Крылья свободы

Рейна въехала в Шиганшину на рассвете, когда первые лучи солнца только начинали золотить крыши новых домов, отстроенных за те четыре года, что прошли после возвращения Марии. Город, который она помнила разрушенным до основания, мёртвым, заросшим травой и полевыми цветами, сейчас стоял перед ней обновлённый, живой, почти незнакомый — и от этого незнакомства у неё щемило сердце, потому что в этом новом городе не осталось места её прошлому. Улицы, по которым она когда-то бегала босиком, гоняясь за мячом вместе с Эреком, были вымощены ровным серым камнем, аккуратно подогнанным друг к другу, так что даже колёса повозок катились по ним бесшумно и плавно. Дома, выстроенные на месте тех, что снесли Бронированный и Колоссальный девять лет назад, тянулись к небу аккуратными фасадами из светлого кирпича, с черепичными крышами и чистыми окнами, за которыми угадывалась мирная, размеренная жизнь. Только где-то в глубине души, где-то за этой новой красотой, за этим выстроенным заново миром, всё ещё жила память о пепле и крови, о разрушенных стенах и холодных телах, о той девочке, которая потеряла здесь всё. Рейна направила коня прямо к военному штабу — серому неприметному зданию из грубого камня, какие появились в каждом городе Стен после возвращения Марии. Такие штабы служили командными центрами для гарнизонов, местами, где принимались решения, от которых зависели жизни тысяч людей. Она была уверена, что Эрен там. Она ощущала это каждой клеткой своего израненного тела, каждой частичкой той странной, почти мистической связи, что возникла между ними с того дня, когда она взяла на себя его обучение и подготовку к выживанию в кадетском корпусе. Уже на подступах к центральной площади она заметила, что город кишит военными. Солдаты Гарнизона в тёмно-зелёной форме и Военной полиции в синей сновали туда-сюда, переговаривались вполголоса, бросали друг на друга быстрые напряжённые взгляды. Их было слишком много для обычного города — они стояли на каждом углу, патрулировали каждую улицу, и в воздухе висело то особое напряжение, которое всегда предшествует чему-то важному, чему-то, что должно изменить всё. Рейна натянула капюшон плаща ниже, стараясь не привлекать внимания, и прислушалась к обрывкам разговоров, которые доносились до неё, когда она проезжала мимо групп солдат, сбившихся в тени домов. — ...вся верхушка здесь, — шептал один солдат другому, низкорослому, с нашивками сержанта. — Командование собрали. Пиксис, Дот, все, кто ещё остался. — Говорят, сам Эрен Йегер здесь, — ответил второй, и в его голосе послышалось что-то похожее на благоговение. — Лично. Говорят, он собирается объявить что-то важное. — Йегеристы уже заполнили весь штаб, — добавил первый. — Теперь, похоже, все переходят на его сторону. Кто не с нами — тот против нас. Рейна сжала поводья так, что кожаные ремни жалобно скрипнули, а костяшки пальцев побелели от напряжения. Йегеристы. Движение, которое выросло вокруг Эрена за тот месяц, что она провела в лесу гигантских деревьев, охраняя Зика. Мятеж, о котором говорил солдат в лагере, был уже не просто слухом — он захлестнул остров, и теперь Эрен был не беглецом, скрывающимся от правосудия, а лидером, вокруг которого объединялись те, кто верил в его план, кто был готов идти за ним до конца, кто видел в нём спасителя. Оставив Сириуса в тени у высокой стены, где конь мог отдохнуть и подождать её, Рейна скользнула в боковой вход штаба, используя все навыки, которым научилась за годы службы в Разведкорпусе. Дверь поддалась бесшумно, и она оказалась в узком, тускло освещённом коридоре, где пахло краской и свежим деревом — запахами нового здания, которое ещё не успело пропитаться тяжёлым духом военных решений. Коридоры были пусты. Слишком пусты для штаба, в котором, по словам солдат, собралось всё командование. Все, кто должен был здесь находиться, все, кто имел право голоса, все, кто ещё колебался, — все были где-то наверху, в главном зале, где решалась судьба Парадиза. Тишина стояла такая, что каждый шаг Рейны отдавался эхом, и это эхо казалось ей оглушительным, хотя она старалась ступать как можно тише. На первом этаже, в нише у окна, она наткнулась на Найла Дока. