерман...» Это звучало странно, чуждо. Но где-то глубоко внутри, под слоем удивления, уже начинало теплиться новое, странное чувство принадлежности. К нему. К его истории, к его стойкости, ко всему, что эта фамилия значила. Потом к нам присоединились другие. Конни и Саша устроили невообразимый вихрь, смешно и трогательно пытаясь изобразить что-то похожее на вальс, и их смех заражал всех вокруг. Жан, красный, как мак, с невероятной серьёзностью на лице, вальсировал с Микасой, которая смотрела куда-то мимо его уха, явно не зная, куда деть руки и как не наступить ему на ноги. Ханджи, подбоченясь, кружилась рядом с Армином и Хисторией, на ходу пытаясь объяснить Армину, как правильно вести девушку в танце, что получалось у неё с комичной важностью. Я улыбалась, глядя на них, на это живое, дышащее счастье. И тут мой взгляд, скользнув по лицам, наткнулся на пустоту. Среди смеха, среди танцующих пар не было одного. Эрена. Тревога, маленькая и холодная, кольнула меня под сердце. Я уже было собралась обернуться, поискать его взглядом, но к нам с Леви подошёл Люк. На его лице была мягкая, немного усталая улыбка. — Поздравляю, сестрёнка, — сказал он, обнимая меня. — Кто бы мог подумать. — Спасибо, что приехал, — ответила я искренне. — Я рад, что вы вернули Марию, — продолжил он, и в его глазах мелькнуло что-то сложное. — По-настоящему рад. — Без твоего спонсорства мы бы этого не сделали, — улыбнулась я. Люк отмахнулся, смущённый, и тут же перевёл взгляд на Леви. Его выражение стало чуть более строгим, деловым. — А ты, зятек, запомни: если хоть раз обидишь мою сестру — у меня связи есть везде. Найду, даже если в лесу закопаешься. Я рассмеялась, глядя на слегка ошарашенное лицо Леви. Он лишь фыркнул, но кивнул — коротко, уважительно. Люк что-то ещё говорил ему, но я уже не слушала. Мой взгляд снова ускользнул, на этот раз найдя то, что искал. У самой кромки воды, вдали от огней и музыки, спиной ко всему празднику, стоял Эрен. Тревога сжалась в тугой, болезненный комок. Я мягко отпустила руку Леви, шепнув «я скоро», и пошла к реке, скинув с ног туфли, чтобы почувствовать под босыми ступнями прохладную, влажную траву. Он стоял неподвижно, запуская плоские камешки по гладкой, тёмной воде. Каждый бросок был стремительным, почти агрессивным. Его плечи оставались напряжёнными. — Эрен? — позвала я тихо, подходя так, чтобы он меня заметил. — Чего один? Он вздрогнул и обернулся. На его лице я не увидела грусти. Увидела глубокую, непробиваемую задумчивость. Что-то взрослое и страшное поселилось в его зелёных глазах, затуманив их. — Просто… задумался, — сказал он слишком быстро. — Поэтому отошёл. Всё хорошо. Я не поверила. Подошла ближе, взяв его за руку. Его пальцы были ледяными. — Посмотри на меня, — попросила я мягко, но настойчиво. — Правда всё хорошо? Он задержал на мне взгляд. И на секунду, всего на долю секунды, я увидела в его глазах бурю. Такую отчаянную, такую одинокую и такую чужую, что мне стало по-настоящему страшно. Но он быстро опустил ресницы и уверенно, слишком уверенно кивнул. — Просто… всё это. Правда из дневников. Весь этот мир. Ещё не свыкся. Всё как-то разом навалилось. Я кивнула, стараясь придать своему лицу выражение понимания. — Я тоже, — ответила я искренне. — Но знаешь, солдат? Сегодняшний день принадлежит нам. Нам с тобой и всем остальным. Обо всём остальном позаботимся завтра. Сегодня у нас перемирие. Даже с правдой. Эрен неуверенно кивнул, его взгляд снова ускользнул к воде. Я не отпускала его руку. Потом я потянула его к себе в объятие. Сначала он замер, его тело было напряжённым, неподатливым. Но потом, постепенно, он расслабился, и его руки неуверенно обняли меня в ответ. — Мы всегда со всем справлялись, — прошептала я ему в волосы. — И с этим справимся. Так уж заведено в Разведкорпусе. Держаться вместе. Никогда не сдаваться. Потом я отстранилась и сделала то, о чём думала давно. Я сняла с шеи свой старый, потёртый кулон — крылья свободы. Металл был тёплым от моего тела. Я надела цепочку ему на шею. Кулон упал ему на грудь, холодно блеснув в последних лучах заката. — Это тебе, — сказала я. — Он меня много раз спасал. От отчаяния, от страха, от желания сдаться. Считай его талисманом. Обещай, что не снимешь. Пока он с тобой — всё будет хорошо. Я в это верю. Эрен потрогал кулон пальцами. Его лицо смягчилось, в глазах мелькнула искренняя, детская благодарность. — Спасибо… Рейна. Я улыбнулась, смахнув предательскую влагу с уголков глаз. — А теперь, герой, не откажешь же своему капитану в танце? Или боишься, что я тебе на ноги наступлю? Эрен покраснел, но на его губах дрогнула слабая, настоящая улыбка. — Я не очень умею… — Ничего, — перебила я, беря его под руку. — Научу. Следуй за мной. И я повела его обратно, к огням, к музыке, к жизни. Но на душе остался тяжёлый, холодный осадок. Я что-то почувствовала. Что-то глубокое, тёмное и невысказанное, что зрело в нём. Это была не просто грусть или растерянность. Это было что-то большее. Что-то решительное. И пугающее. Однако, когда мы вышли на полянку и закружились в медленном, неуклюжем танце под уже почти ночным небом, я отбросила эти мысли. Сильно, намеренно, как отбрасываю лишние мысли перед атакой. Я подняла лицо к небу, где зажигались первые яркие звёзды. «Пусть всё подождёт», — подумала я. — «Пусть правда, война, страх, будущее — всё это подождёт до завтра». Сегодня, в этот хрупкий, совершенный миг, я чувствовала себя свободной. По-настоящему свободной. Не от Стен, а от груза прошлого, от тяжести ожиданий, от тени завтрашнего дня. Я была просто женщиной. Женой. Другом. И я хотела насладиться этим чувством до конца. Впитать в себя каждый смех, каждую улыбку, каждую ноту музыки. Провести этот, возможно, последний по-настоящему мирный день в кругу самых близких и любимых людей. За которых я была готова отдать всё. И за которых, как шептал мне внутренний голос, возможно, скоро придётся сражаться снова. Но не сегодня. Сегодня — только танец под звёздами.