Крылья свободы

Рейна шла по улицам Марли, и каждый её шаг отзывался в груди глухой, тягучей болью, словно она ступала не по тёплым от вечернего солнца камням мостовой, а по собственному сердцу, разбитому на тысячи осколков, которые впивались в душу при каждом движении. Город вокруг жил своей обычной жизнью — шумной, яркой, беспечной, совершенно не подозревая о том, что должно случиться уже сегодня ночью, когда на эти мирные улицы упадут первые бомбы и первый крик разорвёт тишину, превратив этот райский уголок в филиал ада. Воздух был напоён запахами цветов, свежей выпечки и духов проходящих мимо женщин — такими мирными, такими обыденными, что от этого контраста с тем, что Рейна знала о грядущем, у неё начинала кружиться голова. Дети резвились прямо на улицах, гоняя потёртый кожаный мяч и заливисто смеясь, и их смех был таким чистым, таким невинным, таким беззаботным, что у Рейны сжималось горло и щипало в глазах. Маленькая девочка в голубом платьице с развевающимися светлыми волосами с разбегу влетела в ноги матери, и та — молодая женщина с усталым, но счастливым лицом — подхватила её на руки, закружила, осыпая поцелуями пухлые щёчки, и девочка визжала от восторга, дрыгая ножками в белых носочках. Мужчины в светлых льняных костюмах сидели в уличных кафе за столиками, накрытыми клетчатыми скатертями, попивая ароматный кофе из маленьких чашек и лениво перелистывая газеты, обсуждая что-то неспешное, будничное, неважное. Женщины с плетёными корзинками, полными свежих овощей и фруктов, спешили по своим делам, переговариваясь на ходу, обмениваясь улыбками и новостями, останавливаясь у витрин, чтобы полюбоваться нарядами. Они были так похожи на жителей Парадиза — на тех людей, что когда-то жили за Стенами, которых Рейна считала единственными в мире. Те же лица, те же жесты, те же улыбки, та же повседневная суета. Та же кровь текла в их жилах, та же жизнь пульсировала в их телах, те же мечты согревали их сердца по ночам. И уже сегодня ночью этот райский уголок превратится в ад. Рейна понимала это каждой клеточкой своего существа, каждой израненной частичкой души, каждым нервным окончанием, которое вибрировало от напряжения. Понимала, но ничего не могла изменить. Марлийцы не оставили им выбора. Они сами загнали себя в эту ловушку, сами развязали эту войну, сами сделали элдийцев своими врагами, сами посеяли ветер, который теперь возвращался к ним ураганом. А теперь они — Рейна и её товарищи — стали теми, кого марлийцы заслужили. Стали олицетворением их страхов, их кошмаров, их самого страшного наказания. На Рейне был белый халат доктора — лёгкий, почти невесомый, с чужого плеча, надетый поверх формы, чтобы сливаться с толпой, чтобы не привлекать внимания, чтобы стать невидимкой среди этих ничего не подозревающих людей. Халат пах больничной стерильностью и хлоркой — чужим, непривычным запахом, от которого слегка першило в горле. На левой руке — жёлтая повязка с элдийской звездой, такой же позорной меткой, какие носили все здешние проклятые, все отверженные, все те, кого здесь презирали и боялись. Ткань была грубой, она натирала кожу, и Рейна то и дело ловила себя на желании сорвать её, выбросить, забыть — но нельзя. Сейчас она должна быть одной из них. Темные волосы, которые Леви так любил распускать по вечерам, перебирая пряди длинными пальцами, были заплетены в тугую чёрную косу. Сейчас она была не Рейной Аккерман, капитаном Разведкорпуса, женой Леви, товарищем для целого отряда потерянных детей. Она была просто одной из многих, одной из проклятых, одной из тех, чья жизнь не имеет цены в этом мире. Рейна свернула в узкий переулок, где даже днём царил полумрак из-за высоких стен, смыкающихся над головой, и подошла к больнице с чёрного хода — неприметной железной двери, покрытой слоем облупившейся зелёной краски, которую ей описал Эрен в своём последнем послании. Толкнула её — дверь поддалась с протяжным, жалобным скрипом, от которого по спине пробежали мурашки, — вошла внутрь, прошла по длинному, тускло освещённому коридору, где пахло лекарствами и чем-то ещё — сладковатым, тоскливым, безнадёжным. И вышла в сад. Сад при больнице для элдийцев. Это место пахло смертью и надеждой одновременно — странное, щемящее сочетание, от которого у Рейны защипало в носу и защипало в глазах. Повсюду — на скамейках, на газонах, в инвалидных колясках, на костылях, просто на траве, подложив под голову куртку, — сидели и лежали люди. Раненые солдаты, вернувшиеся с фронтов войны с Союзом Восточных Держав — той самой войны, которая пожрала ресурсы Марли, отвлекая их внимание от Парадиза, и дала им эту единственную, отчаянную возможность. Рейна смотрела на них и не могла отвести взгляд, застыв посреди дорожки, усыпанной мелким гравием, который хрустел под ногами. Молодые парни, почти мальчишки, с пустыми рукавами, завязанными узлами там, где когда-то были руки, которые, наверное, обнимали