Крылья свободы

Я стояла на палубе корабля, вцепившись пальцами в холодные металлические перила, и смотрела, как из утренней дымки медленно, величественно проступают очертания чужого берега. Ветер трепал мои волосы, выбившиеся из-под капюшона, бросал в лицо соленые брызги, и от этого морского, совершенно незнакомого запаха у меня слегка кружилась голова — то ли от волнения, то ли оттого, что я до сих пор не могла поверить в реальность происходящего. Берег Марли. Он приближался с каждой минутой, с каждым ударом сердца, вырастая из серой предрассветной дымки, как огромный, ещё спящий зверь, который вот-вот откроет глаза и увидит нас — маленькую горстку людей, осмелившихся ступить на его территорию. Я уже различала отдельные здания, причалы, какие-то краны и сооружения, назначения которых я не понимала, но от одного их вида у меня перехватывало дыхание и сердце начинало биться быстрее, словно я стояла на пороге чего-то невероятного, немыслимого, того, что ещё вчера казалось сказкой. За моей спиной не умолкал приглушённый, взволнованный говор. — Вы только посмотрите на это, — тянул Конни, перевешиваясь через борт так опасно, что Жану приходилось придерживать его за ремень, вцепившись в него обеими руками. — Это же... Это же настоящий город! Настоящий! Не Стохес, не наше захолустье, а настоящий город с настоящими домами! Вы только гляньте, сколько их! — А ты думал, они в палатках живут? — фыркнул Жан, но и сам не отрывал жадного, почти голодного взгляда от приближающегося берега, и в его глазах горело то же самое изумление, которое я чувствовала внутри себя. — Конечно, город. Большой. Огромный. Смотри, сколько там кораблей, ты когда-нибудь видел столько кораблей сразу? — Я вообще кораблей никогда не видел, кроме нашего! — воскликнул Конни, и в его голосе не было ни капли стыда за это признание, только чистый, незатуманенный восторг. — Я из деревни, забыл? У нас там речка была, по ней на лодках плавали, вот и весь мой опыт! — Я вижу! — закричала Саша, тыча пальцем в сторону порта с таким энтузиазмом, словно показывала на вражескую позицию во время боя. — Вон те, с трубами — это те самые пароходы, о которых нам рассказывали? Из которых дым валит? Смотрите, смотрите, из них правда дым идёт! Чёрный такой, густой! — А вон те — с парусами, как наши, только больше, раза в три больше! — подхватил Конни. — И вон там, смотрите, смотрите — это же... — Саша, убери палец, — шикнул на неё Жан, дёргая её за рукав, но даже в его голосе не было обычной раздражённости, только нервное возбуждение. — Мы здесь как послы, между прочим, а не как деревенщина на ярмарке. Если будешь тыкать пальцем во всё подряд, нас вообще на порог не пустят, решат, что мы дикари необразованные. — Я и есть деревенщина, — без тени смущения ответила Саша, и в её голосе прозвучала даже какая-то гордость. — Я из леса, забыл? Я вообще ничего никогда не видела, кроме своего леса, потом Стен, потом титанов. А тут — вон оно какое, море, за которым мир. Так что дай мне порадоваться, Жан, может, больше никогда такого не увижу. Жан открыл рот, чтобы возразить, но ничего не сказал — только махнул рукой и снова уставился на берег, жадно впитывая каждую деталь. Я слушала их голоса, такие живые, такие настоящие, такие знакомые, и на губах сама собой появлялась улыбка, которую я не могла и не хотела сдерживать. Они были как дети, как те маленькие мальчишки и девчонки, которые впервые попадают на ярмарку и не знают, на что смотреть, куда бежать, чему удивляться в первую очередь. Я и сама чувствовала себя точно так же. Я ждала этой высадки с таким трепетом, какого не испытывала уже много лет — наверное, с самого детства, когда отец обещал взять меня на ярмарку в соседний город, и я не могла уснуть ночами, представляя, как там будет много людей, много сладостей, много всего невиданного и удивительного, о чём я даже мечтать не смела. Только тогда ярмарка так и не случилась — отец заболел, мать плакала, а я впервые поняла, что не все мечты сбываются, что надежда — это хрупкая вещь, которую легко раздавить грубым сапогом реальности. Сейчас было по-другому. Сейчас мечта сбывалась. — Замерзла? — раздался голос совсем рядом, и я почувствовала, как к моей спине прижимается тёплое, живое тело. Леви. Я чуть откинулась назад, позволяя ему обнять себя, и на мгновение прикрыла глаза, наслаждаясь этим мгновением покоя среди бури эмоций, бушевавшей внутри. Его руки легли мне на талию — привычным, собственническим жестом, от которого по коже всегда бежали мурашки. — Нет, — ответила я, открывая глаза и снова впиваясь взглядом в приближающийся берег. — Просто смотрю. Не могу насмотреться. — Насмотришься ещё, — сказал он, и в его голосе послышалась та редкая, почти незаметная нежность, которая появлялась только когда мы оставались вдвоём — или когда он забывал, что рядом есть кто-то ещё. — Мы здесь не на один день. Всё успеешь увидеть. — Знаю. Ханджи подошла к нам, вставая по другую руку, и я заметила, как напряжены её плечи, как сжаты губы в тонкую линию — она пыталась сохранять спокойствие, но волнение выдавало её с головой, читалось в каждом жесте, в каждом взгляде, который она бросала на берег. — Елена и Оньянкопон уже там, — сказала Ханджи, кивая в сторону причала, где уже можно было разглядеть движущиеся фигурки людей. — Встретят нас на причале. У них всё готово, размещение, транспорт, всё, что нужно. — Когда начнётся саммит? — спросила я, не оборачиваясь. — Тот, где выступит «Ассоциация защиты народов Имир»? — Завтра утром, — ответила Ханджи, и в её голосе послышалась усталость — та глубокая, выматывающая усталость, которая накапливается за месяцы подготовки, переговоров, ожидания. — Так что наш тур по Марли, к сожалению, продлится недолго. Успеем только освоиться, осмотреться — и сразу в бой. В прямом смысле. — К счастью, — поправил Леви, и я почувствовала, как его руки на моей талии чуть сжались, словно он хотел зафиксировать этот момент, запомнить его. — Чем быстрее закончим дела, тем быстрее вернёмся домой. Мне эти ваши сомнительные