Крылья свободы

Рейна и Микаса оказались на палубе летающего корабля почти одновременно — Микаса подхватила Эрена с одной стороны, Рейна — с другой, и вместе они втащили его на борт, где их уже ждали Ханджи и несколько солдат из технической команды. Ветер здесь, наверху, был ещё сильнее, чем внизу, он рвал волосы, трепал одежду, задувал в глаза, но Рейна почти не замечала этого — всё её внимание было сосредоточено на том, чтобы просто стоять на ногах, просто дышать, просто не упасть, просто не развалиться на части прямо здесь, на глазах у всех. — Забирай, — коротко бросила она Ханджи, передавая Эрена в её руки, словно он был не человеком, а какой-то ношей, тяжёлым грузом, от которого хотелось поскорее избавиться, чтобы освободить руки, чтобы перестать чувствовать его близость, его холод, его пустоту. Ханджи кивнула, принимая Эрена под своё крыло, и тут же начала что-то говорить ему — быстро, требовательно, но Рейна уже не слышала слов. Звуки доносились до неё словно сквозь толстый слой ваты, приглушённые, неразборчивые, далёкие, словно из другого мира, к которому она больше не принадлежала. Она развернулась и пошла прочь. Ноги сами несли её куда-то вглубь корабля, по узким металлическим коридорам, где каждый шаг отдавался гулким эхом от стен, мимо отсеков и кают, мимо ошеломлённых лиц солдат, которые провожали её взглядами, полными тревоги и сочувствия, но не решались заговорить, не решались остановить, не решались прикоснуться. Рейна не видела их. Она вообще ничего не видела — только кровавую пелену перед глазами, только тела, только руины, только тот ужас, который они оставили внизу, который горел там, внизу, который кричал там, внизу, который никогда не перестанет гореть и кричать. Она толкнула первую попавшуюся дверь и оказалась в маленькой подсобной каюте — тесной, забитой какими-то ящиками и свёртками, с единственным маленьким круглым окошком в стене, с мутным стеклом. Здесь пахло пылью, старым деревом и машинным маслом — обычные, мирные, почти домашние запахи, которые должны были успокаивать, но не успокаивали, не могли успокоить, потому что ничто в этом мире больше не могло её успокоить. Рейна подошла к окошку и вцепилась пальцами в холодный металлический край. Внизу, далеко-далеко, словно в другой вселенной, словно в другом измерении, словно на дне огромной чёрной пропасти, лежало Либерио. Она видела его сквозь затуманенное стекло — чёрные руины, дымящиеся развалины, столбы дыма, поднимающиеся к небу и сливающиеся с тучами, огни пожаров, которые ещё не погасли и, казалось, будут гореть вечно. Район горел. Район умирал. Район, который ещё сегодня утром был полон жизни, смеха, надежд, планов на будущее, детского смеха и материнских улыбок. Рейне стало тяжело дышать. Воздух вдруг кончился, словно кто-то перекрыл его подачу, словно кто-то выкачал весь кислород из этой тесной каюты. Она хватала ртом пустоту, но лёгкие отказывались наполняться, грудь сдавило железным обручем, который сжимался всё туже с каждой секундой, и перед глазами поплыли чёрные круги, заслоняя свет, заслоняя реальность, заслоняя всё. Воспоминания нахлынули — яркие, нестерпимо реальные, выжженные в мозгу раскаленным железом, врезавшиеся в каждую клеточку сознания. Мёртвые люди, лежащие на камнях в самых неестественных позах, какие только можно вообразить: скорченные, раскинувшие руки, придавленные обломками, накрытые с головой тканью, которая когда-то была их одеждой. Женщина в разорванном платье, прижимающая к груди мёртвого ребёнка, словно пытаясь защитить его даже после смерти. Старик с седой бородой, уткнувшийся лицом в грязь, в кровь, в пыль. Молодой парень с открытыми глазами, в которых застыл