Крылья свободы

Год спустя. Плац раскалился до желтизны, словно выжженный песок в пустыне. Солнце палит прямо над головой, нещадно выжимая последние соки из земли и людей. Воздух над брусчаткой дрожит, как над раскалённой плитой, искажая силуэты бегущих. Я стою в узкой тени от крыши склада, но она не приносит прохлады. Она лишь немного смягчает ослепительный свет, который режет глаза. Смотрю на них. Шесть силуэтов, шесть пар ног, волочащихся по раскалённым камням. Три часа под безжалостным солнцем. Они ещё держатся. Но я вижу, как спина Джейн, всегда прямая, чуть согнулась. Как шаг Эда, обычно упругий и резкий, стал тяжёлым, словно ноги налились свинцом. Они едва передвигаются. Им всем меньше восемнадцати. Эта мысль часто посещает меня на плацу и сбивает с толку. Не числом, а ощущением. Джейн Бусс. Девушка с упрямым подбородком и глазами, в которых ещё теплится наивная вера в «добро и справедливость». Она пришла из Гарнизона с его размеренной, безопасной рутиной. Джейн искала не приключений, а смысл. И нашла его в моих глазах и приказах. Её доброта сейчас скрыта глубоко внутри, под маской солдатской выдержки, которую я натягиваю на неё, как узду. Эд Келер — выскочка, горячая голова. Он всегда впереди, даже сейчас, когда во рту пересохло от горечи. Он оборачивается, ловит мой взгляд: «Смотри, капитан, я первый!» В его браваде, в этом вечном стремлении быть лучшим, есть что-то до боли знакомое. Когда-то таким был Оруо. Таким бы и остался, если бы... Не дай бог ему повторить его судьбу. Но как уберечь его, если его сущность — бросаться вперёд? Миша Майер. Самый взрослый, но не по годам, а по взгляду. Два года он служил в Военной полиции, где важнее всего соблюдать порядок, а не пытаться изменить мир. Он оставил безопасность кабинета ради этой пыльной и адской дороги под палящим солнцем. Зачем? Он говорит, что хочет «освободить человечество». В его глазах нет фанатизма, лишь холодная, взрослая решимость. Порой мне кажется, он единственный, кто действительно понимает, во что мы все ввязываемся. Эмма Пауэр. Невысокая, скромная, её голос едва слышен на тренировках. Она не рвётся вперёд, не кричит. Она просто... делает. Шаг за шагом, круг за кругом. В её хрупком теле скрыта стальная пружина невероятной выносливости. Именно за это я её выбрала. За её тихую, несгибаемую волю, которая не заявляет о себе, а просто действует. В бою такие люди — самые опасные и надёжные. Ник Тельман и Клара Розенберг. Ник — мастер шуток и подначек, его вечное соперничество с Эдом стало легендой отряда и источником моих вечных головных болей. Сегодня он точно получит наряд вне очереди. А Клара… Холодная и прекрасная, как мраморная статуя, за её вниманием охотится половина Легиона, но она держит всех на расстоянии. Надменная? Да. Но в полевых условиях её хладнокровие и расчёт неоднократно спасали ситуацию. Странная парочка, но уже своя, уже моя. Гордость. Да, она живёт внутри меня. Тёплая, тяжёлая капля, которая оседает где-то под рёбрами, рядом с тем местом, что вечно ноет от напряжения. Я не просто командую ими. Я их взращиваю. Вбиваю в их мышцы память о движениях, а в головы — схемы атак и отступлений. Я готовлю их к тому, чтобы они пережили меня. Чтобы знамя, которое однажды выбьют из моих ослабевших рук, подхватили именно они. Это странное чувство, не похожее на материнство. Скорее, оно напоминает ответственность садовника за молодые, ещё неокрепшие побеги, которые должны превратиться в могучие деревья, способные выдержать любую бурю. — Ещё пять кругов! — Мой сорванный голос режет воздух, как тупой нож. Его раскаляет жара, а сухость во рту мешает говорить. — Напрягитесь! В бою никто не даст вам передохнуть, если на вас нападут не титаны, а марлийские солдаты с винтовками! Пять кругов, вперёд! Стоны. Тихие, сдавленные, но искренние. Они поворачиваются, заставляют свои тела, уже просящие пощады, двигаться снова. Я смотрю, как они бегут — вернее, как они пытаются бежать, — и мысли уносятся далеко за пределы этого жаркого плаца. К синему призраку на краю всех наших карт. К морю. Неужели мы наконец увидим его без бесконечных боёв и бесконечного страха? Страх, который был постоянным, как дыхание, за последний год стал