путешествия вообще не по душе. — Ты всегда так говоришь, — вздохнула Ханджи, закатывая единственный глаз. — Куда бы мы ни отправлялись, ты всегда ворчишь, что лучше бы дома остался. — Потому что это правда, — невозмутимо ответил Леви. — Дом есть дом. А здесь — неизвестно что. Я улыбнулась, слушая привычный спор, который обычно успокаивал меня своей обыденностью. Затем снова перевела взгляд на берег. Он был уже совсем близко, и я могла разглядеть лица на причале. Когда трап наконец опустился с громким металлическим лязгом и я ступила на твёрдую землю Марли, у меня на мгновение перехватило дыхание. Глаза разбежались. Я стояла на причале, и вокруг было столько всего, столько новых, невиданных, поразительных вещей, что мой мозг отказывался это обрабатывать, пытаясь ухватиться за что-то знакомое, но не находя ничего, кроме моих спутников, которые застыли рядом в таком же ошеломлении. Огромные корабли, совсем не похожие на те утлые судёнышки, которые бороздили воды внутри Стен, — эти были сделаны из металла, из настоящего тёмного металла, который тускло поблёскивал в утреннем свете, и из их труб валил густой чёрный дым, смешивающийся с туманом и создававший причудливые, клубящиеся фигуры в воздухе, похожие на танцующих призраков. По причалу сновали люди — много людей, очень много, сотни людей, одетых совсем не так, как одевались за Стенами. Женщины в коротких платьях, открывающих ноги до колен, в шляпках с цветами и лентами, в ярких жакетах с пышными рукавами. Мужчины в странных костюмах с узкими брюками и пиджаками, в кепках и шляпах, с тросточками и без. Дети в смешных матросках и панамках, бегающие между взрослыми и визжащие от восторга. И все они куда-то спешили, что-то кричали, тащили какие-то ящики, грузы, тюки, чемоданы, и этот шум, этот гам, эта жизнь кипела вокруг таким бурным ключом, что я чувствовала себя маленькой девочкой, впервые попавшей на городскую площадь и потерявшейся в толпе. Мимо проехала повозка, но не запряжённая лошадьми — она двигалась сама, с громким тарахтением и пыхтением, и из-под неё вырывались клубы пара, а впереди у неё была круглая блестящая штука, которая вращалась и, кажется, управляла движением. — Машина, — выдохнула Саша, застыв как вкопанная посередине причала и провожая её взглядом, полным благоговейного ужаса. — Та самая машина, размером с большого быка, о которой нам рассказывали... Она сама едет! Сама! Без лошадей! — Саша, отойди с дороги, — дёрнул её за рукав Конни, но и сам не мог отвести глаз от этого чуда техники, его рот приоткрылся, а глаза стали круглыми, как монеты. — Раздавят же, как цыплёнка, и не заметят даже... — А вон там, смотрите, — Армин, обычно такой сдержанный и рассудительный, сейчас походил на ребёнка в лавке игрушек, и его пальцы судорожно сжимали блокнот, в который он пытался зарисовывать всё подряд, но руки тряслись так сильно, что линии выходили кривыми и рваными. — Это же... это же поезд? Настоящий поезд? Но он без рельсов? Как он едет? Почему он такой короткий? — Это трамвай, — подал голос Оньянкопон, появляясь перед нами словно из ниоткуда, с широкой улыбкой на тёмном лице. — Ходит по городу, перевозит людей. Но рельсы там есть, просто они утоплены в мостовую, чтобы не мешать другим повозкам. Видите эти блестящие полосы? Вот по ним он и едет. Никто его не слушал. Разведчики крутили головами во все стороны, пытаясь впитать, запомнить, осознать всю эту невероятную, немыслимую реальность, в которой они оказались. Жан вертелся волчком, забыв о своей напускной невозмутимости. Конни таращился на проезжающий трамвай с таким видом, словно тот собирался напасть. Саша уже тянула носом воздух, улавливая сотни новых, незнакомых запахов, и на её лице застыло выражение абсолютного, ничем не затуманенного счастья. Я медленно вращалась вокруг своей оси, и каждый поворот открывал передо мной что-то новое, невероятное. Огромные здания возвышались на пять, шесть, семь этажей — таких высот не было даже в Митре. Наша столица казалась деревушкой по сравнению с этим городом. Окна блестели на солнце чистым стеклом, отражая облака. Улицы были вымощены гладким камнем, по которым мчались экипажи без лошадей и велосипеды с огромными колёсами. И люди. Сотни и тысячи людей в ярких, чистых и красивых нарядах спешили по своим делам. Они разговаривали, смеялись, ссорились, торговали, флиртовали. Каждый жил своей обычной жизнью, полной простых радостей и забот, где не было места титанам, Стенам и вечному страху. По моей спине пробежал холодок, и волосы на затылке встали дыбом. «Мы отстали», — подумала я, и эта мысль ударила в самое сердце, как молот. — «Мы отстали на десятилетия. Может быть, на века. Мы жили в каменном веке, в грязи и невежестве, пока они строили города, приручали пар, создавали машины. И они считают нас дьяволами? Они боятся нас? Они думают, что мы представляем для них угрозу?» — Мама, мама, смотри, какая красивая тётя! Я вздрогнула и опустила взгляд. Маленький мальчик лет пяти, с курносым веснушчатым лицом и смешными оттопыренными ушами, тыкал в меня пальцем и дёргал за руку молодую женщину в светлом платье и соломенной шляпке с широкими полями. Женщина смущённо улыбнулась, присела в лёгком поклоне и быстро увела ребёнка, шипя ему что-то о том, что нельзя показывать пальцем на незнакомых людей, что это невежливо. Я почувствовала, как жар заливает щёки, шею, даже уши, наверное, стали пунцовыми. — Ого, — раздался рядом насмешливый голос Леви. — Не успели мы прибыть, а тебе уже оказывают знаки внимания. И кто? Местные жители, марлийцы, наши враги. — Леви! — возмутилась я, чувствуя, что краснею ещё сильнее, если это вообще было возможно. — Прекрати! Это просто ребёнок, он... — Дети всегда говорят правду, — прервал Леви. В его глазах плясали веселые искорки, которые он с трудом скрывал за обычной невозмутимостью. — Если ребенок сказал, что ты красивая, значит, так оно и есть. Не успеешь оглянуться, как тебя кто-нибудь уведет. — Ничего подобного не произойдёт, — пробормотала я, отворачиваясь, чтобы скрыть смущение, и уставилась