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на улицу, на людей, на город, на что-то, чего Рейна не могла разглядеть. Его форма была измята, воротник расстёгнут, на лице застыло выражение человека, который не спал несколько ночей подряд и потерял счёт времени. Под глазами залегли глубокие тени, щёки ввалились, и весь он выглядел так, словно постарел на десять лет за те несколько месяцев, что они не виделись. Увидев Рейну, он вздрогнул и отступил на шаг, словно не веря своим глазам. — Рейна, — выдохнул он. — Ты... Как ты здесь? — Эрен здесь? — спросила она без предисловий, без приветствий, без той вежливости, которая в других обстоятельствах была бы обязательной. Найл помедлил. Слишком долго. Он перевёл взгляд на дверь в конце коридора, потом снова на Рейну, потом куда-то в пол, избегая её глаз. — Я не знаю, — ответил он наконец, и в его голосе прозвучало что-то похожее на стыд. — Здесь происходит что-то, чего я не понимаю. Многие перешли на его сторону. Солдаты, офицеры, те, кто ещё вчера клялся в верности короне... — Пиксис? — перебила Рейна. — Он с ним? — Пиксис не с ними, — быстро сказал Найл. — Но его держат здесь. Как и многих других, кто отказался присоединиться. Они под домашним арестом, под охраной, не могут выйти. — Кого ещё? Найл опустил взгляд. Молчал так долго, что Рейна уже хотела повторить вопрос, и когда он заговорил, голос его был глухим, почти беззвучным. — В тюрьму здесь посадили Аккерман, Арлерта, Спрингера и Кирштейна. Рейна почувствовала, как внутри всё оборвалось. Дети. Её дети оказались в тюрьме. В тюрьме, которую организовал человек, с которым они выросли, которого считали братом, ради которого готовы были умереть. — Где они? — спросила она, и голос её прозвучал глухо, с металлическими нотками, которые не предвещали ничего хорошего. — В подвале. Под охраной. Я не могу... Но Рейна уже не слушала. Она направилась к лестнице, и каждый шаг её был тяжёлым, уверенным, неумолимым. Она не обернулась, даже когда Найл окликнул её, даже когда в его голосе прозвучала мольба. Не сейчас. Сейчас было не до осторожности. На верхних этажах штаба воздух стал другим — спёртым, пропитанным потом, табаком и тем особым запахом, который всегда появляется там, где собирается много людей, охваченных одной идеей. В коридорах было тесно, и Рейна двигалась между солдатами, стараясь не привлекать внимания, но чем выше она поднималась, тем чаще на неё оборачивались. У входа в главный зал её остановили. Двое солдат в форме Гарнизона, но с повязками йегеристов на рукавах — белыми, с вышитыми крыльями свободы, которые когда-то были символом Разведкорпуса, а теперь стали символом чего-то другого, тёмного и пугающего. Они стояли перед дверью, скрестив винтовки, и их лица были непроницаемы. — Капитан Аккерман, — сказал один из них, тот, что повыше, с короткой стрижкой и тяжёлым взглядом. — Мы не ждали вас здесь. — Мне нужен Эрен, — Рейна даже не замедлила шага. — Где он? Солдаты переглянулись. Второй, пониже, с тёмными волосами и острым лицом, шагнул вперёд, преграждая ей путь. — Мы должны спросить вас кое о чём, капитан, — сказал он, и в его голосе прозвучала та особая