почти призрачным. Он всё ещё где-то в глубине сознания, но уже не управляет нами. Гильотины Ханджи, её чудо-изобретение, стоят вдоль Стены Роза, как мрачные часовые. Редкие титаны, проникающие извне, натыкаются на них и превращаются в клубы пара, не успев даже открыть пасть. Разведкорпус методично, как жнецы, прочёсывает отвоёванные территории. Мы выжигаем гнёзда и добиваем отставших. Год такой работы. И титанов на нашей земле почти не осталось. Почти. Это «почти» всё ещё где-то существует, но его уже не чувствуешь кожей и не слышишь в ночной тишине. Месяц назад, по приказу Хистории, первые обозы с семьями начали возвращаться на территорию, отвоёванной Марии. Я не видела этого своими глазами, но Леви рассказал мне. Со слезами на глазах и дрожащими руками люди выгружали свои пожитки не в переполненных и тесных городах-крепостях, а там, где когда-то стояли их дома. Теперь там не руины, а новостройки. Вместо звуков боя — стук молотков, детский смех и скрип возов с землёй. Это была настоящая победа. Земля, политая нашей кровью, наконец-то приносила плоды жизни, а не смерти. И от этого становится ещё страшнее. Потому что все мы, от зелёного кадета до седого ветерана, знаем: это лишь передышка. Затишье. Новый враг… Он не слеп, не голоден, не подчиняется простым инстинктам. Он умён. Коварен. Вооружён до зубов технологиями, о которых мы только читали в потрёпанных дневниках. И он ненавидит нас. Людей за Стенами. Нас, «демонов». Борьба с людьми… Она будет другой. Грязной. Подлой. Без правил. Здесь не будет славы в честном бою с чудовищем. Здесь будет грязь окопов, свист пуль, о которых мы знаем только по слухам, и смерть от руки того, кто, возможно, так же любит свою семью и свой дом. Это знание — тяжёлый, холодный камень на сердце. Камень, который я ношу всегда, даже под этим палящим солнцем. — Капитан Аккерман! Задание выполнено! Передо мной, выстраиваясь в кривую, пыхтящую линию, стоит мой отряд. Миша, отдавая честь, едва не пошатывается. Лица — мокрые от пота, красные от напряжения, глаза — стеклянные от усталости. Но они стоят. Смотрят на меня. Гордость снова вспыхивает, пробиваясь сквозь усталость и тревогу. Я позволяю губам растянуться в лёгкую, одобрительную улыбку. Не широкую. Такую, которую они заслужили. — Неплохо, — говорю я, и мой голос звучит уже не так жёстко. — Приведите себя в порядок. Вымотались — знаю. Но завтра будет сложнее. Увидимся на ужине. Отбой в десять. Завтра — отработка маневров на УПМ в лесистой местности. Будете летать между деревьями, пока не научитесь не врезаться. Вижу, как у некоторых в глазах мелькает неподдельный ужас. Хорошо. Пусть боятся. Страх заставит быть внимательнее. — Есть, капитан! — их голоса звучат нестройно, хрипло, но уверенно. Они всё ещё держатся. Они разворачиваются и бредут к казармам, пошатываясь, опираясь друг на друга. Смотрю им вслед, пока их фигуры не растворяются в мареве жара, поднимающегося от плаца. Шесть спин. Шесть молодых жизней, доверенных мне. Шесть шансов на будущее и шесть, возможно, новых имён на стене памяти. Я остаюсь одна на раскалённом плацу. Тишина, густая и звенящая от жары, обволакивает меня. Победа над титанами кажется такой далёкой и такой… маленькой перед лицом того, что ждёт за морем. Но сегодняшний день закончен. Они сделали всё, что могли. И я тоже. Как только последняя зелёная роба скрылась из виду, плечи мои сами собой опустились. Напряжение, которое я держала всё утро — прямой спиной, твёрдым голосом, неумолимым взглядом, — рассыпалось, обнажив изнанку. Нервы под кожей тихо звенели, как натянутые струны после долгой игры. В кармане плаща пальцы нащупали гладкую картонную коробочку. Привычное, почти ритуальное движение. «Всего одна», — умоляюще прошептала мысль. — «Для того чтобы прийти в себя. Леви не поймёт, но он и не должен понимать. Это моя маленькая, грязная сделка с самой собой». Сравнение с прошлым, как всегда, пришло в оправдание: я ведь и правда курила меньше. Гораздо меньше. Раньше пачка уходила за день, теперь — за неделю. Разве это не победа? Разве у меня нет права на эту крошечную слабость после всего, через что мы прошли? После того, как каждый день приходится лепить из этих мальчишек и