в пространство перед собой, делая вид, что очень заинтересована архитектурой ближайшего здания. — Никто меня не уведет. Я вообще-то капитан Разведкорпуса, между прочим, и если кто попробует... — Посмотрим, — многозначительно протянул Леви, и я почувствовала, как его рука легла мне на поясницу — собственническим, но невесомым жестом, понятным только нам двоим, от которого по коже снова побежали мурашки, но уже совсем по другой причине. — Придётся мне теперь следить за своей женушкой в оба глаза, чтобы её не украли прямо с причала, пока я зазевался. Я открыла рот, чтобы ответить какой-нибудь колкостью, но меня перебил отчаянный вопль Конни: — Ханджи! Ханджи, смотрите, куда вы! Стоять! Я обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как командующий вместе с Сашей несётся куда-то в сторону, где стояла небольшая яркая тележка с разноцветными шариками, лентами и весёлой, кричащей надписью, которую я не могла прочесть с такого расстояния. — Это же мороженое! — вопила Саша на весь причал, размахивая руками и подпрыгивая на бегу. — То самое мороженое, о котором нам рассказывали! Настоящее, настоящее мороженое! Я должна его попробовать, я должна знать, какое оно! — Саша, Ханджи, срочно вернитесь! — крикнул Жан. Но было уже поздно. Женщины бросились в толпу у лотка, энергично расталкивая местных жителей. Казалось, они пробивались сквозь вражеский строй. — Господи, — простонал Жан, закрывая лицо рукой и глубоко вздыхая. — Нас за деревенщин примут. Он резко выпрямился, одёрнул пиджак и натянул шляпу на самые глаза, так что из-под полей виднелся только кончик носа. — Если что, я не с вами, — заявил он тоном, не терпящим возражений. Он демонстративно отошёл в сторону. Притворился, что с увлечением разглядывает архитектуру ближайшего здания. Это был высокий дом с колоннами и лепниной. Армин закатил глаза, но улыбка, расплывающаяся по его лицу, выдавала его с головой — он был счастлив не меньше остальных, просто пытался держать себя в руках. Леви повернулся к Эрену, который стоял чуть поодаль, отдельно от всех, и смотрел куда-то вдаль невидящим, затуманенным взглядом. — Никуда не уходи, — коротко приказал он, и в его голосе прозвучали стальные нотки, не терпящие возражений. — Держись рядом. Мы в чужой стране, здесь всё может быть опасно. Эрен кивнул. Один короткий, резкий кивок. Ни слова. Я посмотрела на него — на мальчишку, которого вырастила, которого любила, которого теперь почти не узнавала. Он стоял, прислонившись плечом к какому-то столбу, и его глаза — такие светлые, такие пустые в последнее время — сейчас смотрели на город, на людей, на машины с каким-то странным, отсутствующим выражением, которое я не могла расшифровать. Он был здесь, но одновременно где-то далеко, в другом месте, куда у нас не было доступа. «Что ты видишь, Эрен?» — подумала я, и эта мысль кольнула сердце острой иглой тревоги. — «Что ты чувствуешь? О чём ты думаешь, глядя на этот чужой, огромный мир?» Но спросить я не успела. — О-о-о! — донеслось от лотка с мороженым, и этот вопль перекрыл даже шум причала. Саша держала в руках рожок — хрустящую вафельную трубочку, увенчанную белым, тающим на глазах шариком, и на её лице было такое выражение блаженства, словно она попала в рай, о котором мечтала всю жизнь. Глаза её закатились, губы растянулись в блаженной улыбке, и она замерла, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это мгновение. — Это... это... — Она зажмурилась, облизывая мороженое длинным языком, и по её подбородку потекла белая струйка. — Это самое лучшее, что я ела в жизни! Это даже лучше, чем мясо! Лучше, чем хлеб! Лучше, чем всё на свете! — Дай попробовать! — Конни выхватил у неё рожок и лизнул, не обращая внимания на возмущённый вопль Саши, которая тут же попыталась отобрать своё сокровище. — Ого! Холодное! И сладкое! И тает во рту! Как это вообще сделано? Из чего это? — Это из молока и сахара, — начал объяснять Армин, доставая блокнот, но его уже никто не слушал. Через минуту все разведчики, включая невозмутимого Жана, который всё-таки не выдержал и присоединился к остальным, позабыв о своей гордости, облизывали мороженое, хохоча и толкаясь, как маленькие дети. Даже Микаса, обычно такая сдержанная, стояла с рожком в руках и ела маленькими, аккуратными кусочками, но в её глазах светилось такое счастье, такое тепло, что у меня защемило сердце. Я смотрела на них. На Сашу, которая не могла удержать мороженое, и оно капало на подбородок, грудь и руки. Она пыталась поймать его языком, извиваясь всем телом. Конни съел своё мороженое за три секунды и теперь умолял торговца дать добавку, тыча пальцем в витрину и бормоча что-то неразборчивое, перемежая бормотание со словами «ещё» и «пожалуйста». Жан делал вид, что ему всё равно, что он просто пробует местную еду из научного интереса. Но при этом он тщательно вылизывал рожок до последней капли. Армин с серьёзным видом рассматривал мороженое, будто это был важный научный экспонат. При этом он умудрялся слизывать его настолько быстро, что оно не успевало растаять. Микаса впервые за долгое время искренне улыбалась. — Разве можно их назвать дьяволами? — прошептала я, и слова вырвались сами, без моего ведома. — Что? — переспросил Леви, появляясь рядом и протягивая мне рожок с мороженым — такой же, как у всех, с белым тающим шариком. — Ничего, — покачала головой я, принимая угощение. — Просто мысли. Я лизнула мороженое. И на мгновение забыла обо всём на свете. Оно было холодным, сладким, нежным, оно таяло на языке, оставляя после себя сливочное послевкусие и желание попробовать ещё, ещё, ещё. Я закрыла глаза и позволила себе просто быть здесь, просто чувствовать этот вкус, просто радоваться этой маленькой, невероятной радости. — Дьяволы, — фыркнул Леви рядом, но в его голосе не было насмешки. — Сладкоежки, а не дьяволы. Я открыла глаза и посмотрела на своих разведчиков — на этих «дьяволов», которые с детским восторгом поедали мороженое на чужом берегу, забыв о войне, о миссии, о том, что они находятся в стане врага. И на душе стало тепло.