последний, невысказанный вопрос: «За что? Почему? За что вы с нами так?» Оторванная рука, лежащая прямо на мостовой, с посиневшими пальцами и обручальным кольцом, тускло блестящим в свете пожаров. Рядом — нога в детском башмачке, маленьком, синеньком, с белыми шнурками, завязанными аккуратным бантиком. Чуть дальше — кукла, обгоревшая, с выпотрошенным животом, из которого торчали остатки ваты. Запах крови. Он преследовал её, въелся в ноздри, в волосы, в кожу, в каждую пору. Она чувствовала его везде — в этом тесном помещении, в своей одежде, на своих руках. Тяжёлый, сладковатый, тошнотворный запах, от которого хотелось блевать, вырвать из себя все внутренности, выскрести душу, лишь бы избавиться от него. Ноги подкосились. Рейна рухнула на колени прямо на холодный металлический пол, и её вырвало. Желудок сводило мучительной судорогой, желчь обжигала горло, но рвота не прекращалась, выворачивая её наизнанку снова и снова. Она давилась, кашляла, задыхалась и не могла остановиться, не могла взять себя в руки, не могла справиться с этим телом, которое предавало её, отказывалось подчиняться. — Рей! Голос прорвался сквозь пелену, сквозь шум в ушах, сквозь это состояние полного распада, в котором она тонула. Чьи-то руки подхватили её под мышки, помогли подняться, прижали к себе — сильно, крепко, надёжно. — Рейна, что с тобой? Что случилось? Леви. Она узнала его по запаху — знакомому, родному, единственному, за который можно было уцепиться в этом аду. По прикосновению — твёрдому, но бережному. По голосу — встревоженному, напряжённому, но такому родному, что на мгновение ей стало легче. Рейна подняла на него глаза и увидела его лицо — встревоженное, напряжённое, с расширенными зрачками и плотно сжатыми губами. Он держал её за плечи, вглядывался в её лицо, пытаясь понять, что произошло, ранена ли она, нужна ли помощь, что с ней, что делать. — Леви... — прошептала она, и голос её сорвался, превратился в хрип, в сиплый, едва различимый шёпот. — Леви, то, что мы натворили сегодня... это непростительно. Её трясло. Всё тело била крупная дрожь, которую невозможно было унять. Зубы выбивали мелкую дробь, и она никак не могла справиться с этим, не могла остановиться, не могла заставить себя успокоиться. — Мы... мы ничем не лучше Райнера. Ничем не лучше Бертольда. Ничем не лучше Энни. Она видела, как тяжело Леви слышать эти слова. Для него эти трое были воплощением ада, живым кошмаром, явившимся из самых страшных снов, убийцами его товарищей, тех, кого он любил, тех, за кого он поклялся отомстить. И теперь она говорила, что они сами стали такими же. — Райнер жив? — спросил он, и в его голосе прозвучало что-то странное — не вопрос, не интерес к судьбе врага, а попытка переключить её внимание, вытащить из этого состояния, заставить мыслить иначе, смотреть в другую сторону. Рейна кивнула. Снова посмотрела в затуманенное окошко, за которым догорал Либерио, за которым умирали люди, за которым осталась часть её души. — Теперь я не уверена, что хочу его смерти, — прошептала она. — Сегодня я могла точно так же убить его семью. Его близких... Я могла стать той, кого он будет ненавидеть всю оставшуюся жизнь. Как я ненавидела его все эти годы. Она говорила, и слова лились из неё сами, без контроля, без цензуры, без страха. — Мы превратились в тех, кого ненавидели и боялись, Леви. Мы стали чудовищами. Мы стали вестниками смерти. Мы принесли в их дом то же, что они принесли в наш. И перед её глазами снова возникла девочка. Темные волосы, разметавшиеся по плечам, лицо, залитое слезами, руки, протянутые вперёд, и этот крик, раздирающий душу, пронзающий сердце, оставляющий в нём незаживающую рану: «РАЙНЕР! НЕТ!» Рейна слышала его