матерей и любимых. Пожилые мужчины на костылях, с культями вместо ног, с седыми головами и глазами, в которых застыла такая глубокая, такая бесконечная усталость, что, казалось, они видели всё зло этого мира. Женщины с обожжёнными лицами, закрывающиеся платками, когда мимо проходили посторонние, пряча свои шрамы от чужих глаз. Девушка с ампутированной ниже колена ногой, которая пыталась учиться ходить заново, цепляясь за перила, и каждый шаг давался ей с такой мучительной болью, что Рейна чувствовала её физически, каждой клеточкой своего тела. Элдийцы. Такие же, как она. Проклятые, гонимые, унижаемые, презираемые — и всё равно сражающиеся за страну, которая их ненавидит, за людей, которые плюют им вслед, за идею, которая их предала. Потому что другого выбора у них нет. Потому что выживать можно только так. Рейна остановилась посреди дорожки, замерев на мгновение, и огляделась вокруг, пытаясь найти его среди этого моря страдания и боли. А потом увидела. На скамейке, в тени старого развесистого дерева с корявой корой и раскидистой кроной, которая давала спасительную прохладу, сидел мужчина. Длинные чёрные волосы падали на плечи, закрывая половину лица. На нём была такая же больничная одежда, как на всех здесь, — серая, бесформенная, с чужого плеча, и жёлтая повязка элдийца на рукаве. Он сидел неподвижно, глядя куда-то вдаль, сквозь деревья, сквозь здания, сквозь этот мир, и в его позе читалось такое спокойствие, такая отстранённость, такая пустота, что на мгновение Рейне показалось, будто она видит призрака, воплощение смерти, явившееся в этот сад скорби. Рейна подошла ближе. Гравий хрустел под её ногами, но мужчина не оборачивался, не реагировал на звук шагов, словно всё происходящее вокруг не имело к нему никакого отношения, словно он был уже не здесь, а где-то далеко, в другом мире, куда никому нет доступа. Только когда она остановилась прямо перед скамейкой, он медленно, очень медленно повернул голову. И Рейна увидела его лицо. Эрен. Но не тот Эрен, которого она помнила. Не тот мальчишка, который когда-то плакал у неё на плече, уткнувшись носом в её шею, и вздрагивал от каждого громкого звука. Не тот юноша, который краснел до корней волос, танцуя с ней на свадьбе, и путал шаги, наступая ей на ноги. Не тот солдат, который сражался плечом к плечу с ними, прикрывая спины и рискуя жизнью ради товарищей. Перед Рейной сидел чужой человек. Взрослый. Холодный. Пустой. Черты его лица заострились, стали жёстче, резче, словно кто-то невидимый взял нож и срезал всю мягкость, всю юность, всё то, что делало его Эреном. Глубокая складка пролегла между бровей, губы сжались в тонкую линию, под глазами залегли тени — не от бессонницы, нет, от чего-то другого, от той бездны, в которую он заглянул и из которой, кажется, так и не вышел. И повязка на левом глазу. Белая, плотная, она скрывала пустоту там, где раньше был зрячий глаз, которым он смотрел на мир, на неё, на всех них. Под повязкой пульсировала пустота. — Всё готово? — спросил он, и голос его был ровным, спокойным, без единой эмоции, без единой нотки того тепла, что когда-то в нём звучало. Рейна сухо улыбнулась — одними уголками губ, без тепла, без радости, просто обозначая улыбку. — Готово. Эрен кивнул, принимая информацию, и снова уставился в пространство перед собой, словно Рейна была всего лишь докладчиком, принёсшим очередную сводку. — Можно присесть? — спросила она, хотя уже знала ответ. Он молча отодвинулся, освобождая место на скамейке — ровно настолько, чтобы она могла сесть, не касаясь его. Рейна села рядом, чувствуя, как старая деревянная скамейка скрипит и прогибается под тяжестью, как острый край впивается в бедро даже сквозь ткань халата. От Эрена пахло больницей, лекарствами и ещё чем-то неуловимо чужим, что резало ноздри. Она достала из кармана халата помятую пачку сигарет — последнюю, которую курила ещё на Парадизе, бережно храня как память о доме. Вытащила одну, помятую, с отсыревшим от морского воздуха кончиком, прикурила от спички, чиркнув коробком. Горький дым заполнил лёгкие, на секунду притупил боль, которая рвала душу на части. — Здесь нельзя курить, — заметил Эрен без всякого выражения. — Больница. Рейна проигнорировала его замечание, глубоко затягиваясь и выпуская дым в вечернее небо, которое начинало окрашиваться в багровые тона, предвещая кровавую ночь. Где-то далеко кричали чайки, и этот крик резал слух, напоминая о море, о доме, о том, что они оставили позади. — Мы так переживали за тебя, — сказала она, глядя прямо перед собой, на проплывающие над садом облака, подсвеченные заходящим солнцем. — Мы так искали тебя. Месяцами. Год. Мы с ума сходили, Эрен. Микаса плакала по ночам, я слышала её сквозь стены. Армин замкнулся в себе. Ребята... Она замолчала, сглатывая комок в горле. — А ты сидишь здесь, в стане врага, и готовишь покушение на обычных людей. На гражданских. На тех, кто даже не знает, кто