***

Вечер опустился на поместье Адзумабито тихо и незаметно, как падает на землю первый снег — мягко, бесшумно, но неотвратимо. Мы сидели в просторной комнате, которая казалась мне одновременно и прекрасной, и чужой, и пугающе незнакомой, со всеми этими бумажными стенами, которые назывались какими-то странными словами, с низкими столиками из тёмного полированного дерева, с циновками на полу, пахнущими сухой травой и ещё чем-то неуловимым, восточным, совершенно непохожим на наши грубые дощатые полы в казармах. Свет от бумажных фонарей, развешанных по углам, мягко рассеивался, создавая в комнате атмосферу уюта. Это было странно, ведь напряжение витало в воздухе, ощущаясь каждой клеточкой тела. Тени от наших фигур скользили по стенам, полу и лицам, превращая вечер в сон — тревожный и прекрасный, от которого не хотелось пробуждаться, даже зная, что впереди ждет суровая реальность. Мы сидели вокруг низкого стола на подушках — непривычно, неудобно, поджимая под себя ноги, которые затекали уже через полчаса, но никто не жаловался, потому что жаловаться было как-то неловко в этом изысканном, продуманном до мелочей пространстве. На столе дымились чашки с чаем — тонким, ароматным, прозрачным, совсем не похожим на тот густой, чёрный, терпкий напиток, которым мы привыкли заливать тоску в столовой штаба. Ханджи сидела во главе стола, стараясь держать спину прямой, но я видела, как устало опущены её плечи, как глубоко залегли тени под единственным глазом. Леви расположился справа от меня, и его присутствие — твёрдое, надёжное, незыблемое — согревало лучше любого чая. Микаса, Эрен, Армин, Жан, Конни и Саша расселись кто где, стараясь не слишком явно таращиться по сторонам, но я знала, что они, как и я, отмечают каждую деталь, каждую мелочь этого чужого, невероятного мира. Напротив нас сидели они. Елена — высокая, светловолосая, с тем особенным спокойствием во взгляде, которое не покидало её даже в самые напряжённые моменты. Оньянкопон — молчаливый, тёмнокожий, с внимательными глазами, которые, казалось, видели всё и не упускали ничего. И Киеми Адзумабито — невысокая женщина в роскошном кимоно, расшитом золотыми птицами и алыми цветами, с идеально уложенными чёрными волосами и лицом, на котором застыло выражение вежливой, но непроницаемой отстранённости. — Завтра утром, — сказала Елена, и её голос прозвучал в тишине комнаты неожиданно громко, хотя говорила она почти шёпотом, — начнётся конференция. «Ассоциация защиты народов Имир» выступит с официальным заявлением. Это будет первый раз, когда международное сообщество открыто выскажется о судьбе элдийцев. Она помолчала, обводя взглядом каждого из нас. — От того, что они скажут, будет зависеть очень многое. Возможно, всё. Я смотрела на неё, и внутри меня ворочалось что-то тяжёлое, липкое, тревожное. Её слова падали в тишину, как камни в глубокий колодец, и я не слышала эха — только пустоту, только неизвестность, только страх перед тем, что может произойти завтра. — У нас есть шансы? — спросила я прямо, глядя Елене в глаза, и мой голос прозвучал твёрже, чем я себя чувствовала. — На выживание? На то, что нас не уничтожат в первую очередь? Елена внимательно посмотрела на меня. Долго. Очень долго. А потом пожала плечами. Этот жест — такой простой, такой человеческий, такой обыденный — сказал больше, чем любые слова. Пожатие плеч, означающее: «Я не знаю. Никто не знает. Мы все здесь в одинаковом положении». — Шансы есть всегда, — ответила она наконец, и в её голосе не было оптимизма, только констатация факта. — Вопрос в том, насколько они велики. Я не могу вам этого сказать. Никто не может. Ханджи наклонилась вперёд, опираясь локтями о стол, и её единственный глаз — карий, живой, лихорадочно блестящий — впился в лицо Елены. — Ассоциация, — сказала она, и в её голосе звучала та особенная, почти отчаянная надежда, которая появляется у людей, когда других вариантов просто не остаётся. — Они должны быть на нашей стороне. Они же созданы, чтобы защищать права элдийцев. Чтобы бороться с дискриминацией. Чтобы... — Чтобы защищать права элдийцев материка, — мягко, но твёрдо перебила Киеми, и её голос лился плавно, как вода в горном ручье — спокойно, ровно, неотвратимо. — Элдийцев, которые живут в концентрационных лагерях. Которые родились и выросли в неволе. Которые знают только унижения, голод и страх. Это большая разница. Я смотрела на неё, и внутри меня разрасталась та самая пустота, которую я чувствовала каждый раз, когда сталкивалась с правдой об этом мире. Киеми поправила рукав кимоно — жест, который мог означать всё что угодно, а мог не означать ничего, — и продолжила, и в её голосе не было эмоций, только холодное, спокойное изложение фактов, от которых никуда не деться. — Потомки народа Имир, — говорила она, и каждое её слово падало в тишину, как капля воды на камень, — живут в концентрационных лагерях по всему миру. Не только в Марли — везде, где когда-то правили элдийцы, везде, где их боятся и ненавидят. Их запирают за колючей проволокой, как скот. Их метят особыми повязками, чтобы каждый прохожий знал — перед ним проклятый, перед ним дьявол, перед ним тот, кого можно безнаказанно ударить, унизить, убить. Она помолчала, и в этом молчании слышалось что-то такое, отчего у меня похолодели руки. — Они подвергаются гонениям со стороны марлийцев и всех остальных народов, которые когда-то были завоеваны элдийской империей. Их винят во всех бедах. Их ненавидят наследственной ненавистью, передающейся из поколения в поколение. Их дети рождаются и умирают за колючей проволокой, не зная другой жизни. Я слушала, и перед моими глазами вставали картины, которые я не хотела видеть. Ряды колючей проволоки. Измождённые лица. Дети с пустыми глазами. Люди, которые не знают ничего, кроме ненависти и страха. — И вы думаете, — продолжала Киеми, и её голос стал чуть жестче, чуть резче, — что эти люди будут рады вам? Островным элдийцам, которые жили в безопасности