девчонок солдат, которых, боже упаси, могут послать на убой? Тихо ступая по нагретой земле, я свернула за угол штабного здания, в наш с Леви немой компромисс — узкий закоулок, заросший диким виноградом. Тень здесь была густой, почти синей, и пахло сырой землёй, пылью и… табаком. Я замерла. На моём привычном месте, прислонившись к прохладной каменной стене, стоял Жан Кирштейн. В его длинных пальцах дымилась сигарета. Он затянулся глубоко, с закрытыми глазами, и выпустил струйку дыма клочьями, а потом вдруг сгорбился, подавившись кашлем. Неопытный ещё. Мальчишка. Усмешка сама собой наползла на мои губы, сухая и беззвучная. — Полагаю, если капитан Леви обнаружит тебя здесь с этим, — я кивнула на сигарету в его руке, — то твоя участь будет печальнее, чем у титана, попавшего под гильотину Ханджи. Он вздрогнул, глаза широко распахнулись, полные паники провинившегося щенка. Но, узнав меня, паника сменилась нахальной, знакомой ухмылкой. Он выпрямился, пытаясь придать себе важный вид. — Вам-то, капитан, тоже несладко придётся. Он же ненавидит это пуще титаньей слюны. Он был прав. Леви ненавидел этот запах, эту слабость, это «загрязнение лёгких и здравого смысла», как он выражался. Моя улыбка стала чуть шире, но тут же погасла. Я сделала шаг вперёд, и тень от навеса легла на мое лицо. — Брось эту дрянь, Жан. Серьёзно. Пока не вошло в привычку. Пока ты ещё можешь. Я слышала, как голос мой звучит не как приказ, а как просьба. Почти умоляюще. Он посмотрел на тлеющий кончик, затем на меня. В его глазах был вызов. Тот самый, с которым он когда-то спорил с Эреном. — Брошу, когда вы бросите, капитан. Слова прозвучали тихо, но четко. Это была не колкость, а факт. Мои глаза, вероятно, расширились от удивления. В горле застрял ком. Я глубоко вдохнула, и его запах табака смешался с моим предвкушением. В этой затяжке ощущался вкус вины. — Чёрт, — выдохнула я, и это было похоже на стон. — Значит, это я… Я подавала вам всем неправильный пример. Ещё в кадетские годы. Он пожал плечами, и в этом жесте была вся его подростковая неловкость и странная сыновья дерзость. — Что-то вроде того. Моя рука взлетела сама собой, словно по привычке, и легонько хлопнула его по затылку. Он получал такие подзатыльники сотни раз за куда меньшее. — Хамло, — сказала я беззлобно. И в этот момент, будто сама судьба решила над нами подшутить, из-за угла, чистый и режущий, как лезвие, донёсся голос: — Рейна? Ты здесь? Адреналин пронзил тело ледяным уколом. Мой взгляд встретился с Жановым, в его глазах застыл животный ужас. Мы были одним целым, пойманным на месте преступления. Наши движения стали синхронными: резкий взмах рук, тлеющие цилиндры, описав короткую дугу, упали в густую траву у стены. Жан притоптал его сапогом с такой силой, будто давил паука. Я сделала то же самое, ощущая, как мелкие угольки хрустят под подошвой. И вот он появился. Леви. Не вышел — возник в солнечном проёме, безупречный и смертоносный. Его взгляд, острый, как скальпель, метнулся по моему лицу, затем по лицу Жана, а потом опустился к клочку травы, где всё ещё извивалась тонкая, предательская струйка дыма. Леви медленно втянул воздух носом. — Что вы тут делали? — спросил он. Голос был ровным, слишком ровным, и от этого по спине пробежали мурашки. Жан, бледный как полотно, заёрзал. — П-просто разговаривали, капитан! О… о предстоящей вылазке! Леви медленно, преувеличенно медленно сощурил свои серые глаза. Он сделал шаг вперёд, в тень, и его фигура будто вобрала в себя весь прохладный мрак закоулка. — От вас несёт, — произнёс он отчётливо, растягивая слова, — как от пепельницы в самом дешёвом трактире Троста после ночи попоек. Жан, кажется, перестал дышать. Я почувствовала, как нужно действовать. Сейчас. Капитан Рейна Аккерман отступила, уступив место Рейне, которая знала этого человека как свои пять пальцев. Я шагнула вперёд, встала чуть боком, заслоняя Жана собой. Моя улыбка была лёгкой, почти невинной. — Я курила. Жан стоял рядом. Он ни при чём. Я смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. Мы вели этот беззвучный диалог годами. Он читал во мне всё: и усталость, и вину, и упрямство. Его взгляд смягчился на долю секунды — не одобрение, а скорее усталое