мы такие. На женщин. На детей. Эрен закатил единственный глаз, который у него остался, и этот жест был таким знакомым, таким обыденным, таким человеческим, что на мгновение Рейне показалось, будто перед ней снова тот мальчишка, которого она знала. — Или мы их, или они нас, Рейна. — Его голос звучал устало, как у человека, который повторяет одно и то же в сотый раз, пытаясь вбить простую истину в чужие головы. — Разве ты хочешь пережить события восемьсот сорок пятого года ещё раз? Хочешь снова увидеть, как рушатся Стены? Как титаны пожирают твоих близких? Как гибнут дети? Рейна вздрогнула, словно он ударил её наотмашь. Шиганшина. Разрушенный дом. Вита, лежащая у неё на руках, холодная, неподвижная, с открытыми глазами, в которых застыло удивление. Кровь на камнях, такая яркая, такая липкая. Крики, которые не смолкают до сих пор, которые звучат в её ушах каждую ночь, не давая спать. — Чем же мы тогда лучше их? — прошептала она, и в её голосе звучала такая боль, такая мука, такое отчаяние, что, казалось, их можно было потрогать руками, собрать в пригоршню, как гравий под ногами. Эрен покачал головой — медленно, устало, с какой-то обречённой безнадёжностью. — Ничем, — ответил он просто, и это слово упало в тишину, как камень в глубокий колодец. — Мы ничем не лучше их. И никогда не были. Рейна долго затягивалась, чувствуя, как горький дым заполняет лёгкие, как никотин разносится по крови, на секунду притупляя боль. Сигарета тлела в пальцах, пепел падал на гравий, смешиваясь с пылью. — Почему мы должны бросаться по первому твоему зову в эту битву? — спросила она, глядя на огонёк на кончике сигареты. — Почему мы снова и снова должны идти за тобой, не зная, куда ты нас ведёшь? Не зная, во что мы ввязываемся? Эрен повернулся к ней всем корпусом. В его единственном глазу — тёмно-зелёном, почти чёрном в этом сгущающемся сумраке — не было ни злости, ни обиды, ни раздражения. Только усталость. Бесконечная, вселенская усталость человека, который видел слишком много, который нёс на своих плечах слишком тяжёлый груз. — Это был только ваш выбор, Рейна, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Вы всегда могли остаться. Всегда могли сказать «нет». Всегда могли повернуться и уйти, закрыть глаза на всё это. Но вы не говорили. Никто из вас не сказал. Никогда. Рейна тоже повернулась к нему. Смотреть в его лицо было почти невыносимо. Один глаз закрывала повязка, под которой пульсировала пустота, и эта пустота, казалось, засасывала в себя всё вокруг. Черты заострились, стали жёстче, взрослее, неузнаваемее. Исчезла та мальчишеская мягкость, которая когда-то делала его похожим на испуганного ребёнка, ищущего защиты. Теперь перед ней сидел мужчина. Чужой. Незнакомый. Пугающий. — Ты знаешь, что мы дорожим тобой, — сказала Рейна, и голос её дрогнул, срываясь на хрип. — Ты знаешь, что мы любим тебя. И ты пользуешься этим. Всегда пользовался. Эрен молчал. Он не ответил. Только смотрел на неё своим единственным глазом, и в этом взгляде не было ничего — ни отрицания, ни подтверждения, ни сожаления, ни вины. Только та же бесконечная, ледяная пустота. Рейна перевела взгляд на его шею. Там, на тонкой серебряной цепочке, тускло поблёскивал металл. Старый, потёртый, с царапинами и вмятинами — кулон с Крыльями Свободы. Те самые крылья, которые она носила годами, которые видела в самых страшных снах, которые стали символом всего, за что они боролись. Те самые, что надела на него в день своей свадьбы, думая, что дарит защиту и надежду, что этот маленький кусочек металла убережёт его от беды. Она протянула руку — медленно, боясь, что он отстранится, — и коснулась цепочки. Эрен не шелохнулся, позволив ей достать кулон. Металл был холодным. Гладким. Чужим. — Я хочу верить, — прошептала Рейна, сжимая кулон в ладони, чувствуя, как острые края впиваются в кожу, оставляя красные полосы. — Я хочу верить, что ты всё ещё на нашей стороне. Что ты не потерял себя. Что где-то там, внутри, ещё есть тот мальчишка, которого я растила. Которого я любила. Она разжала пальцы, отпуская кулон, и он упал обратно на грудь Эрена, глухо стукнувшись о ткань больничной рубахи. Рейна встала. Колени дрожали, но она заставила себя стоять прямо, глядя на него сверху вниз. — Райнер — мой, — сказала она, чеканя каждое слово. — Ты слышишь? Райнер — мой. Не смей убивать его раньше времени. Эрен кивнул — коротко, равнодушно, словно речь шла о погоде или о том, что пора ужинать. Рейна развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Гравий хрустел под ногами, и каждый шаг отдавался в груди глухой, тягучей болью. Она чувствовала на себе его взгляд — тяжёлый, пустой, равнодушный — и это было хуже любой ненависти. За её спиной, в саду, полном покалеченных элдийцев, на скамейке под старым деревом остался сидеть чужой человек с кулоном на шее. Кулоном, который когда-то был символом надежды. А теперь стал просто металлом.