снова. Он звучал в её ушах, въедался в мозг, не давал покоя, пульсировал в висках, отдавался в каждой клеточке тела. Этот крик будет преследовать её до конца жизни. Она впервые за весь разговор подняла глаза на Леви. Его сердце сжалось. В её тёмно-синих глазах, обычно таких живых, таких сильных, таких несгибаемых, таких уверенных, сейчас было столько отчаяния, что, казалось, оно заполняло всё вокруг, выплёскивалось через край, затапливало этот тесный отсек, этот корабль, весь этот мир. Это было отчаяние человека, который увидел себя в зеркале и не узнал собственного отражения. Он обнял её. Крепко, сильно, прижимая к себе, словно боялся, что она рассыплется на части, если он ослабит хватку. Одной рукой он прижимал её голову к своей груди, другой гладил по спине, чувствуя, как она дрожит, как колотится её сердце, как она пытается справиться с тем, что невозможно принять. — Даже если после этого нас возненавидит весь мир, — сказал он тихо, но твёрдо, и его голос звучал как клятва, как приговор, как обещание, данное в вечности, — даже если все ринутся убивать островитян, я сделаю всё, чтобы ты выжила. Ради тебя я пойду на самые страшные злодеяния. На всё. Рейна отстранилась ровно настолько, чтобы положить пальцы ему на губы. — Не надо, — прошептала она. — Не надо таких слов. Не надо таких обещаний. Нам, наоборот, надо сделать всё, чтобы положить конец этому порочному кругу убийств. Чтобы наши дети — если они у нас будут — не жили в мире, где это нормально. Где мы считаем нормальным убивать чужих детей, потому что они родились не там. Она снова посмотрела в окно, где догорал чужой город. Это произошло по их вине, по воле девятнадцатилетнего мальчишки, который решил, что так будет правильно. — Эрен совсем изменился... Леви горько усмехнулся. — Заметил, — сухо ответил он, и в его голосе прозвучала та особая колкость, которой он славился, но сейчас в ней не было привычной язвительности — только усталость и горечь. Рейна не обратила внимания. — Я хотела поговорить с ним перед началом вторжения, — сказала она устало, и голос её звучал глухо, безжизненно. — Может, даже наставить на путь истинный. Вернуть того мальчишку, которого мы знали. Который мечтал о свободе, а не о смерти. Который плакал, когда гибли товарищи. Который верил, что мы можем всё изменить. Она покачала головой. — Но столкнулась со стеной. Он ничего не слышит. Никого не видит. Там никого нет. Там только... пустота. Так что зря мы рисковали, проводя меня к нему. Зря. Она помолчала, собираясь с мыслями, потом встряхнула головой, словно отгоняя наваждение, словно пытаясь сбросить с себя этот груз, хотя бы на мгновение. — Надо к остальным. Нельзя оставлять их одних. Они тоже... Им тоже тяжело. Леви кивнул. Он помог ей подняться, поддерживая за локоть, и они вышли из подсобного помещения в коридор, где гуляли сквозняки, пахло металлом и страхом. Впереди их ждали новые испытания, новые потери, новые решения, которые придется принимать. Но сейчас, в это мгновение, они были вместе. А это было единственное, что имело значение.

***

Рейна и Леви вошли в комнату, и воздух здесь показался ей ещё более спёртым, чем в коридоре, хотя технически это было невозможно — корабельная вентиляция работала исправно, но атмосфера, созданная людьми, собравшимися в этом тесном помещении, была тяжелее любого физического груза. В центре, на холодном металлическом полу, скованные цепями, сидели двое. Зик Йегер — с неизменной блаженной полуулыбкой на лице, словно происходящее вокруг было всего лишь забавным спектаклем, разыгранным специально для его развлечения. Его светлые волосы, обычно аккуратно зачёсанные назад, сейчас растрепались, на щеке темнел свежий