понимание. Он кивнул, делая вид, что принимает эту жертвенную версию. — Ладно, — сказал он, и слово это прозвучало как приговор для Жана. — Кирштейн, марш отсюда. И если я хоть раз ещё учую от тебя даже намёк на этот вонючий дым, мы с тобой очень подробно обсудим твоё будущее. А будущее это будет пахнуть хлоркой и отходами, потому что продлится ровно месяц уборки всех отхожих мест в радиусе пяти миль. Понял? Жан не заставил себя ждать. Он метнулся прочь, как заяц, почуявший лису, даже не попытавшись отдать честь. Едва его шаги затихли, я взяла Леви за руку. Его пальцы были прохладными и твёрдыми. Я потянула его за собой, прочь от этого проклятого места, в сторону главного входа в штаб. — Ты его до полусмерти напугал, — пробормотала я, пытаясь звучать небрежно. — Так и надо, — отозвался он, позволив себя вести. Но в его тоне не было злорадства. Была… усталость. Та же, что и у меня. — Пришёл искать тебя не для того, чтобы ловить с поличным. Ханджи уже строит воздушные замки на песчаном берегу. Я нахмурилась, предчувствуя недоброе. — И что же наша командующая-фантазёрка на этот раз выдумала? — Лагерь на берегу моря. Наблюдательный пост. Если враги решатся на высадку, встречать их там. В первом эшелоне, — сказал он чётко, без эмоций, словно докладывал о расположении войск. Я остановилась и резко повернулась к нему. Возмущение охватило меня, вспыхнув ярким пламенем. — Получается, после всего, что мы прошли, после того, как отвоевали эту землю, нам предлагают жить в палатках на песке? Стирать вещи вечно солёной водой? Пока другие возвращаются в свои дома, пусть и разрушенные, но это всё же дома, и начинают жизнь с нуля? Он лишь поднял взгляд к небу, будто ища там терпения. — Такова судьба солдата, Рейна. Вечный дозор на краю мира, — произнёс он, помолчав. В его голосе впервые мелькнула тонкая, металлическая нотка неудовлетворённости. — Я тоже не в восторге. Но совет решил, что это стратегически правильно. Наши отряды — твой, мой, Лобова — будут меняться каждый месяц с отрядами других Легионов. Ротация. Но… Он запнулся. Эта редкая неуверенность заставила моё сердце ёкнуть и похолодеть. Я уже знала, что будет дальше. Знала и боялась это услышать. — Но что, Леви? Говори. — Но Армин и Эрен, — он выдохнул их имена, словно они были тяжёлыми камнями, — останутся там на постоянной основе. Как носители титанов. Сила Колоссального и… что там у Эрена? Чтобы в случае чего сразу вступить в бой. Первый и главный удар принять на себя. Я содрогнулась. Непроизвольно. Будто кто-то провёл по моей спине ледяной сосулькой. Слова вырвались шёпотом, полным горечи: — Их… их собираются использовать как главную движущую силу? Как… как расставленные на берегу орудия? Совсем забыв, что они дети? Что они… — Они и есть главная движущая сила Парадиза, Рейна, — перебил он меня. Его голос снова стал плоским, непроницаемым. В нём звучала не жестокость, а холодная, неумолимая логика выживания. — У них силы титанов. Без них мы — просто люди с клинками против пушек и флотов. Это реальность. Суровая, но реальность. Реальность. Это слово ударило меня больнее, чем укол меча. Оно обнажило пропасть между тем, кем они были для мира — оружием, стратегическим ресурсом, — и тем, кем они были для меня. Для меня они всё ещё были теми мальчишками: Армин с его книжкой о море, Эрен с горящими глазами, полными ярости за несправедливость. Я растила их. Я учила их летать на УПМ, сражаться, выживать. Я видела, как они плачут, смеются, боятся. Я провожала их в первый смертельный бой, и часть моей души уходила с каждым, кто не вернулся. А теперь их собирались приковать к этому берегу, словно первых и главных жертв грядущей войны. Молчание повисло между нами, густое и тяжёлое. Солнце продолжало палить, но внутри меня всё похолодело. Он взял меня под локоть, уже не как муж, а как товарищ по оружию, ведущий раненого с поля боя. — Пойдём. Внутри прохладнее. Я позволила ему вести себя, мои ноги двигались автоматически. Мы миновали порог штаба, и тень коридора поглотила нас, но холод внутри не исчез. Он лишь затаился, превратившись в тяжёлый, ледяной камень на дне души. Камень, на котором было высечено одно-единственное, невыносимое слово: «дети».