за Стенами всё это время? Которые не знали, что такое лагеря, что такое повязки, что такое ежедневное унижение? Которые даже не подозревали о существовании внешнего мира, пока им не открыли глаза? Тишина гулкая, тяжёлая, абсолютная повисла в комнате. — Они будут ненавидеть вас, — сказала Киеми просто. — Не меньше, чем марлийцев. Может быть, даже больше. Потому что вы — напоминание о том, что могло бы быть. О том, как могли бы жить они. О том, что у них отняли. Я сжала пальцы в кулаки под столом, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Наладить отношения между Парадизом и внешним миром, — продолжала Киеми, и каждое её слово было как удар молота по наковальне, — будет крайне сложно. Возможно, невозможно. Вы для них — чужие. Вы для них — те, кто не знал страданий. Вы для них — тоже враги. — Но мы же элдийцы, — растерянно сказал Армин, и в его голосе звучало то самое детское, почти наивное недоумение, которое появляется, когда рушатся последние иллюзии. — Мы один народ. У нас одна кровь. У нас одни предки. — Вы — островные элдийцы, — поправила Киеми, и в её голосе не было жестокости, только усталая правда. — Для них это большая разница, чем вы думаете. Гораздо большая. Она помолчала, давая своим словам время осесть в наших головах, в наших сердцах, в наших душах. — И ещё, — добавила она, и в её голосе появились предостерегающие нотки. — Мы не знаем, какой идеологии придерживаются члены Ассоциации. Среди них есть разные люди. Разные группы. Разные цели. Одни действительно хотят защищать права элдийцев мирными методами. Другие мечтают о возрождении империи. Третьи просто используют риторику защиты, чтобы получить власть и влияние. Она обвела взглядом собравшихся. — Завтра вы услышите то, что они готовы сказать публично. Но что они думают на самом деле — узнаете только если повезёт. Или если не повезёт. Ханджи медленно кивнула, обдумывая услышанное. Я видела, как работают её мысли — быстро, лихорадочно, перебирая варианты, просчитывая риски, взвешивая каждое слово, каждую интонацию. — Я понимаю, — сказала она наконец. — Я всё понимаю. И про лагеря, и про ненависть, и про то, что мы для них чужие. — Она помолчала, собираясь с мыслями. — Но я всё равно хочу поговорить с ними. Лично. Без посредников. Я хочу посмотреть им в глаза. Я хочу услышать, что они скажут, когда не будут говорить для публики. Я хочу понять, есть ли среди них те, с кем можно иметь дело. Киеми склонила голову в лёгком поклоне. — Это ваше право, — сказала она. — И ваша ответственность. Чай остывал в чашках. Я смотрела на тёмную, прозрачную жидкость, в которой отражался дрожащий свет бумажных фонарей, и думала о том, сколько всего изменилось за последние годы. Когда-то мы боялись титанов. Потом боялись правды. Потом боялись друг друга. А теперь мы боялись мира — огромного, чужого, равнодушного, в котором у нас не было ни друзей, ни союзников, ни даже права на существование. — Значит, завтра решается всё, — тихо сказала я. — Да, — ответила Елена. — Завтра решается всё. Мы допивали чай в молчании. Каждый думал о своём, но, наверное, мысли у всех были похожи — о завтрашнем дне, о судьбе острова, о том, что ждёт нас впереди. Фонари мерцали, отбрасывая на стены причудливые тени. Где-то за окнами шумел ночной город Марли — чужой, огромный, равнодушный, живущий своей жизнью, в которой нам не было места. А мы сидели в этом тихом, прекрасном поместье и ждали рассвета. Потом все поднялись. Короткие поклоны, вежливые улыбки, сдержанные прощания. Мы расходились по своим комнатам — усталые, растерянные, напуганные, но старающиеся не показывать этого друг другу. Я вышла в коридор последней. Леви ждал меня у двери, прислонившись плечом к стене. — Пойдём, — сказал он коротко. Я кивнула. И мы пошли по длинному, освещённому редкими фонарями коридору, и наши шаги гулко разносились под высокими потолками этого чужого, прекрасного, пугающего дома. В голове крутились слова Киеми. Концентрационные лагеря. Повязки. Ненависть, передающаяся из поколения в поколение. И вопрос, на который у меня не было ответа: «Что будет завтра?»

***

Утро встретило нас серым, тяжелым небом, которое нависало над Марли низкими свинцовыми тучами, обещая дождь, но не решаясь пролиться на землю. Воздух был влажным и липким, он оседал на коже невидимой пленкой, проникал в лёгкие, делая дыхание тяжёлым и прерывистым, словно само небо предчувствовало то, что должно было случиться сегодня в этом огромном, набитом людьми зале. Конференц-зал находился в самом центре города, в монументальном здании из серого камня, с высокими колоннами и массивными дверями, которые, казалось, были созданы для того, чтобы внушать благоговейный трепет всем входящим. Мы поднимались по широкой мраморной лестнице, и каждый наш шаг отдавался гулким эхом под высокими сводами, и это эхо звучало для меня похоронным звоном, хотя я гнала от себя эту мысль, стараясь сохранять спокойствие. Внутри было ещё хуже. Зал оказался огромным — просто огромным, таких размеров, какие я даже представить не могла. Высоченный потолок терялся где-то в полумраке, ряды кресел уходили в бесконечность, и все они были заполнены людьми. Сотни людей. Тысячи. Они сидели плотно, плечом к плечу, переговаривались, жестикулировали, спорили, и от этого количества тел воздух в зале казался густым, как патока, и душным, как в бане. Пахло потом, духами, табаком и ещё чем-то неуловимо чужим, от чего у меня начинала кружиться голова. Мы заняли места в секции для сторонних слушателей — далеко в углу, почти у самого выхода, откуда было плохо видно трибуну, но зато хорошо слышно всё, что происходит вокруг. Ханджи села в первом ряду, выпрямив спину и стараясь сохранять достоинство, но я видела, как нервно она теребит край плаща. Леви устроился справа от меня, и его присутствие — твёрдое, надёжное, незыблемое — было единственным, что удерживало меня от того, чтобы вскочить и убежать из этого душного, давящего, чужого места. Ребята расселись кто где — Микаса рядом с Армином, Жан, Конни и Саша позади. Эрен сел в самом конце ряда, у прохода, и я заметила, как его взгляд — пустой, отсутствующий, затуманенный — блуждает по залу, не задерживаясь ни на чём, скользя по лицам, по стенам, по трибуне, не видя ничего. Вокруг нас переговаривались. — ...