синяк — след от удара, который Леви нанес ему совсем недавно. Но даже это не портило его самодовольного вида. Он сидел, откинувшись спиной к переборке, вытянув ноги, и в его позе читалось такое расслабленное спокойствие, будто он находился на курорте, а не в стане врагов. Рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки, сидел Эрен. Рейна смотрела на него и снова не узнавала. Длинные чёрные волосы, спутанные и грязные, падали на лицо, скрывая половину. Одежда в пятнах крови — своей или чужой, теперь уже невозможно было различить. Но самое страшное было не в этом. Самое страшное было в его глазах, которые смотрели прямо перед собой, сквозь стены, сквозь людей, сквозь этот мир. В них не было ничего. Ни раскаяния, ни боли, ни сомнения, ни надежды. Только пустота. Бесконечная, ледяная, абсолютная пустота. Рядом с Зиком, словно верная тень, стояла Елена. Её светлые волосы обрамляли лицо, на котором читалась спокойная сосредоточенность. Но в прозрачных, почти бесцветных глазах читалось напряжение, которое она тщательно скрывала. Она держала в руках какой-то листок и время от времени бросала быстрые взгляды то на Зика, то на вошедших. Микаса и Армин стояли в стороне. Микаса была неподвижна, как статуя, с клинками на поясе и пустым, устремлённым в стену взглядом. Лишь побелевшие от напряжения пальцы, сжимавшие край ящика, выдавали её тревогу. Армин выглядел измождённым: сгорбленный, с глубокими тёмными кругами под глазами, которые за последние часы стали ещё заметнее. Он бросал на Эрена короткие, затравленные взгляды, будто не мог поверить, что перед ним действительно тот самый мальчик, с которым они росли, делили мечты и страхи и ради которого были готовы на всё. Эрен не смотрел на них. Он вообще ни на кого не смотрел. Его взгляд был устремлён прямо перед собой, в никуда, и казалось, что за этой пустотой скрывается нечто такое, что никто из присутствующих не мог даже вообразить. Зик, увидев вошедшую Рейну, расплылся в сладкой, почти ласковой улыбке. Он чуть наклонил голову, рассматривая её, как интересный экспонат в музее, и заговорил своим тягучим, певучим голосом, в котором всегда слышалась насмешка: — А, капитан Аккерман! Рад снова вас видеть. Вы сегодня просто в ударе. Я наблюдал за вами, знаете ли. Видел, как вы отчаянно пытались убить Райнера. Это было впечатляюще. Честное слово. Такая страсть, такая ярость, такая целеустремлённость... Жаль, что снова всё пошло не по плану. Но, как говорится, хотели как лучше, а получилось как всегда. Рейна кинула на него злой взгляд — тяжёлый, прожигающий, полный такой ненависти, что, казалось, воздух между ними должен был заискрить. Но ничего не ответила. Не было сил. Не было желания. Не было слов, которые стоило бы тратить на этого человека. За пределами каюты послышались крики — громкие, возбуждённые, явно нештатные. Кто-то бежал по коридору, кто-то кричал, кто-то отдавал приказы. Шум нарастал, приближался, и в этом шуме слышались панические нотки. — Что там ещё? — недовольно пробормотал Леви, нахмурившись и поворачиваясь к двери. — Совсем детишки распоясались. Только беспорядка не хватало. Рейна посмотрела на Эрена. В его лице она искала знакомые черты, искру того юноши, которого когда-то учила обращаться с клинками и летать на УПМ. Но ничего не находила. Только пустоту. Эта пустота была страшнее любой ненависти. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. В комнату ворвался Жан. Он был запыхавшимся, бледным, с широко раскрытыми от ужаса глазами. В руках он держал двух детей: мальчика и девочку. Они были маленькими и испуганными, с лицами, мокрыми от слёз, и дрожащими губами. Рейна замерла. Девочка. Та самая девочка. Темные волосы, разметавшиеся по плечам, сейчас грязные и спутанные. Заплаканное лицо, на котором застыло выражение животного ужаса. Та самая, что кричала тогда на улице «Райнер! Нет!». Та, что смотрела на Рейну с такой ненавистью, что этот взгляд прожигал до костей. Та, из-за которой Рейна на мгновение усомнилась в своей правоте. — Что это за дети? — резко спросил Леви, подходя к ним и вглядываясь в их лица. Мальчик и девочка смотрели на происходящее расширенными от ужаса глазами. Их взгляды метались по комнате, по лицам незнакомых людей, по стенам, по оборудованию, и вдруг остановились на Зике. В них вспыхнуло узнавание — такое же яркое, как у Рейны мгновение назад. — Габи! Фалько! — воскликнул Зик, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление, смешанное с чем-то похожим на тревогу. — Откуда вы здесь?! Как вы сюда попали?! Мальчик, которого назвали Фалько, смотрел на Зика с таким же изумлением, разинув рот и не в силах произнести ни слова. Его губы беззвучно шевелились, пытаясь сформировать вопрос, который застрял в горле. — Вы... вы как оказались здесь, капитан Зик? — выдохнул он наконец, глядя на Зика с детской растерянностью и страхом. Жан, тяжело дыша, выпалил на одном дыхании, словно боялся, что если остановится, то не сможет продолжить: — Эти дети... Они убили Лобова. Застрелили его. А потом по его УПМ поднялись на корабль. Я не знаю, как они это сделали, но они здесь. И эта... — он кивнул на девочку, и в его глазах мелькнуло что-то страшное, — эта девочка выстрелила в Сашу. Рейна почувствовала, как сердце уходит в пятки. Это было физическое ощущение — словно внутри неё что-то оборвалось, провалилось в ледяную бездну, и этот провал не мог ничем заполниться. Воздух кончился. Опять. Снова. Который раз за этот бесконечный день. — Что? — переспросила она, и голос её прозвучал как-то странно, глухо. — Что ты сказал? — В Сашу выстрелили, — повторил Жан, и лицо его было белым, как та бумага, на которой пишут письма домой. — Она не дотянет до острова. Я не знаю... Рана плохая. Очень плохая. У Леви расширились глаза — этот человек, видавший смерть сотни раз, привыкший к потерям и боли, редко позволял себе такие эмоции. Но сейчас его лицо изменилось, стало жёстче, напряжённее, и в этом напряжении читалось то же, что чувствовала Рейна — страх. Настоящий, животный страх за тех, кто дорог. Микаса, Армин и Рейна, не сговариваясь, рванули к двери. Рейна бежала по коридору, и каждый шаг отдавался в висках глухой, тяжёлой болью. Ноги не слушались, заплетались, но она бежала, потому что остановиться значило признать, что всё кончено. Она не могла поверить. Не могла принять. Саша — её Саша, которую она знала с кадетских времён, которая пришла к ним дикой девчонкой из леса, не умеющей толком держать клинок. Саша, которую она воспитывала, которой стирала слёзы после первых потерь, которую учила выживать, которой разрешала воровать еду из кухни, потому что знала — этот голод в её глазах не от жадности, а от страха, что завтра еды может не быть. Саша, которая стала ей почти сестрой, которая смеялась громче всех, плакала реже всех, но чувствовала глубже всех. Не может умереть. Не сегодня. Не так. Не от руки ребёнка. Они влетели в отсек, где лежала Саша. Свет здесь был тусклым — горела только одна лампа под потолком, и её жёлтый, больной свет выхватывал из темноты самое страшное, что Рейна видела в своей жизни. Блаус лежала на холодном металлическом полу, и кровь — ярко-алая, страшная, бесконечная — растекалась вокруг неё огромной лужей, впитывалась в одежду, заливала пол, подбиралась к стенам. Казалось, во всём её теле не осталось ничего, кроме этой крови, которая уходила, утекала, покидала