***

Спустя неделю, что пролетела в лихорадке последних приготовлений и тягостного ожидания, мы снова скакали к морю. Копыта наших лошадей выбивали чёткий, нервный ритм по уже проторенной дороге. Воздух был чист и прозрачен, пах полынью и нагретым камнем, но в нём висело нечто незримое — груз той правды, что мы теперь несли в себе. Эрен, скакавший впереди колонны, поднял руку и указал на незаметный участок гигантского каменного исполина. — Именно отсюда, — его голос, громкий и чёткий, резал тишину. В нём не было дрожи, только плоская, безжизненная точность. — Они сбрасывали элдийцев, превращая их в титанов. Его слова повисли в воздухе, холодные и тяжёлые, как надгробные плиты. Я заметила, как вздрогнули плечи Армина рядом. Мы подъехали ближе и спешились. Знакомая процедура подъёма на УПМ теперь казалась не рутиной, а странным, почти кощунственным ритуалом. Мы взбирались на стену, которая была и нашим щитом, и тюрьмой, и свидетельницей предательства. И вот мы на вершине. Ветер здесь был другим: влажным, густым, с незнакомым солёным и свежим запахом. Он трепал волосы и плащи, заставляя нас щуриться. А потом всё исчезло, оставив только бескрайнее синее море. Оно было. Не на картине, не в мечтах изголодавшегося мальчика, а прямо перед нами. Бескрайнее, непостижимое. Водная гладь сливалась с небом на горизонте в ослепительной сияющей дымке. Оно не казалось синим, как на рисунках Армина. Вода переливалась всеми оттенками: от изумрудного у берега до глубокого фиолетового индиго в дали. Оно дышало. Мощный, размеренный рокот прибоя заполнял всё вокруг, заглушая даже биение сердца. Я обернулась. Армин стоял неподвижно, замерший, как изваяние. Его рот был приоткрыт, глаза, широкие и невидящие, были прикованы к горизонту. А по его щекам, смывая дорожную пыль, бесшумно катились слёзы. Они текли без рыданий, без всхлипов — просто переполняя его, выливаясь наружу, как вода из переполненного кувшина. Вся его жизнь, все его мечты, все страхи и надежды сконцентрировались в этом молчаливом потоке. Я подошла осторожно, словно боясь спугнуть видение. Взяла его холодную, дрожащую руку в свою и сжала её, пытаясь передать хоть каплю тепла, хоть намёк на реальность. — Ты был прав, — прошептала я, и мой шёпот потонул в рокоте волн. — Ты был прав во всём. Он не ответил. Только пальцы его слабо ответили на моё пожатие. Никто не двигался. Мы все застыли на краю стены, будто перед нами была не вода, а пропасть в другой мир. Мы, прошедшие сквозь ад, смотревшие в пасти титанов, державшие в руках смерть, — мы не знали, как подступиться к этому простому, великому чуду. Первым очнулся Эрен. Без лишних слов, с тем же отстранённым, аналитическим выражением лица, он сел на каменный парапет, стал стаскивать сапоги. Потом носки. Его бледные ступни коснулись песка внизу, а затем он шагнул в воду. Он шёл вперёд, не оглядываясь, вода поднималась по щиколотки, по икры, по колени. — Тёплая, — отметил он, оборачиваясь. Его голос звучал удивительно спокойно. — Как в реке, только солёная. И этого было достаточно. Какая-то невидимая плотина рухнула. Сначала тихий смех, потом крик, и вот уже десятки зелёных плащей неслись вниз с воплями и визгами, сшибая друг друга с ног. Детское, чистое, дикое ребячество, которого нас лишили с рождения, вырвалось на свободу вместе с нами. Я не удержалась. Сбросив сапоги, я побежала за ними. Первый шаг в тёплую, ласковую воду был подобен падению в объятия. Она обволакивала, принимала, смывала с кожи пыль дорог и пепел памяти. Я зачерпнула пригоршню, поднесла к губам. Капелька влаги коснулась языка — и я поморщилась. Солёная. Острая, непривычная, живая. Я повернулась, ища в толпе Армина. — Ты был прав! — крикнула я ему уже громко, смеясь, указывая на пригоршню. — Она солёная! Он стоял по колено в воде, и его лицо озарила улыбка — чистая, ослепительная, такая, какой я давно не видела. Он наклонился, покопался на дне и, наконец, вытащил что-то. Это была ракушка — небольшая, причудливо завитая, переливающаяся перламутром на солнце. Мы склонились над ней, словно над драгоценностью, и в этот момент не было войны, не было врагов. Были только он, я и живое доказательство его правоты, которое он