***

Вечер опускался на Либерио медленно, почти неохотно, словно само небо понимало, какая ночь должна наступить, и пыталось отсрочить неизбежное, растягивая уходящий день в бесконечность. Солнце уже скрылось за горизонтом, но его последние лучи ещё золотили края тяжёлых, набухших влагой облаков, окрашивая небо в глубокие багровые тона — цвета запёкшейся крови, цвета пожара, цвета того, что должно было произойти здесь совсем скоро. Рейна сидела на крыше высокого здания, в тени большой кирпичной трубы, покрытой слоем сажи и птичьего помёта, и смотрела вниз, на площадь, где разворачивалось грандиозное действо. Отсюда, с высоты, открывался потрясающий вид — на море огней, на тысячи людей, заполнивших улицы, на огромную сцену, сооружённую в центре, на развевающиеся флаги и транспаранты. Воздух здесь, наверху, был прохладным и свежим, пропитанным запахами ночного города — дымом из труб, ароматами цветов из чьих-то садов, выхлопами редких автомобилей и чем-то ещё, неуловимо чужим, что напоминало Рейне о том, как далеко она сейчас от дома. Ветер трепал её волосы. Рядом с ней, на той же крыше, расположились её солдаты. Эд сидел на корточках у самого края, вцепившись пальцами в кирпичный бортик, и его светлые волосы развевались на ветру, как флаг. Джейн замерла за трубой, прижимая к груди УПМ, и её добрые глаза сейчас были холодны и сосредоточенны. Клара поправляла крепления на поясе, и даже в этом жесте чувствовалась её обычная педантичность. Эмма, маленькая и незаметная, притаилась в тени, и только блеск её глаз выдавал присутствие. Миша стоял чуть поодаль, прикрывая спину Эммы, как старший брат. На соседней крыше, через узкий проулок, замер отряд Леви. Рейна видела их силуэты — Жана, который нервно теребил ремень УПМ, Конни, сидящего на корточках и, кажется, что-то жующего, Сашу, застывшую в напряжённой позе охотника, и Микасу — неподвижную статую, вырезанную из камня, с клинками наготове. Все они смотрели вниз, на сцену, где Вилли Тайбер — глава семьи Тайбер, хранитель истинной истории мира, самый влиятельный человек в Марли — уже начал свою речь. Его голос, усиленный мощными динамиками, разносился над площадью, над городом, над миром, проникая в каждый уголок, в каждое сердце, в каждую душу. Он говорил об угрозе, о страхе, о демонах с острова Парадиз, которые вот-вот обрушатся на мир, если человечество не объединится. Рейна слушала его и чувствовала, как внутри закипает глухая, тягучая ярость. «Демоны», — думала она. — «Мы для них демоны. Они даже не знают нас. Не знают, как мы живём, о чём мечтаем, кого любим. Для них мы просто абстрактная угроза, которую нужно уничтожить». На крыше бесшумно появился Леви. Рейна даже не услышала его шагов — только почувствовала знакомое присутствие за спиной, тот особый холодок, который всегда возникал, когда он был рядом. Она обернулась. Леви стоял в двух шагах, в своей обычной позе — руки скрещены на груди, спина прямая, лицо непроницаемое. Только в глазах — тёмно-серых, почти чёрных в этом сгущающемся сумраке — горел тот особый огонь, который зажигался только перед боем. — Всем разойтись по своим позициям, — сказал он тихо, но властно, и его голос, усиленный тишиной, прозвучал как удар гонга. — Скоро начнётся. Рейна кивнула и повернулась к своему отряду. — Вы слышали. По местам. Действуем по плану. Никакой самодеятельности, никаких геройств. Просто делаем свою работу и возвращаемся. Всё. — Есть, капитан! — шестеро голосов слились в один, и они бесшумно растворились в темноте, словно призраки, словно тени, словно их и не было никогда. Рейна осталась одна. Она снова повернулась к площади, где Вилли Тайбер продолжал свою речь, размахивая руками, призывая к объединению, к войне, к уничтожению. — ...эти чудовища, эти демоны, эти потомки проклятой крови не остановятся ни перед чем! — гремел его голос. — Они уничтожат наш мир, наших детей, наше будущее, если мы не остановим их! Рейна смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается от ненависти. «Ты даже не знаешь, чудовище», — думала она. — «Ты даже не представляешь, кто на самом деле стоит за всем этим. Ты — марионетка. И даже не подозреваешь об этом». К ней подошёл Леви. Встал рядом, тоже глядя вниз, на сцену, на толпу, на этот спектакль, который должен был закончиться кровью. — Помнишь, что Райнер — мой? — спросила Рейна, не оборачиваясь. Её голос прозвучал ровно, спокойно, но в этой ровности чувствовалось такое напряжение, такая сдерживаемая ярость, что, казалось, воздух вокруг неё вибрировал. — Помню, — коротко ответил Леви. — Ты позволишь мне это сделать? Леви помолчал, глядя вниз, на огни города, на сцену, на маленькую фигурку оратора. — Только без фанатизма, — сказал он наконец. — Не теряй голову. Он опасен. Он всегда был опасен. Рейна резко повернулась к нему, и в её глазах вспыхнул такой огонь, такая лютая, животная злоба, что даже Леви, видавший многое, на мгновение замер. — Без фанатизма? — прошипела она, и её голос зазвенел от едва сдерживаемой ярости. — Ты говоришь мне — без фанатизма? Сегодня? Сейчас? Она шагнула к нему, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. — Четыре года, Леви. Четыре года я ждала этого момента. Четыре года я видела во сне его лицо. Четыре года я представляла, как вонзаю клинок в его глотку, как смотрю в его глаза, когда жизнь уходит из них. Голос её сорвался на хрип. — Он убил мою семью. Он разрушил мой дом. Он отнял у меня Виту, Карлоса, мать, отца. Он сделал меня той, кто я есть. И сегодня... сегодня я не упущу этот шанс. Сегодня я расквитаюсь с ним. Леви смотрел на неё. Долго. Очень долго. А потом положил руку ей на плечо и сжал — коротко, сильно, ободряюще. — Делай, что должна, — сказал он. — Я прикрою. Рейна кивнула, сглатывая комок в горле. И тут голос Вилли Тайбера взлетел до крещендо: — ...