её. Рядом с ней, на коленях, сидел Конни. Он плакал — навзрыд, по-детски, не стесняясь, не скрываясь. Размазывал слёзы по лицу грязными руками, пачкая их в крови Саши, и что-то бормотал, но слов нельзя было разобрать — только бессвязные, рваные звуки, полные такой боли, что у Рейны сердце разрывалось. Рейна упала на колени рядом с Сашей. Пол был мокрым и липким — кровь уже добралась до неё. Она бережно, словно Саша была сделана из хрупкого стекла, взяла её голову и положила себе на колени. — Бинты! — крикнула она кому-то, не оборачиваясь. — Принесите бинты! Быстро! Воды! Позовите врача! Кто-нибудь! Она смотрела в глаза девушки — такие родные, такие живые, такие... угасающие. Жизнь уходила из них с каждой секундой, таяла, как утренний туман под лучами солнца. Зрачки расширялись, взгляд становился всё более мутным, расфокусированным. — Потерпи, милая, — зашептала Рейна, и слёзы текли по её щекам — она даже не замечала их, не чувствовала, не могла остановить. — Потерпи, слышишь? Скоро боль закончится. Мы тебя спасём. Обязательно спасём. Ты сильная, ты самая сильная из всех, ты справишься. На Парадизе тебя ждёт большой кусок мяса. Самый лучший. Самый вкусный. Какой ты только захочешь. Я лично прослежу, чтобы тебе дали самый жирный кусок. Сашины губы дрогнули в слабой, едва заметной улыбке. В её глазах на мгновение вспыхнул тот самый огонёк, который всегда там горел — огонёк жизни, радости, надежды. — Мясо... — прошептала она, и это слово прозвучало как последний вздох. И закрыла глаза. Рейна замерла. Время остановилось. Звуки исчезли. Осталась только тишина — оглушительная, абсолютная, бесконечная. — Нет, — прошептала Рейна. — Нет, Саша, открой глаза. Пожалуйста. Открой глаза. Тишина. Саша не дышала. — НЕТ! — закричала Рейна, но крик вышел беззвучным, застрял в горле колючим, рваным комом. — НЕТ, НЕТ, НЕТ... Она трясла её за плечи, гладила по лицу, пыталась нащупать пульс на шее — но пульса не было. Только тишина. Только пустота. Только безжизненное тело на её руках, ещё тёплое, ещё мягкое, но уже мёртвое. Конни рыдал, уткнувшись лицом в плечо Саши, и его плечи вздрагивали в беззвучных конвульсиях. Микаса стояла на коленях рядом, и по её лицу текли слёзы — Микаса, которая никогда не плакала, которая даже в самые страшные моменты держала лицо, сейчас плакала навзрыд, не скрываясь, не сдерживаясь. Армин отвернулся к стене, и его плечи вздрагивали от беззвучных рыданий — он не мог смотреть, не мог видеть, не мог принять. Рейна не видела, как Конни поднялся и ушёл к капитанам. Не слышала его шагов, не слышала, как хлопнула дверь. Ничего не видела и не слышала. Она смотрела в лицо Саши — красивое, спокойное, застывшее в последней улыбке. Темные волосы разметались по полу, смешиваясь с кровью. Веснушки на носу — те самые, над которыми Саша всегда смеялась, говорила, что они делают её похожей на деревенскую дурочку — сейчас казались особенно яркими на побледневшей коже. Рейна не могла поверить. Эта жизнерадостная девушка, которая всегда находила повод для смеха, которая умела радоваться самым простым вещам — куску хлеба, тёплому дню, улыбке друга. Которая воровала еду с кухни и делилась с голодными новобранцами. Которая мечтала о мире, где не нужно будет бояться, и о мясе, которого будет вдоволь на всех. Которая была самой светлой, самой чистой, самой настоящей из всех них. Мертва. Рейна чувствовала, как её сердце пропускает удар. А потом замирает совсем. Внутри неё образовалась пустота — такая же огромная, как та, что была в глазах Эрена. Такая же ледяная, такая же бесконечная, такая же беспросветная. Всё, что было в ней живого, всё, что она любила, всё, ради чего жила, — снова умирало. Как умирали