держал в руках. — КАПИТАН! ЭТО РАЙ?! — пронзительно закричал Ник, отвлекая меня. Мой отряд — мои неугомонные ребята — плескался в воде, обливаясь, ныряя и смеясь до слёз. Эд и Ник охотились на Карлу: подхватив её, они несли к воде, а она визжала, но в её криках было больше смеха, чем сопротивления. Саша, получив пригоршню воды в лицо от Конни, завопила и, отплёвываясь, с громким рёвом бросилась на него, повалив в мелководье. Жан, стоявший в стороне, смеялся, пока Саша не вынырнула, таща за собой и его. — ИДИОТЫ! ЗАКРЫВАЙТЕ ГЛАЗА! ВОДА ЖЕ СОЛЁНАЯ, ЩИПЛЕТ! — орала Ханджи, прыгая на одной ноге и пытаясь вытряхнуть песок из сапога, но в её глазах светилось такое же безумное счастье. И только один человек оставался на берегу. Леви. Он стоял, скрестив руки на груди, в своей безупречной форме и наблюдал за этим водным безумием с выражением глубокого, почти философского скепсиса на лице. Я вышла из воды, капли стекали по ногам, плащ тяжело обвис. — Неужели боишься замочить свои идеально начищенные сапоги? — поддразнила я, подходя к нему. Он закатил глаза с таким видом, будто ему только что предложили выпить титаньей крови. — Если что-то пойдёт не так, хотя бы один должен остаться в здравом уме и относительно сухим. Чтобы спасать всех этих промокших дураков, когда они нахлебаются воды и начнут тонуть от восторга. Я фыркнула, но взгляд невольно потянулся к одинокой фигуре, стоявшей по пояс в воде и смотревшей на горизонт. Это был Эрен. Он не присоединился к общему веселью, а просто наблюдал. В его позе не было ни капли расслабленности, лишь постоянная готовность. Вечная, неустанная готовность. Тревога, тихая и холодная, снова кольнула меня под рёбра. Я оставила Леви с его здравым смыслом и пошла к Эрену. Волны ласково бились о мои бёдра. — Эрен? — позвала я тихо. — Что-то случилось? Он не вздрогнул, не обернулся сразу. Медленно, как бы нехотя, он протянул руку вперёд, указывая на ту самую синюю дымку, где заканчивалось море. — Там, — сказал он. Голос его был низким, ровным, и от этого каждое слово падало, как камень в воду. — За морем. По словам отца, по книгам, по всему, что мы узнали… Там должна быть наша свобода. Наше будущее. Но это не так. Он наконец повернул голову, и его глаза встретились с моими. В них не было огня, который я помнила. Не было той всепоглощающей ярости, что горела в них раньше. Там была пустота. Глубокая, бездонная, ледяная пустота, как самые тёмные глубины моря у нас за спиной. — За морем нас ждут враги, капитан. Не тупые титаны. Люди. Которые ненавидят нас. Которые хотят нас стереть. Я нахмурилась, пытаясь поймать его взгляд, найти в нём хоть искру того мальчика, которого знала. — Мы это знаем, Эрен. Но сегодня… сегодня давай просто… — Станем ли мы свободными, — перебил он, и его голос зазвучал резче, — если на том берегу умрут все, кто желает нам зла? Все до одного? Если не останется никого, кто сможет поднять на нас руку? Он повернулся ко мне всем корпусом. Вода плескалась вокруг нас, солнце играло на его мокрых волосах, но лицо его было тенью. И в его глазах… Боги, в его глазах я увидела не вопрос, а холодный, выверенный расчёт. В них не было сомнения, не было ужаса перед такой мыслью. Была только голая, пугающая логика. Я отшатнулась. Не физически, а душой. Вода внезапно показалась ледяной. Это была не жестокость от отчаяния. Это было нечто иное. Холодная, тихая убеждённость в необходимости абсолютного, тотального уничтожения. Эрен увидел мою реакцию. Уголки его губ дрогнули в горькой, безрадостной усмешке. — Не бойтесь, капитан. Я просто думаю. Он снова отвернулся к морю. Его рука поднялась и накрыла что-то на его груди, под мокрой рубашкой. Я знала, что это. Мой кулон. Крылья свободы. Он сжал его в ладони, будто сжимая саму идею, которую тот символизировал, превращая её во что-то твёрдое, острое, готовое стать оружием. Рокот прибоя вдруг оглушил меня. Вопли и смех товарищей на берегу стали казаться далёкими, призрачными. Я стояла по пояс в тёплой солёной воде, на краю выполненной мечты, и смотрела в спину мальчику, в глазах которого мечта о свободе обернулась кошмаром абсолютного уничтожения. И холод, исходивший от него, был страшнее любого морского ветра.