эти элдийцы, опять они лезут со своими проблемами, — донеслось слева, и я невольно повернула голову. Пожилой мужчина в дорогом костюме с брюшком и толстыми пальцами, на которых блестели перстни, говорил это своему соседу без тени стеснения. — У них еще хватает совести что-то требовать после всего, что мы из-за них пережили. — Их давно пора было перебить всех, — поддержал сосед, сухой, высокий, с острым кадыком, который ходил ходуном, когда он говорил. — Ещё тогда, сто лет назад, когда Великая война закончилась. Не оставили бы ни одного — и не было бы сейчас проблем. — Согласен, согласен, — закивал толстяк. — С этими тварями нельзя договариваться. Их можно только уничтожать. Как бешеных собак. У меня похолодело внутри. Руки невольно сжались в кулаки, и я с усилием заставила себя разжать пальцы, положив их на колени, чтобы никто не заметил этой дрожи, этого гнева, этого отчаяния, которое поднималось внутри меня, как волна, готовая захлестнуть с головой. Я посмотрела на Леви. Его лицо оставалось абсолютно спокойным, непроницаемым, но я знала его достаточно хорошо, чтобы заметить, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих подлокотники кресла. Я перевела взгляд на ребят. Они выглядели... помятыми. Сильно помятыми. Под глазами у всех залегли тёмные круги — такие глубокие, что, казалось, их рисовали углём специально для маскарада. Волосы растрёпаны, форма измята. Саша периодически зевала, прикрывая рот ладонью, и глаза у неё слипались. Конни сидел с таким видом, словно его только что подняли с постели и притащили сюда силком, не дав даже умыться. Жан мрачно смотрел в одну точку, и на его лице застыло выражение глубочайшего раскаяния, смешанного с тоской. Я усмехнулась про себя, несмотря на всю серьёзность момента. Воспоминание всплыло перед глазами ярко, как живое. Ночью мы обнаружили, что дети пропали, и пришлось отправляться на их поиски. Мы с Леви наткнулись на этот лагерь беженцев за городом — нагромождение палаток, шалашей и времянок, где ютились те самые элдийцы, о которых говорила Киеми. И среди них, в самом центре этого табора, у костра, нашли нашу команду. Саша сидела на перевёрнутом ящике и уплетала какую-то местную еду, передаваемую ей по кругу — тушёные бобы, лепёшки, какие-то овощи, и на её лице застыло выражение абсолютного, ничем не затуманенного счастья. Конни пытался объясниться жестами с пожилой женщиной в цветастом платке, показывая то на небо, то на костёр, то на свою грудь, и женщина, кажется, понимала его, потому что кивала и улыбалась беззубым ртом. Жан отбивался от назойливых мальчишек, которые дёргали его за одежду и что-то кричали на непонятном языке, требуя, кажется, показать оружие или ещё что-то. Армин и Микаса просто сидели у костра, слушая чью-то долгую, печальную историю, которую им переводил молодой парень, и лица у обоих были такие, словно они впитали в себя всё горе этого мира. — Хорошо провели время? — спросила я тогда, появляясь из темноты. Конни обернулся и выдал фразу, которая стала легендарной: — Лучше не бывает! При этом он говорил с набитым ртом, и крошки летели во все стороны. — Вы нас опозорили, — вздохнул Леви, окидывая эту картину мрачным взглядом. — Зато теперь мы знаем, как живут беженцы, — философски заметил Армин, поднимая на нас усталые, но светящиеся глаза. — Это бесценный опыт, капитан Леви. Бесценный. Леви фыркнул: — Набрались его до утра, называется. Я покачала головой, прогоняя воспоминание, и снова посмотрела на ребят. Да, вид у них был тот ещё. Если кто-то спросит, кто мы такие, по нам сразу будет видно — нездешние, чужие, не знающие местных порядков. Но, странное дело, сейчас меня это почти не волновало. В зале постепенно становилось тише. Люди рассаживались по местам, смолкали разговоры, все взгляды обратились к трибуне, где появились первые выступающие. Я почувствовала, как напряглась Ханджи, как выпрямился Леви, как замерли все наши. Начиналось. Симпозиум. — Уважаемые делегаты, — разнеслось под сводами, и голос ведущего, усиленный микрофонами, прозвучал гулко и торжественно. — Мы начинаем заседание «Ассоциации защиты народов Имир». Слово предоставляется... Я слушала вполуха, потому что всё мое внимание было приковано к одному — к тому моменту, когда на трибуну поднимется тот, кто скажет главное. Выступали какие-то люди, говорили какие-то слова, кто-то аплодировал, кто-то шикал, кто-то задавал вопросы, но всё это было прелюдией, разминкой, ерундой по сравнению с тем, что должно было прозвучать. А потом на трибуну поднялся он. Грузный мужчина в строгом чёрном костюме, с седыми висками и тяжёлой челюстью. Он встал за кафедру, поправил очки, обвёл взглядом зал — и в этом взгляде было что-то такое, отчего у меня по спине пробежал холодок. — Дамы и господа, — начал он, и его голос — низкий, гулкий, уверенный — разнёсся под высокими сводами, проникая в каждый уголок зала. — Я представляю здесь «Ассоциацию защиты народов Имир». И я хочу говорить с вами прямо, без обиняков, о том, что действительно важно. Тишина стала абсолютной. Я затаила дыхание. — Мы собрались здесь, чтобы обсудить судьбу народа Имир. Народа, который на протяжении столетий был проклят, гоним и уничтожаем. Народа, который заплатил страшную цену за грехи своих предков. — Он сделал паузу, и в этой паузе повисло такое напряжение, что, казалось, его можно было резать ножом. — И я хочу сказать вам: нам не за что ненавидеть беженцев народа Имир, которые рассеяны по всему миру. По залу прокатился лёгкий шепоток. — Эти люди уже понесли своё наказание, — продолжал мужчина, и каждое его слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами. — Они