вежливость, которая всегда предшествует неприятному разговору. — Вы, наверное, знаете, где сейчас находится Зик Йегер? Рейна замерла. — Вы готовы присоединиться к движению освобождения? — продолжал солдат, и его напарник кивнул, поддакивая. — Мы знаем, что вы были в отряде, который его охранял. Его местонахождение — важная информация для нас. Для дела, которое спасёт Парадиз. Рейна медленно, очень медленно перевела взгляд с одного на другого. Молодые. Горячие. Уверенные в своей правоте. Такие, какими когда-то были они сами — она, Леви, Ханджи, все, кто присягнул Разведкорпусу. Только тогда их враги были за Стенами, и они знали, против кого борются. А теперь враг был здесь, внутри, и носил те же символы, которые когда-то были для неё священными. — Где Эрен? — повторила она, и в её голосе зазвенел лёд. — Он здесь, — ответил первый, и в его голосе появились нотки нетерпения. — Но мы не можем пропустить вас. Пока вы не скажете, где Зик. Рейна усмехнулась — криво, холодно, той усмешкой, которая появлялась на её лице всегда перед тем, как она делала то, о чём потом никто не рассказывал. — Я не буду ничего вам сообщать, — сказала она тихо, и в этой тишине прозвучала угроза, которую невозможно было не услышать. — И вы пропустите меня к Эрену. Немедленно. — Мы не можем, капитан. — Можете. Она посмотрела на них. Долгим, тяжёлым взглядом, от которого даже видавшие виды солдаты обычно отводили глаза. В её тёмно-синих глазах, обычно таких живых, таких тёплых, сейчас не было ничего, кроме холодной, ледяной решимости. А потом она двинулась. Всё заняло меньше минуты. Первый солдат даже не понял, как оказался на полу. Одно движение — и винтовка, которую он держал, как ему казалось, крепко, вылетела из его рук и упала на пол с гулким металлическим стуком. Второе — и его собственная рука оказалась выкрученной за спину, а колено Рейны упёрлось ему в поясницу, не давая подняться. Второй успел выставить оружие, но Рейна ушла в сторону, захватила его запястье, выкрутила, толкнула — и он рухнул на пол рядом с товарищем, не успев даже вскрикнуть. Она не доставала клинков, не активировала УПМ — ей хватило того, чему её учили долгие годы тренировок, того, что стало частью её плоти и крови. Рукопашный бой, доведённый до совершенства, до инстинкта, до рефлекса, работал быстрее мысли. Она подняла взгляд на дверь. Деревянная, массивная, с бронзовыми ручками. За ней — ответы. За ней — Эрен. За ней — то, ради чего она приехала. Рейна толкнула дверь, и та распахнулась, пропуская её в просторный зал, где собрались те, кто вершил судьбу Парадиза. Рейна шагнула в зал, и дверь за ней закрылась с глухим, тяжелым стуком, отрезая путь назад. Зал был огромным — намного больше, чем казалось снаружи, — с высокими потолками, стрельчатыми окнами, выходящими на восток, и длинным столом посередине, за которым когда-то принимали решения, от которых зависели судьбы тысяч людей. Теперь стол был сдвинут к стене, освобождая место для тех, кто собрался здесь сегодня. Люди заполняли каждую нишу, каждую тень. Они стояли вдоль стен плечом к плечу, и их лица — молодые и старые, решительные и испуганные, горящие верой и холодные от расчета — были обращены к ней. Йегеристы. Те, кто поверил в Эрена. Те, кто пошел за ним. Те, кто считал его единственным спасением для Парадиза. Их повязки с крыльями свободы — когда-то священным символом Разведкорпуса — казались Рейне чужими, почти кощунственными. В центре зала, на небольшом подиуме, возвышалась Елена. Ее светлые волосы, прежде аккуратно уложенные, теперь разметались по плечам тяжелыми, спутанными прядями. В руках она держала кипу листов, но не смотрела в них — ее глаза, прозрачные и