***

Вечер наступил стремительно, как будто кто-то гигантской рукой потушил солнце за линией горизонта. Над морем вспыхнула алая полоса, потом пурпурная, а затем всё поглотила бархатная, густая синева, усыпанная искрами ещё неярких звёзд. С берега потянуло другим ветром — не тёплым и солёным, а холодным, пронизывающим до костей, несущим в себе бездонную сырость чужого пространства. Мы развели несколько больших костров, вгрызаясь в темноту островками трепещущего света. Песок под ногами быстро остывал. Я сидела на сложенном плаще, прислонившись спиной к ящику со снаряжением, и грела ладони о жестяную кружку с чаем. Жар от неё был почти болезненным, но таким желанным — он оттаивал озябшие пальцы и на секунду отгонял внутренний холод, который поселился во мне после того разговора у воды. Мой отряд — моя шумная, уставшая, но всё ещё возбуждённая шестёрка — уселась полукругом рядом. Чуть поодаль, своим, как всегда обособленным кланом, расположились «старики» Леви: Жан, Конни, Саша, Микаса. Армин сидел между двумя мирами, пристроившись рядом с Жаном, но его взгляд часто ускользал к тлеющим углям, полный задумчивости. Эрена не было. Он ушёл в дозор, сказав, что ему нужно осмотреться. Я не стала его удерживать. — Холодрыга-то какая, а? — Конни, сидевший ближе всех к огню, потер руки и фыркнул облачком пара. — Днём — рай, ночью — будто в кадетские времена вернулись, когда нас отправляли на учения в горы, только вместо снега песок. Его нарочито бодрый голос пытался растопить неловкость, которая сквозила в наших позах. Мы находились на краю мира, и это незнакомое величие подавляло даже самых смелых. — Зато титанов нет, — жизнерадостно парировала Саша, доедая припрятанный сухарь. — Можно спать спокойно. Ну, почти. — До первой волны прилива, — мрачно пошутил Жан, косясь на темноту, где слышался мерный шум прибоя. — Ой, перестань, ты всё испортишь! — Конни толкнул его плечом, а потом лицо его озарила ухмылка. — Кстати, о «спокойно». Помните нашу первую вылазку после Марии? Когда мы облавы на титанов устраивали? Он обвёл взглядом присутствующих, и взгляд его задержался на Нике. — Вот ты, Тельман, такой серьёзный, с важным видом собирал образцы почвы... А потом, когда из-за развалин вылез тот трёхметровый, ты так вздрогнул, что все пробирки и щипцы полетели! И закричал не своим голосом: «Это не образец! Это совсем не образец!» Смех волной прокатился по кругу. Ник вспыхнул. — Это ты клевещешь, Спрингер! — он ткнул в его сторону пальцем. — Я провёл грамотный отход! А ты! Ты помнишь, как в Митре отстал от группы, потому что искал толчок? Мы тебя два часа искали! Пол-Легиона с фонарями! Думали, тебя бандиты в Подземный город утащили! — Он сидел в полуразрушенном здании и… плакал, что умрет такой бесславной смертью! — добавила Саша, заливаясь своим звонким, заразительным смехом. Конни покраснел и пробормотал что-то невнятное о «природной нужде» и «запутанных столичных улицах». Смех стал громче и свободнее, разрушая скованность и связывая нас привычными, грубыми узами товарищества. Саша, видя успех, решила не отставать. Она обернулась к Карле, которая сидела с царственным видом, поправляя свою идеально собранную платиновую косу. — А помнишь, Карла, тот ужас в казарме? Полгода назад, кажется. Мы с Микасой ночью к уборной шли… Темно, тихо… И тут из туалета кто-то выходит… А это ты оказалась! Вся в чём-то белом, склизком, лицо как призрачное! Мы с Микасой в один голос… — Саша издала писклявый звук, изображая испуг. Микаса, сидевшая рядом с Армином, чуть наклонила голову, и её губы едва заметно дрогнули. Карла медленно и с достоинством убрала непослушную прядь волос с лица. — Это была огуречная