И поэтому, от имени всего человечества, от имени всех народов мира, от имени наших детей и нашего будущего — я объявляю войну острову Парадиз! Толпа взорвалась аплодисментами. И в тот же миг здание за сценой взорвалось. Рейна даже не успела моргнуть — просто огромная туша Атакующего титана обрушилась на площадь, круша всё на своём пути, разбрасывая обломки, как щепки. Люди закричали, заметались, бросились врассыпную, затаптывая друг друга в панике. Сцена рухнула, фонари погасли, и только свет пожаров озарял этот ад. Эрен. Рейна узнала бы его где угодно, в любом обличье. Атакующий титан стоял посреди разрушения, и в его руке, сжатой, как у ребёнка, сжимающего надоевшую игрушку, бился Вилли Тайбер. Она смотрела, как Эрен убивает его. Без жалости. Без сомнений. Без колебаний. Просто сжал — и всё. Кровь брызнула во все стороны, и тело упало на обломки, как тряпичная кукла. Рейна замерла, глядя на это. Внутри не было ничего. Ни торжества, ни удовлетворения, ни радости. Только пустота. И где-то в этой пустоте билась одна-единственная мысль: «Началось». Она повернулась к детям. Микаса, Саша, Конни, Жан — они стояли на соседней крыше, вжавшись друг в друга, и смотрели на неё с таким ужасом в глазах, что у Рейны сердце разрывалось на части. — Началось, — сказала она. Они молчали. Никто не произнёс ни слова. Только ветер свистел в ушах, только крики снизу доносились приглушённым гулом, только огни пожаров плясали на их лицах. Рейна выдавила из себя улыбку. Кривую, фальшивую, почти безумную — но улыбку. Она не знала, зачем это делает. Может, чтобы успокоить их. Может, чтобы успокоиться самой. Может, чтобы в этом аду остаться человеком хоть на минуту. Она подошла к ним. Перепрыгнула с крыши на крышу — короткий, лёгкий прыжок, за которым она даже не следила, тело сделало всё само. Приземлилась рядом с ними, на этот узкий карниз, где они жались друг к другу, как испуганные птенцы. И обняла их. Всех сразу, сколько могла вместить в свои руки. Прижала к себе этих детей — своих детей, выросших на её глазах, ставших её семьёй, её сердцем, её болью. — Выживите, — прошептала она, и голос её дрожал, срывался, тонул в слезах, которых она не позволяла себе показывать. — Пожалуйста, выживите. Дороже вас у меня уже никого нет. Никого. Она чувствовала, как они дрожат в её руках. Как колотится сердце Микасы. Как Жан вцепился в её плечо с такой силой, что, наверное, останутся синяки. Саша всхлипнула. Рейна отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть её лицо. По щеке Саши текла слеза — чистая, прозрачная, солёная. Рейна вытерла её большим пальцем, чувствуя, как влага обжигает кожу. — Всё будет хорошо, — соврала она. — Ты сильная. Вы все сильные. Вы справитесь. Саша кивнула, шмыгая носом. Рейна отпустила их. Отошла на шаг, потом ещё на один, пока не оказалась у самого края крыши. Повернулась и посмотрела туда, где среди дыма и пламени возвышался Атакующий титан. Она не видела лица Эрена, но знала, что он там, внутри этой махины, смотрит на всё это своими глазами. — Пускай мы все выживем, — прошептала она в ночь, и ветер унёс её слова в темноту. — Мы все. Пожалуйста. Внизу горел Либерио. Кричали люди. Начиналась война.

***

Операция началась. Воздух вокруг вибрировал от напряжения, от криков, от грохота взрывов, которые сотрясали Либерио, превращая цветущий район в ад. Рейна двигалась, как заведённая машина, как механизм, в котором не осталось ничего человеческого — только расчёт, только рефлексы, только бесконечная, ледяная сосредоточенность. Она руководила своим отрядом, как дирижёр оркестром, отдавая приказы короткими, резкими выкриками, которые тонули в общем гвалте, но каким-то чудом достигали ушей её солдат. Новое УПМ — усовершенствованное, более мощное, способное удерживать в воздухе дольше и маневрировать быстрее — пело в её руках, как живое существо, послушное каждому движению, каждому импульсу. Они перемещались по крышам, как тени, как призраки, как сама смерть, явившаяся на этот праздник жизни. Марлийские солдаты падали один за другим, не успевая даже понять, откуда пришла гибель. Рейна видела их лица — молодые, испуганные, искажённые ужасом — и в груди что-то болезненно сжималось, но она гнала эти чувства прочь. «Они бы не пожалели нас», — думала она, вонзая клинок в очередного врага. — «Они бы не колебались. Они бы убили наших детей, не моргнув глазом». Кровь брызгала на камни, на стены, на её руки, и Рейна переставала замечать это. И вдруг она увидела Флока. Он стоял на краю крыши, вцепившись в винтовку