её близкие. Как умирали те, кого она не успела спасти. Саша. Ещё одна смерть на её счету. Ещё одна потеря в бесконечном списке. Ещё одна девочка, которую она не уберегла. Рейна поднялась на ноги, и это движение далось ей с нечеловеческим трудом — словно всё её тело вдруг наполнилось свинцом, словно каждая мышца, каждая кость, каждая клеточка отказывались подчиняться, требуя только одного: остаться здесь, на коленях, рядом с Сашей, держать её холоднеющую руку, смотреть в её застывшее лицо и пытаться поверить в то, во что поверить невозможно. Ноги были ватными — совершенно неживыми, чужими, не слушающимися. Рейна сделала шаг, потом другой, и каждый шаг отдавался в висках глухой, тягучей болью. Она шла по коридору, не видя ничего вокруг, не слыша ничего, кроме звона в ушах, и этот звон был похож на похоронный колокол, отбивающий последние удары по чьей-то ушедшей жизни. Она подошла к каюте, где находились остальные. Конни стоял у входа, прислонившись плечом к стене, и его лицо было мокрым от слёз. Он не плакал — он просто стоял, и слёзы текли сами, беззвучно, бесконтрольно, заливая щёки, капая на грудь, на пол. Увидев Рейну, он поднял на неё глаза — красные, опухшие, полные такой детской, такой беспомощной боли, что у Рейны сердце разрывалось на части. — Саша умерла, — сказал он. Просто. Страшно. Окончательно. Эти два слова прозвучали как приговор, как точка, после которой ничего уже не будет по-прежнему. Рейна положила руку ему на плечо. Ладонью чувствовала, как он дрожит — мелко, неудержимо, всем телом. — Иди к ней, — сказала она тихо. — Попрощайся. Побудь с ней. Конни кивнул и ушёл, а Рейна осталась стоять у двери, глядя ему вслед. Она смотрела, как он идёт по коридору — сгорбленный, сломленный, чужой, — и понимала, что ничего уже не будет как прежде. Никогда. Она толкнула дверь и вошла в каюту. Воздух здесь был таким же спёртым, как и раньше, но теперь к нему примешивалось что-то ещё — запах страха, запах вины, запах смерти, которая уже вошла в эту комнату и села в угол, ожидая новых жертв. В центре, на полу, по-прежнему сидели прикованные Зик и Эрен. Зик — с блаженной полуулыбкой, которая сейчас казалась особенно омерзительной. Он сидел, откинувшись спиной к стене, и одной рукой машинально потирал щеку — ту самую, куда совсем недавно пришёлся удар Леви. Эрен — неподвижный, безучастный, смотрящий в никуда. Елена стояла рядом с Зиком, бледная, сцепив руки в замок так сильно, что костяшки побелели. Рейна вошла, и все взгляды обратились на неё. Кроме одного — Эрен не смотрел. Он вообще ни на что не смотрел. Зик, увидев её, даже не изменился в лице. Он продолжал улыбаться своей сладкой, приторной улыбкой, и в его глазах не было ничего — ни раскаяния, ни сочувствия, ни хотя бы притворной печали. — Это был просчёт, — сказал он, и голос его звучал ровно, спокойно, словно он обсуждал погоду или результаты шахматной партии. — Непредвиденные обстоятельства. Дети есть дети, кто же мог знать, что они последуют за нами. Кто же мог предположить, что они окажутся такими... решительными. Рейну охватил гнев. Это было не то чувство, которое можно описать словами. Это была лава, вырывающаяся из жерла вулкана, это был пожар, сжигающий всё внутри, это была ярость, перед которой меркло всё остальное. Она не помнила, как подлетела к нему. Не помнила, как заносила ногу. Просто удар — и голова Зика мотнулась в сторону, из разбитой губы брызнула кровь, очки слетели и покатились по полу. — Это ты привёл нас сюда! — закричала Рейна, и голос её сорвался на визг, на вой, на крик раненого зверя. — Это по твоему плану мы здесь! Смерть Саши — на твоих руках! На твоих! Она стояла над ним, тяжело дыша, сжав кулаки, и