живут в концентрационных лагерях. Они носят позорные повязки. Их дети рождаются и умирают за колючей проволокой. Они уже не придерживаются той ужасной идеологии, которая привела к войнам и разрушениям столетия назад. Я смотрела на него, и внутри меня ворочалось что-то тяжёлое, липкое, тревожное. — Они такие же люди, как и все мы, — говорил мужчина. — Они хотят мира, хотят спокойной жизни, хотят, чтобы их оставили в покое. Они не представляют никакой угрозы. И преследовать их дальше — значит уподобляться тем, кто развязал Великую войну. Надежда. Она вспыхнула в груди ярким, обжигающим огнём, и я на мгновение поверила, поверила, что всё будет хорошо, что нас примут, что мы не одни в этом огромном, чужом мире. А потом мужчина сделал паузу. Длинную, тягучую, страшную паузу. — Но, — сказал он, и это «но» упало в тишину, как приговор. — Есть те, кого нельзя простить. Есть те, кто не понёс наказания. Есть те, кто все эти десятилетия жил в безопасности, в тепле, в сытости, пока их братья и сёстры умирали в лагерях. Огонь надежды погас. — Я говорю об островных демонах, — произнёс мужчина, и его голос стал жёстче, резче, в нём появились металлические нотки, от которых кровь стыла в жилах. — О тех, кто заперся на острове и не знает, что такое страдание. О тех, кто до сих пор может превращаться в титанов. О тех, кто представляет реальную, непосредственную угрозу для всего мира. Я смотрела на него, не в силах отвести взгляда. — Если нам и надо кого ненавидеть, — продолжал он, и каждое его слово было как удар молота по наковальне, по нашим сердцам, по нашим надеждам, — если нам и надо кого бояться, если нам и надо кого уничтожать, чтобы обеспечить безопасность нашим детям, нашим странам, нашему будущему, — так это их. Островных демонов. Парадиз. Вот кто наш настоящий враг. Зал взорвался аплодисментами. Я не слышала их. Я смотрела на Ханджи. Её лицо было белым, как бумага, как та самая бумага, на которой мы писали письма домой, надеясь, что они дойдут. Даже повязка на глазу казалась темнее обычного на этом фоне мертвенной бледности. Губы сжались в тонкую, едва заметную линию. Пальцы, лежащие на коленях, дрожали — мелко, противно, неудержимо. И в этот момент я поняла. Всё. Вот и всё. Вот и весь разговор. Вот и вся наша надежда, которую мы так бережно несли через моря, через годы, через потери. Нас не примут. Никогда. Мы для них чужие. Мы для них — враги. Мы для них — демоны, которых нужно уничтожить, стереть с лица земли, не оставив даже воспоминания. Остаётся только план Зика. Остаётся только обречь Хисторию. Остаётся только... Я опустила плечи. Они стали такими тяжёлыми, словно на них давила вся тяжесть этого мира, все эти стены, все эти моря, вся эта ненависть, которую мы заслужили, сами не зная за что. Я опустила глаза и посмотрела на свои ладони. Они лежали на коленях, и я видела, как они дрожат. Мелко, противно, неудержимо. Каждая мышца, каждая жилка, каждая клеточка моего тела тряслась, и я ничего не могла с этим поделать. — ...островные демоны должны быть уничтожены, — доносилось с трибуны сквозь шум в ушах. — Это наш долг перед будущими поколениями... Я закрыла глаза. Как мы вышли из зала, я не помнила. Помню только, что шли молча. Никто не проронил ни слова. Никто не смотрел друг на друга. Никто не знал, что сказать, потому что слова были бессильны, потому что никакие слова не могли изменить то, что мы только что услышали. Мы шли по длинному коридору, глядя прямо перед собой невидящими глазами, и каждый шаг отдавался в висках глухой, тяжёлой болью. Ханджи остановилась первой. Она прислонилась спиной к стене и закрыла лицо руками. — Нам придётся довериться Зику, — сказала она глухо, и голос её звучал так, словно она произносила собственный приговор. — Другого выхода нет. Другого пути нет. Мы должны... Я обвела взглядом товарищей. Саша стояла, вжав голову в плечи, и смотрела в пол. Конни кусал губы до крови, и капли её уже выступили на нижней губе. Жан сжимал и разжимал кулаки, и костяшки его пальцев побелели от напряжения. Армин смотрел куда-то в стену пустыми, остановившимися глазами. Микаса... Я замерла. «Где Эрен?» Я огляделась ещё раз. Жан, Конни, Саша, Армин, Микаса, Ханджи, Леви... Все на месте. Кроме... Я снова обвела взглядом коридор. Пусто. Только мы, только колонны, только тусклый свет редких ламп. — Где Эрен? — спросила я. Мой голос прозвучал резко, хрипло, с той особенной тревогой, которая появляется только тогда, когда понимаешь — что-то не так, что-то случилось, что-то пошло не по плану. Микаса подняла голову. Её глаза — тёмные, обычно такие спокойные, такие непроницаемые — расширились, заметались по сторонам, выискивая знакомую фигуру. Она повернулась налево, направо, оглядела пустой коридор, заглянула за колонну... — Он... он был только что... — прошептала она, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала настоящая, живая, человеческая паника. — Я думала, он идёт сзади... Я слышала шаги... Я... — ЭРЕНА НЕТ! — закричала я. Этот крик вырвался из самой глубины, из того места, где прятались все мои страхи, все потери, все предчувствия беды. Он разнёсся под высокими сводами, отразился от стен, вернулся ко мне искажённым, чужим, почти нечеловеческим эхом. Ханджи отдёрнула руки от лица. — Что? — переспросила она, и в её единственном глазу мелькнуло такое же понимание, такая же паника, какие я чувствовала внутри себя. — Как нет? Куда он мог деться? — Не знаю! — выкрикнула Микаса, и её голос сорвался. — Я не видела, я думала... Он всегда идёт сзади, я привыкла, я не смотрела... — Обыскать всё, — скомандовал Леви, и его голос — резкий, как удар хлыста — привёл нас в чувство. — Немедленно. Разделиться. Прочесать каждый угол. Живо. Все сорвались с мест. А я стояла, вцепившись руками в стены, и смотрела на пустой коридор, по которому только что исчез мальчишка, которого я вырастила, которого любила, которого теперь почти не узнавала. Эрен пропал.