побелевшими пальцами, и палил по жилым домам, по окнам, за которыми прятались гражданские. Просто так. Без разбора. Без цели. Без жалости. Пули впивались в стены, выбивая щепки и куски штукатурки, и оттуда доносились крики — женские, детские, полные такого ужаса, что у Рейны кровь застыла в жилах. Она рванула к нему. Газ свистел в баллонах, УПМ нёс её быстрее мысли, и через секунду она уже была рядом. Приземлилась прямо перед ним, выбила винтовку из его рук точным ударом и с размаху прижала его к стене, схватив за грудки с такой силой, что ткань формы жалобно затрещала. — Ты что творишь, идиот?! — зашипела она ему в лицо, и её голос, низкий и страшный, вибрировал от едва сдерживаемой ярости. — Ты что, совсем с ума сошёл?! Флок дёрнулся, пытаясь вырваться, но хватка Рейны была мёртвой. — Мы должны минимизировать потери среди гражданских! — продолжала она шипеть, встряхивая его так, что стучали зубы. — Минимизировать, а не увеличивать! Прекрати палить по всему, что видишь! Это приказ! Флок нагло улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Рейны всегда сводило скулы. — А какая разница? — спросил он, и в его голосе не было ни капли сожаления. — Они все враги. Все до одного. Рано или поздно они бы убили нас. — Разница есть! — Рейна тряхнула его так сильно, что голова Флока мотнулась и стукнулась затылком о стену. — Они гражданские, Флок. Женщины. Дети. Старики. Они не солдаты. Они не выбирали эту войну. — Они выбрали поддерживать политику Марли, — упрямо возразил Флок, и его улыбка стала ещё шире, ещё наглее. — Этого достаточно. Рейна смотрела в его глаза — пустые, холодные, не видящие ничего, кроме своей правоты, — и вдруг поняла, что спорить бесполезно. Этот парень был болен. Болен той же болезнью, что и многие вокруг — ненавистью, которая сжигает всё человеческое. — Ещё раз увижу, что ты стреляешь по гражданским, — процедила она, чеканя каждое слово, — лично пристрелю. Понял? Флок хотел что-то ответить, но под её тяжёлым взглядом стушевался, дёрнулся, вывернулся из хватки и исчез в темноте, растворился среди дыма и огня. Рейна перевела дыхание, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. И тут она увидела его. Райнера. Бронированный титан стоял посреди улицы, в нескольких кварталах от неё, и не двигался. Просто стоял, как каменное изваяние, как памятник самому себе, и смотрел на происходящее вокруг. Его бронированное тело, покрытое шрамами от старых битв, тускло поблёскивало в свете пожаров. Он не атаковал. Не защищался. Не пытался никого спасти. Просто стоял. Рейна замерла на мгновение, чувствуя, как внутри закипает та самая ярость, которую она так долго сдерживала. Четыре года. Четыре года она ждала этого момента. Четыре года видела его лицо во сне. Четыре года представляла, как вонзает клинок в его глотку. И вот он здесь. Перед ней. Беспомощный. Неподвижный. Она рванула к нему. Ветер свистел в ушах, УПМ нёс её быстрее пули, и через мгновение она уже была рядом, пролетая прямо перед его лицом. Райнер перевёл на неё взгляд — тяжёлый, усталый, почти обречённый. В его глазах не было ни злобы, ни ненависти, ни даже удивления. Только пустота. Бесконечная, серая пустота человека, который уже сдался. Рейна отлетела к противоположному зданию, приземлилась на карниз, вцепившись пальцами в кирпичную кладку, и злорадно усмехнулась. — Вот мы и встретились, Райнер! — крикнула она, и её голос, полный ненависти и торжества, разнёсся над улицей. — Ты меня помнишь?! Я — Рейна! Рейна Вагнер! Та, чью семью ты убил! Она снова взмыла в воздух. Громовые копья одно за другим срывались с её пояса и вонзались в тело Бронированного. В руку — броня треснула. В ногу — Райнер покачнулся, но устоял. В другую руку — он вздрогнул, но не издал ни звука. Райнер осел на землю, опираясь на уцелевшие конечности, и даже не пытался сопротивляться. — Борись! — закричала Рейна, запуская очередное копьё. — Ну же, борись, трус! Ты же Бронированный! Ты же убийца! Ты же герой Марли! Давай! Он молчал. И вдруг Рейна услышала крик. Душераздирающий, отчаянный, полный такой боли, что у неё сердце пропустило удар. — РАЙНЕР! НЕТ! Она скосила глаза. За углом, на мостовой, стояла маленькая девочка. Темные волосы разметались по плечам, лицо залито слезами, руки протянуты вперёд, словно она пыталась удержать его, спасти, защитить от всего мира. Её крик резал слух, проникал в самое сердце, заставлял кровь стыть в жилах. Рейна сглотнула комок в горле. «Ребёнок», — подумала она. — «Она кричит из-за него. Из-за убийцы. Из-за монстра. Она любит его». Она стиснула зубы и снова начала кружить рядом с Райнером, запуская копья в его челюсть, в плечи, в грудь. Броня крошилась, летели осколки, кровь заливала мостовую. Райнер не сопротивлялся. — Борись! — кричала Рейна, и в её голосе уже не было торжества — только исступление, только отчаяние, только безумная жажда справедливости. — Борись, Райнер! Дай мне убить тебя по-настоящему! Дай мне отомстить! Он молчал. Девочка тем временем, прижимаясь к стоящему рядом мужчине, прошептала дрожащим голосом: — Обычные люди не могут так быстро двигаться. Кто эта женщина? Мужчина — высокий, коротко стриженный, с перекошенным от