всё её тело дрожало от ярости, от боли, от отчаяния. — Это война, — раздался спокойный, равнодушный голос. Рейна замерла. Медленно, очень медленно она повернулась. Эрен. Он сидел там же, где и сидел, и смотрел прямо перед собой. Но его губы шевелились, и эти слова — такие простые, такие страшные, такие бесчеловечные — только что сорвались с них. — Это война, — повторил он. — На войне умирают. Рейна смотрела на него и не верила своим ушам. Не верила своим глазам. Не верила, что этот человек — тот самый мальчик, которого она растила, которому вытирала слёзы, которого учила ценить жизнь, — может говорить такие слова. — Ты... — прошептала она, и голос её дрожал. — Ты и правда изменился, Эрен. Она подошла к нему ближе. Опустилась на колени, чтобы видеть его лицо на одном уровне. Заглянула в его глаза — тёмно-зелёные, почти чёрные в этом тусклом свете. — Ты доволен? — спросила она, и в её голосе звучала такая боль, что, казалось, стены должны были треснуть. — Ты доволен своим планом? Этого ты хотел? Чтобы Саша умерла? Чтобы ещё одна наша девочка легла в землю? Чтобы Конни потерял самого близкого человека? Чтобы мы все оплакивали её, пока ты сидишь здесь и рассуждаешь о войне? Она долго смотрела ему в глаза. Ждала ответа. Ждала хоть какой-то реакции. Ждала, что в этой пустоте мелькнёт что-то живое — сожаление, боль, гнев, что угодно. Эрен молчал. Он не отводил взгляда. Не отвечал. Не менялся в лице. Просто смотрел на неё этой своей ледяной пустотой, и в этой пустоте не было ничего. Рейна грустно улыбнулась. Одна-единственная слеза скатилась по её щеке и упала на холодный металлический пол. Она покачала головой — медленно, устало, обречённо. Поднялась с колен. Развернулась и пошла к выходу. У двери она столкнулась с детьми — Фалько и Габи. Они стояли, вжавшись в стену, и смотрели на неё с таким страхом, словно она была самим дьяволом, явившимся из преисподней. Габи — та самая девочка, что кричала тогда на улице, что смотрела на Рейну с ненавистью, что выстрелила в Сашу, — вжалась в стену так сильно, словно хотела провалиться сквозь неё. Её лицо было белым, глаза расширены, губы тряслись. Когда Рейна проходила мимо, Габи отшатнулась, и Рейна услышала её шёпот: — Это она... Она пыталась убить Райнера и Пик... Я видела... Она летала вокруг него и стреляла... Рейне было всё равно. Абсолютно, окончательно, бесповоротно всё равно. Она вышла в коридор, и дверь за ней закрылась, отсекая её от всего, что осталось в той комнате, — от боли, от гнева, от смерти, от жизни. Она прислонилась спиной к холодной металлической стене и закрыла глаза. Внутри неё было пусто. Не та пустота, которая приходит после долгого плача, когда слёзы кончились и осталось только облегчение. И не та пустота, которая бывает перед бурей, когда всё замирает в ожидании. Это была другая пустота. Страшная. Ледяная. Бесконечная. Пустота человека, у которого отняли всё, что можно было отнять. Пустота человека, который снова и снова терял тех, кого любил, и у которого больше не осталось сил любить. Всё, что было в ней живого, всё, что она лелеяла и берегла, всё, ради чего просыпалась по утрам и засыпала по ночам, — снова умирало. Как умирали её близкие. Как умирали те, кого она не успела спасти. Виту она не спасла. Карлоса не спасла. Родителей не спасла. Друзей не спасла. Стольких солдат не спасла. И Сашу не спасла. Рейна открыла глаза и посмотрела в маленькое окошко в конце коридора. Там, за толстым стеклом, было небо — чёрное, бесконечное, равнодушное. Где-то там, далеко внизу, всё ещё горел Либерио. Но здесь, на корабле, была только пустота. И тишина. И боль, которая уже не чувствовалась, потому что чувствовать было больше нечем.