холодные, следили за каждым движением Рейны с напряженным вниманием хищницы, готовой к броску. Рядом с ней, чуть позади, замер Оньянкопон. Его темное лицо было непроницаемо, руки скрещены на груди, и только глаза — глубокие, внимательные — выдавали напряжение, с которым он наблюдал за происходящим. У самого окна, спиной к свету, стоял Эрен. Солнце, поднимающееся над Шиганшиной, золотило его длинные черные волосы, придавая им красноватый оттенок, и бросало длинную тень на пол зала. Он был одет в новую, чистую и отглаженную одежду. Рядом с ним, почти у самых ног, стояли двое. Рейна узнала их сразу. Габи. Та самая девочка. Темные волосы разметались по плечам спутанными прядями, лицо было бледным, в ссадинах и грязи, и на нем застыло выражение загнанного зверька, который знает, что выхода нет. Ее руки были прикованы тонкой цепочкой к руке другой женщины — невысокой, с черными волосами, сонными глазами и спокойным, почти отрешенным лицом. Пик. Рейна узнала ее по рассказам, по описаниям, по той особенной манере держаться — расслабленно, но с такой готовностью к действию, что даже сейчас, стоя рядом со своим врагом, она напоминала кошку, готовую к прыжку. Габи увидела Рейну первой. Ее глаза расширились, зрачки сузились, и она вцепилась в руку Пик с такой силой, что побелели пальцы. — Это... это Рейна Аккерман, — прошептала она, и голос ее дрожал. — Капитан Разведкорпуса. Она... она пыталась убить Райнера... Пик тоже узнала ее. Ее сонные глаза вдруг стали острыми, внимательными, и она подалась вперед, чуть прикрывая девочку своим телом. В ее взгляде не было страха — только настороженность и какая-то странная, почти уважительная оценка. Она помнила Либерио. Помнила, как эта женщина летала вокруг Бронированного, как копья вонзались в броню, как она сама едва ушла от смерти. Рейна не смотрела на них. Она медленно обвела взглядом зал, задерживаясь на каждом лице, на каждом движении, на каждом дыхании. Йегеристы — кто-то смотрел на нее с любопытством, кто-то с вызовом, кто-то с плохо скрываемым страхом. Елена — с напряженным ожиданием. Оньянкопон — с молчаливым вопросом. Габи и Пик — с той особенной ненавистью, которая рождается только между врагами, стоявшими лицом к лицу. И остановила взгляд на Эрене. Он стоял у окна, и лучи восходящего солнца обтекали его фигуру, делая почти нереальным, почти призрачным. Его глаза — темно-зеленые, почти черные в этом свете — смотрели прямо на нее, и в них не было ничего. Ни удивления, ни злости, ни радости. Только пустота. Та самая пустота, которую она видела в нем тогда, в больничном саду, на корабле, на берегу. Пустота, которая пугала ее больше любой ненависти. — Нам надо поговорить, — сказала Рейна, и ее голос прозвучал в тишине зала неожиданно громко и требовательно. Она шагнула вперед, и люди расступались перед ней, как вода перед кораблем. Кто-то отступал, кто-то прижимался к стенам, кто-то задерживал дыхание, провожая ее взглядом. Она не смотрела на них. Она смотрела только на Эрена. Она подошла к нему вплотную — так близко, что могла видеть каждую пору на его коже, каждую ресницу, каждый шрам. Подняла голову, глядя прямо в его глаза. — Сейчас, — сказала она. Эрен смотрел на нее. Долго. Очень долго. Так долго, что тишина в зале стала почти невыносимой, и кто-то из йегеристов закашлял, нарушая ее. — Я занят, — ответил он, и его голос был таким же пустым, как и взгляд. Он чуть повернул голову, кивая в сторону Габи и Пик. — У нас здесь... переговоры. Рейна бросила на них мимолетный взгляд. Пик смотрела на Рейну, не мигая, и в ее глазах не было ничего, кроме холодной, спокойной готовности. Габи вжалась в плечо девушки, и ее лицо было бледным, как