ненависти лицом — выплюнул: — Рейна Аккерман. Капитан Разведкорпуса. Дьявол с острова. Рейна почти убила его. Ещё одно копьё — и она попадёт ему прямо в глотку. Ещё одно — и всё кончится. Четыре года ожидания, четыре года боли, четыре года кошмаров — всё закончится одним ударом. Она прицелилась. И в этот миг сзади раздался залп. Пуля просвистела в сантиметре от её виска, и Рейна едва успела уйти в сторону, кувырком уходя с линии огня. Сердце бешено заколотилось, адреналин взорвался в крови. Титан-Перевозчик. Огромная туша заслонила небо, нависая над крышами. С его спины кто-то методично стрелял, целясь в неё. Пули выбивали щепки из стен, пробивали крыши и отскакивали от камней. Рейна спряталась за трубу, тяжело дыша, и выглянула из-за укрытия. Перевозчик прыгнул на другую крышу, перекрывая ей путь к Райнеру. — Чёрт! — выругалась она. И тут Флок — тот самый Флок, которого она только что отчитывала, — выстрелил. Метким выстрелом он снял стрелка, сидящего на Перевозчике, и тело рухнуло вниз, разбившись о мостовую. Рейна рванула к Райнеру. Уже прицелилась, уже видела его беззащитное горло, уже чувствовала вкус победы... И в этот момент Перевозчик, оставшийся без наездника, но всё ещё движущийся, отбросил её ударом. Рейна полетела кувырком в воздухе, теряя ориентацию, чувствуя, как мир переворачивается вверх дном. Она уже видела землю, приближающуюся с ужасающей скоростью, но в последний момент успела зацепиться за край здания, вонзив крюки УПМ в стену. Руки дрожали от напряжения, лёгкие горели, но она держалась. — Жан! — закричала она, заметив его на соседнем здании. — Перевозчика надо убить! Быстро! Они атаковали вдвоём. Громовые копья вонзались в тушу, разрывая плоть, ломая кости. Перевозчик бился в агонии, но не сдавался, пытаясь защитить то, что осталось от его ноши. Кровь заливала крыши, дым поднимался к небу. Рейна снова увидела девочку. Она стояла на коленях посреди улицы, смотрела на умирающего Перевозчика, и по её щекам текли слёзы. В её глазах была такая боль, такое отчаяние, такая беспомощность, что Рейна на мгновение забыла, где находится. А потом девочка перевела взгляд на неё. И в этом взгляде была такая ненависть, такая лютая, животная злоба, что Рейна физически почувствовала, как этот взгляд впивается в неё, как кинжал. «Она ненавидит меня», — подумала Рейна. — «Она имеет полное право ненавидеть меня». — Жан, добей его! — крикнула она и рванула к тому месту, где оставила Райнера. Но его там не было. Она заметалась по крышам, вглядываясь в темноту, в дым, в огонь. А потом увидела. Райнер шёл к площади. Медленно, хромая, опираясь на уцелевшую руку, волоча израненные ноги, но шёл. Туда, где Эрен крушил всё вокруг, где гремели взрывы и кричали люди. Рейна полетела за ним. Ветер бил в лицо, слёзы — от ветра ли, от дыма ли, от отчаяния — текли по щекам, но она не замечала ничего. Только его. Только Райнера. Только свою добычу, которая уходила от неё. — Я достану тебя, — прошептала она. — Я всё равно достану тебя, Райнер. И нырнула в дым, в огонь, в ад.

***

Рейна вылетела на площадь, и мир вокруг неё перестал существовать. Точнее, он существовал, но в какой-то чудовищной, искажённой форме, которую её сознание отказывалось воспринимать как реальность. Она замерла в воздухе, вцепившись в рукояти УПМ побелевшими пальцами, и смотрела вниз, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд, не в силах даже дышать полной грудью. Площадь Либерио больше не существовала. То, что ещё несколько часов назад было центром праздника, местом, где собрались тысячи людей, чтобы слушать речи и радоваться жизни, превратилось в гробницу. Дома, которые ещё утром были полны жизни — с уютными окнами, цветами на подоконниках, детскими игрушками, оставленными у порога, — лежали в руинах. От них остались только остовы, чёрные от копоти, с провалами вместо окон и зияющими дырами в стенах, сквозь которые было видно небо. Улицы, по которым ещё вечером гуляли влюблённые пары, бегали дети, спешили по делам прохожие, были завалены обломками. Камни, кирпичи, куски штукатурки, обрывки проводов, осколки стекла — всё это смешалось в одну бесформенную массу, по которой невозможно было ступить, не поранившись. Повсюду валялись тела. Рейна видела их — мужчины, женщины, дети. Они лежали в самых неестественных позах, какие только можно вообразить: скорченные, раскинувшие руки, придавленные обломками, накрытые с головой тканью, которая когда-то была их одеждой. У некоторых были открыты глаза — они смотрели в небо, в это равнодушное, безразличное небо, затянутое дымом, и в их взглядах застыл последний, невысказанный вопрос: «За что?» Кровь заливала камни. Она текла ручьями, собиралась в лужи, впитывалась в землю, смешивалась с пылью и грязью, и этот запах — тяжёлый, металлический, сладковатый — висел в воздухе плотной пеленой, от которой невозможно было избавиться. Казалось, сам воздух пропитался ею, стал густым и липким, как патока. Крики. Они доносились отовсюду — пронзительные, отчаянные, полные такой боли, что у Рейны закладывало уши. Кричали раненые, придавленные обломками. Кричали те, кто искал своих близких среди тел. Кричали дети, потерявшие