маска для лица, Браус, — произнесла она ледяным, безупречно вежливым тоном. — Вечерний уход за кожей. Не все же могут позволить себе ограничиваться поеданием всего, что плохо лежит. — Мазать еду на лицо — это верх расточительства! — с непоколебимой уверенностью заявила Саша, как будто озвучивала непреложную истину мироздания. Этот абсурдный, детский спор вызвал новый взрыв хохота. Даже хмурый Жан фыркнул, а Армин улыбнулся своей тихой, интеллигентной улыбкой. Подтянулись и другие. Джейн, заливаясь краской, рассказала, как в первый день в Разведкорпусе перепутала конюшню со столовой и долго удивлялась, почему «каша» пахнет так странно. Эд и Ник тут же вступили в перепалку, вспоминая, кто кого и когда обогнал на последних учениях. Миша, обычно молчаливый, неожиданно рассказал дурацкую историю из времён Полиции, про какого-то важного чиновника, который упал в фонтан во время парада. Голоса переплетались, смех взлетал искрами в чёрное небо, отражаясь в бликах костра на молодых, уставших, но оживлённых лицах. Я сидела и смотрела. Смеялась, когда смеялись все, кивала, поддакивала. Чай в моей кружке остыл, но я всё ещё сжимала её, как якорь. Рядом со мной, почти касаясь плечом, сидел Леви. Он не смеялся громко, лишь изредка угол его строгого рта дёргался в подобии улыбки. Его глаза, отражающие пламя, медленно скользили по лицам: вот Жан что-то горячо доказывает Конни, вот Саша пытается утащить у Микасы её порцию супа («чтобы она не переводила добро!»), вот мой Ник и Эд затеяли уже тихую, но азартную возню на песке. Взгляд Леви был спокойным, усталым, но в нём читалась та же, что и у меня, сложная гамма: укоренённость здесь, среди этих голосов, и отстранённое понимание хрупкости этого всего. И пока я смотрела на них — на своих детей, на этих выросших на моих глазах солдат, — смех застывал у меня в горле, превращаясь в тот самый холодный ком. Он поднимался из глубины, из самого нутра, где притаился и ждал своего часа. «Станем ли мы свободными, если на том берегу умрут все, кто желает нам зла?» Слова Эрена прозвучали у меня в голове с такой ясностью, будто он произнёс их снова, прямо сейчас, шёпотом мне в ухо. Я видела его глаза. Пустые. Не от горя, не от ярости, а от… отсутствия. Отсутствия сомнений. Как будто для него это был не мучительный вопрос, а уравнение, которое нужно решить, и ответ лежал на поверхности, холодный и однозначный. Взгляд мой невольно устремился в темноту за пределы света от костра, туда, где должен был дежурить Йегер. Ничего не было видно, лишь рокот невидимых волн и шорох ночного ветра в прибрежных травах. Конни что-то говорил, жестикулируя, изображая испуганного Ника. Жан хохотал, запрокинув голову. Саша спорила с Карлой о косметике и картофеле. Всё это было живым, тёплым, настоящим. Моим миром. Миром, который они — Ханджи, Леви, я, все мы — пытались выстроить на обломках старого. Но за морем, за этой тёплой иллюзией у костра, за смехом и дурацкими историями ждала другая реальность. Реальность, в которой наши дети — Армин с его ракушкой, Эрен с его пустым взглядом — были уже не просто детьми. Они были ключами. Орудиями. Краеугольными камнями в фундаменте будущей войны. И один из них уже смотрел на это будущее и видел в нём не просто выживание, а тотальное, безразличное уничтожение. Я сделала глоток остывшего чая. Он был горьким. Ветром с моря в лицо бросило горсть мелкого песка. Я зажмурилась. А вокруг смеялись мои дети. Смеялись, не зная, что один из них, самый яростный, самый любящий, самый потерянный, уже заглянул в бездну по ту сторону свободы и, кажется, не увидел там для нас ничего, кроме необходимости стать такими же безжалостными, как сама эта бездна.