бумага. «Почему она одна?» — мелькнуло в голове Рейны. — «Где Фалько? Где тот мальчик, что был с ней? Что с ним случилось?» Но спрашивать она не стала. — Меня это не волнует, — сказала она, поворачиваясь обратно к Эрену. — Идем. Она развернулась и направилась к выходу. Не оглядываясь. Не замедляя шага. Не сомневаясь. Эрен смотрел ей вслед. Секунду. Две. Три. — Сейчас не время, — подала голос Елена, и в ее тоне прозвучало что-то похожее на мольбу. — Капитан Аккерман, вы же понимаете — сейчас решается судьба Парадиза. Мы не можем... Рейна остановилась. Она обернулась медленно, очень медленно, и в этом движении было что-то кошачье, что-то опасное, что-то, от чего Елена замолчала на полуслове, а Оньянкопон сделал шаг назад. — Меня это не волнует, — сказала Рейна, и ее голос, низкий, холодный, с металлическими нотками, прозвучал как приговор. — Судьбу Парадиза вы будете решать после того, как я с ним поговорю. Она снова повернулась к двери. Тишина стояла такая, что, казалось, слышно было, как стучит кровь в висках. Эрен цокнул языком. И пошел за ней. Смежная комната была маленькой, почти пустой. Стол у стены, два стула, карта Парадиза на стене, пожелтевшая от времени. Окно выходило на восток, и солнечный свет, пробивающийся сквозь мутное стекло, ложился на пол длинными золотистыми полосами, в которых плясали пылинки. Рейна прислонилась к столу, сложила руки на груди и смотрела, как Эрен закрывает за собой дверь. Он двигался медленно, нехотя, и в каждом его движении чувствовалась усталость человека, который слишком долго нес на своих плечах тяжелый груз. — Что ты устроил? — спросила она, и голос ее звучал глухо, с трудом сдерживая ярость, которая копилась внутри все эти дни, все эти недели, все эти месяцы. — Как это все понимать? Эрен подошел к окну. Встал спиной к свету, и его лицо оказалось в тени. — Что именно ты не поняла? — спросил он. Рейна закипала. Она чувствовала, как кровь приливает к лицу, как сжимаются кулаки, как слова рвутся наружу, обжигая горло. — Ты сбежал из тюрьмы, — начала она, чеканя каждое слово. — Ты взял под стражу своих друзей. Микасу. Армина. Конни. Жана. Тех, кто был с тобой с самого начала. Ты собрал последователей. Йегеристов. Людей, которые готовы убивать по твоему приказу. Она сделала шаг вперед. — Что происходит, Эрен? Он шагнул к ней. Один шаг, второй, третий — и они оказались лицом к лицу, так близко, что она чувствовала его дыхание, холодное, чужое. — Я делаю хоть что-то, — сказал он, и в его голосе впервые за этот разговор прозвучало что-то живое. — В отличие от вас. Я защищаю свой народ. Свой остров. От врагов, которые хотят нас уничтожить. Рейна усмехнулась. — Убивая невиновных? — спросила она, и в ее голосе зазвенел яд. — Женщин. Детей. Тех, кто никогда не держал оружия? — Я не трус, — Эрен повысил голос, и в нем зазвучали нотки той самой ярости, которую она так хорошо знала. — Я могу действовать радикально, когда требует ситуация. А вот Разведкорпус... Он сделал паузу, и его глаза — темные, холодные — впились в нее. — Разведкорпус превратился в сборище трусов. А ты, Рейна... Ты — главный трус среди них. Рейна расширила глаза. Его слова хлестнули ее, как пощечина. Она смотрела на него – на этого юношу, которого знала с двенадцати лет, которого воспитывала, учила, поддерживала в трудные моменты. Смотрела и не узнавала. — Сколько раз ты сдавалась? — продолжал Эрен, и его голос становился все громче, все настойчивее, в нем зазвучала издевка. — Сколько раз ты опускала руки? Сколько раз ты бросала близких, лишь бы зализать свои раны? Он шагнул к ней, и она отступила — сама не заметив, как оказалась прижата к столу. — Ты слабачка, Рейна. — Он кричал ей