родителей. Кричали матери над телами своих детей. Этот многоголосый, разноголосый хор боли и отчаяния сливался в один сплошной, невыносимый гул, от которого, казалось, лопнут барабанные перепонки. Рейна смотрела на это и чувствовала, как внутри неё что-то обрывается, падает в какую-то бесконечную, ледяную бездну. Восемь лет назад точно так же выглядела Шиганшина. Она вспомнила это так ярко, словно это было вчера. Пыль, стоящая столбом. Обломки её дома. Тело Виты у неё на руках. Кровь на камнях. Крики, которые не смолкали тогда и не смолкают до сих пор в её кошмарах. Тогда это сделали они. Марлийцы. Райнер. Бертольд. Энни. «А теперь это сделали мы». Рейна с ужасом поняла, что они натворили. Что все они — Эрен, Леви, Ханджи, она сама, каждый разведчик, ступивший на эту землю, — стали теми, кого они так долго ненавидели. Стали чудовищами, которые уничтожают мирных жителей, не задумываясь о последствиях. Стали теми, кто приносит смерть и разрушение в чужие дома, кто заставляет детей оплакивать родителей, кто превращает цветущие города в руины. «Мы ничем не лучше марлийцев». Эта мысль ударила в голову, как молот, и Рейна физически покачнулась в воздухе, едва не сорвавшись с УПМ. Она вцепилась в рукояти с такой силой, что костяшки пальцев побелели до синевы. Внизу, на площади, Эрен отбрасывал от себя Райнера. Бронированный титан рухнул ничком, раскинув руки, и замер, как сломанная кукла. Его бронированное тело, ещё недавно такое грозное и неприступное, сейчас казалось жалким и беспомощным. Он не двигался. Не пытался подняться. Просто лежал, уткнувшись лицом в камни, в кровь, в грязь. Рейна холодно смотрела на него. Внутри не было ничего. Ни торжества, ни радости, ни удовлетворения. Только пустота. И в этой пустоте билась одна-единственная мысль, которая не давала покоя: — Я ничем не лучше тебя, Райнер, — прошептала она, и ветер унёс её слова в дым, в огонь, в этот ад, который они создали своими руками. Она спустилась на площадь. Ноги коснулись камней, и Рейна едва не упала — колени подкосились, когда она ступила на эту землю, пропитанную кровью. Она пошла по развалинам, не разбирая дороги, спотыкаясь об обломки, наступая на то, на что лучше бы не наступать. Мёртвые люди лежали повсюду. Женщина в разорванном платье, прижимавшая к груди мёртвого ребёнка. Старик с седой бородой, уткнувшийся лицом в камни. Молодой парень, почти мальчишка, с открытыми глазами и удивлённым выражением лица. Девушка в белом фартуке, похожая на официантку из того самого кафе, мимо которого Рейна проходила утром. Рейна увидела оторванную руку, лежащую прямо на камнях. Рядом — ногу в детском башмачке, маленьком, синеньком, с белыми шнурками. Чуть дальше — куклу, обгоревшую, с выпотрошенным животом, из которого торчали остатки ваты. Её вывернуло. Она согнулась пополам, и её вырвало желчью прямо на камни, на эту кровь, на эту смерть, на это всё. Желудок сводило судорогой, в глазах потемнело, но рвота не прекращалась, выворачивая её наизнанку, словно пыталась очистить от той грязи, что налипла на душу. — Свобода... — прошептала она, вытирая рот рукой, и голос её был хриплым, севшим, почти неузнаваемым. — Свобода не стоит этого. Не стоит. Она посмотрела на Эрена. Атакующий титан возвышался над руинами, огромный, безмолвный, равнодушный. Из его затылка торчал Эрен — маленькая человеческая фигурка на фоне этой махины. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах не было ничего — ни сожаления, ни раскаяния, ни боли. Только пустота. Бесконечная, ледяная пустота. — Рейна! Она обернулась. Микаса подлетела к ней, запыхавшаяся, с клинками в руках, с перепачканным сажей лицом и глазами, в которых горел тот особый огонь, который появлялся у неё только в бою. — Эрена пора забирать, — сказала она, тяжело дыша. — Корабль ждёт. Надо уходить, пока марлийцы не опомнились. Рейна кивнула. Коротко. Резко. Без слов. Они взлетели и направились к Атакующему. Эрен уже выбрался из затылка титана и стоял на его плече, держась за край плоти. Его длинные чёрные волосы развевались на ветру, одежда была в крови — своей или чужой, непонятно. Он смотрел на приближающуюся Рейну, и в его взгляде не было ничего — ни удивления, ни радости, ни страха. Только та же пустота. Рейна подлетела к нему, приземлилась на плечо титана рядом с ним. Посмотрела в его лицо — в это чужое, неузнаваемое лицо человека, которого она когда-то любила как брата. — Нам пора, — холодно чеканила она, и в её голосе не было ни тепла, ни сочувствия. Только приказ. И, не церемонясь, она схватила его за шиворот, как нашкодившего котёнка, и рванула в воздух, увлекая за собой. Эрен не сопротивлялся. Они летели над руинами Либерио, над телами, над кровью, над этим адом, который они создали. Ветер свистел в ушах, дым ел глаза, крики внизу становились всё тише, удаляясь, затихая. — Спасибо, — прошептал Эрен, и его голос едва слышался сквозь шум ветра. Рейна покачала головой. — То, что мы натворили сегодня, — прошептала она в ответ, не глядя на него, глядя только вперёд, на приближающийся силуэт летающего корабля, — никогда не сотрётся из моей памяти. Никогда. Внизу горело Либерио. Кричали люди. Умирали дети. А они улетали.