***

Я бежала. Ветер хлестал по лицу с такой силой, что, казалось, сдирал кожу, оставляя после себя только саднящую, ноющую боль, к которой примешивался соленый привкус морских брызг, оседающих на губах горькой, обжигающей влагой. Песок — мелкий, противный, вездесущий — набивался в сапоги, скрипел на зубах, забивался в глаза, заставляя их слезиться, и эти слезы смешивались с соленой водой, делая мир вокруг размытым, нереальным, почти призрачным в своем зыбком, ускользающем очертании. Я бежала, проваливаясь в этот проклятый песок на каждом шагу, и каждый шаг давался с таким трудом, словно я пыталась бежать по колено в ледяной воде, словно сам берег не хотел отпускать меня, держал, тянул назад, в темноту, в неизвестность, в пустоту. Но я бежала. Потому что там, вдалеке, у самой кромки воды, где волны с шипением накатывали на берег и отступали, оставляя после себя темный, блестящий след, стоял силуэт. Высокий. Худой. Знакомый до боли, до дрожи, до крика, застрявшего в горле колючим, рваным комом. Эрен. Я не могла ошибиться. Я знала эту фигуру, эту сутуловатую, напряженную линию спины, этот разворот плеч, эту голову, чуть наклоненную в сторону, словно он прислушивался к чему-то, что было слышно только ему одному. — ЭРЕН! — закричала я, и ветер тут же подхватил мой крик, разорвал его в клочья, смешал с шумом волн и швырнул обратно мне в лицо бессвязным, бессмысленным шепотом. Он не обернулся. Я бежала быстрее. Ноги вязли в песке, дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть, разорваться, остановиться, но я бежала, потому что если я сейчас остановлюсь, если я сейчас не догоню его, если я сейчас потеряю его снова — я этого не переживу. — ЭРЕН! Он обернулся. Медленно. Очень медленно. Как во сне. Как в том кошмаре, который преследовал меня последние месяцы, где я зову его, а он уходит, уходит, уходит в темноту, и я не могу его догнать. Я подбежала к нему, запыхавшаяся, растрепанная, с песком на лице и солеными разводами от брызг моря на щеках. Остановилась в шаге, хватая ртом воздух, чувствуя, как дрожат ноги, как трясутся руки, как все внутри меня ходуном ходит от этого бега, от этого страха, от этого отчаяния. Эрен стоял и смотрел на меня. Спокойно. Ровно. Пусто. — Почему ты опять ушел? — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо. — Почему ты всегда уходишь, не сказав ни слова? Пойдем со мной. Там все с ума сходят, там Микаса места себе не находит, там... Я схватила его за руку. И замерла. Его рука была холодной. Не просто прохладной от морского ветра — ледяной, мертвой, неживой. И он не отвечал на мое прикосновение, не сжимал мои пальцы в ответ, не делал ни малейшего движения навстречу. Я уже повернулась, чтобы идти обратно к резиденции, к остальным, увлекая его за собой, но его голос остановил меня. — Я не пойду, Рейна. Я замерла. Медленно, очень медленно повернула голову. — В смысле? Эрен смотрел на меня. Своими глазами — светлыми, пустыми, бесконечно чужими. В них не было ничего. Ни сожаления, ни вины, ни объяснения. Только пустота. Бесконечная, ледяная, мертвая пустота. — Я не вернусь на остров, — произнёс он. И улыбнулся. Чуть заметно, лишь уголки его губ приподнялись. Так улыбаются, когда видят что-то далёкое, недостижимое, к чему не имеют никакого отношения. — Что ты задумал, Эрен? — тихо спросила я. Мой голос дрогнул.

***

— РЕЙНА! Я вздрогнула. Крики. Громкие, близкие, отчаянные. Они пробивались сквозь шум волн, сквозь вой ветра, сквозь туман, застилавший сознание, и я никак не могла понять, откуда они идут, кто кричит, зачем. — РЕЙНА! ТЫ ЗДЕСЬ? Я моргнула. Передо мной был берег. Пустой берег. Волны накатывали на песок, шипели, отступали. Ветер трепал мои волосы, бросал в лицо соленые брызги. И никого. Ни души. Только я одна, стоящая по колено в песке, с трясущимися руками и бешено колотящимся сердцем. «Где Эрен?» Я оглянулась. Никого. Пусто. — РЕЙНА! Я повернулась на голос. Они бежали ко мне — все разведчики, запыхавшиеся, перепуганные, с безумными глазами. Жан, Конни, Саша, Армин, Микаса, Ханджи. И Леви. Леви бежал первым, опережая всех на несколько шагов, и лицо у него было такое, что у меня внутри все оборвалось. — Ты нашла его? — крикнула Микаса, подбегая. — Ты нашла Эрена? Я смотрела на нее и не понимала. — Я... — начала я и замолчала. Я не знала. Я не помнила. Я видела его? Я говорила с ним? Он был здесь? Или не был? — Рейна, — Леви подбежал ко мне, схватил за плечи, развернул к себе. — Рейна, смотри на меня. Я посмотрела. Его глаза — темно-серые, почти черные в этом сумеречном свете — впились в меня, пытаясь найти ответ, прочесть правду, понять, что случилось. — Ты плакала, — сказал он. Это не было вопросом. Я поднесла руку к лицу, провела пальцами по щекам. Они были мокрыми. Слёзы. Настоящие слёзы, которые текли по моему лицу, и я даже не замечала этого, не чувствовала, не понимала, когда они появились и почему. — Я... Я не помню. Леви нахмурился. Его пальцы на моих плечах сжались сильнее — не больно, но требовательно, настойчиво. — Что значит — не помнишь? — Я не помню, — повторила я, и голос мой звучал растерянно, по-детски, почти жалобно. — Я не помню, как я здесь оказалась. Я не помню, видела ли я его. Я не помню... Я замолчала, потому что слова кончились, а вместе с ними кончились и силы, и надежда, и всё, что еще держало меня на ногах. Леви смотрел на меня долго. Очень долго. А потом прижал к себе так сильно, что, кажется, хрустнули кости. — Ничего, — сказал он в мои волосы. — Ничего. Главное, что ты здесь. Главное, что ты жива. Я уткнулась лицом в его плечо и закрыла глаза. Ветер выл над берегом. Где-то далеко, за горизонтом, тонуло солнце. И где-то там, в темноте, исчезал Эрен. А я стояла на песке, в кругу своих товарищей, и не знала, что было реальностью, а что — лишь игрой моего измученного, усталого, израненного сознания.