в лицо, и брызги слюны летели на ее щеки. — Ты никогда не умела бороться по-настоящему. Ты никогда не ставила все на кон ради выживания. Ты просто... выживала. Как умела. И все. Рейна оттолкнула его. Сила, с которой она это сделала, оказалась неожиданной даже для нее самой. Эрен отшатнулся, ударился спиной о стену, но не упал. — Не смей! — закричала она, и голос ее сорвался на визг. — Не смей судить меня! Ты не знаешь всего! Ты не знаешь, через что я прошла, что я потеряла, что я... Она замолчала, пытаясь взять себя в руки, пытаясь унять дрожь, сотрясавшую все тело. — Ты уже давно действуешь как тебе вздумается, — сказала она тише, и в этой тишине прозвучала такая боль, что, казалось, стены должны были треснуть. — Не ставишь нас ни во что. Не спрашиваешь. Не советуешься. Просто... делаешь. Она подняла на него глаза. — Я уже не знаю, кто мой враг, Эрен. Марлийцы? Зик? Ты? Я не знаю. Эрен смотрел на нее. И вдруг расхохотался. Дико, неестественно, страшно. Смех его звенел под высокими потолками, отражался от стен, возвращался эхом, и в этом смехе не было радости — только пустота, только безумие, только та бездна, в которую он смотрел уже так долго. — Хочешь увидеть настоящего врага? — спросил он, и смех оборвался так же внезапно, как начался. — Так пошли. Он схватил ее за руку. Крепко, жестко, не оставляя возможности вырваться. Рейна не сопротивлялась. Не могла. Что-то в его голосе, в его глазах, в его смехе сковало ее, парализовало, заставило идти за ним, как в страшном сне, где ноги не слушаются, а сознание плывет, тонет, исчезает. Он тащил ее обратно в зал, и ее рука безвольно болталась в его хватке, а она все смотрела в его спину — узкую, костлявую, с длинными черными волосами, которые падали на плечи и блестели в свете утреннего солнца. «Кто ты, Эрен?» — думала она. — «Кем ты стал? Где тот мальчик, которого я знала? Где тот, кого я любила?» Ответа не было. Только дверь, распахнувшаяся перед ними, и зал, полный людей, и солнце, заливающее все золотым, обманчивым светом. Они вышли в зал, и воздух здесь, казалось, стал ещё тяжелее, чем прежде, пропитанный потом, страхом и тем особым напряжением, которое всегда предшествует чему-то необратимому. Солнечный свет, льющийся из высоких окон, уже не казался золотистым и тёплым — он стал жёстким, резким, беспощадным, выхватывая из полумрака лица, застывшие в ожидании, и бросая длинные, уродливые тени на каменный пол. — Пик! — голос Эрена прозвучал резко, властно, и в нём не было ничего от того мальчишки, которого она когда-то знала. — Давай, покажи мне и капитану Аккерман, кто наш настоящий враг! Пик сглотнула. Рейна увидела это движение — как дрогнуло её горло, как напряглись мышцы шеи, как сжались челюсти. Только сейчас, когда та, кого она считала просто пленницей, стояла перед ней, скованная одной цепью с ребёнком, Рейна заметила тонкую металлическую цепочку, соединявшую их запястья. Она блеснула в свете, падающем из окон, и этот блеск был похож на змеиную чешую — холодный, скользкий, опасный. Все вышли на балкон. Балкон был узким, каменным, с невысокими перилами, увитыми диким виноградом, который уже начал желтеть, предчувствуя осень. Он выступал из стены штаба на добрый десяток метров, нависая над площадью, и отсюда, с высоты, открывался вид на весь город — на новые дома, на узкие улочки, на стены, которые когда-то казались неприступными, на людей, которые копошились внизу, ещё не зная, что через мгновение их жизнь изменится навсегда. Эрен отпустил Рейну. Его рука, ещё секунду назад сжимавшая её запястье с такой силой, что остались красные следы, разжалась, и она почувствовала, как кровь снова приливает к онемевшим пальцам, покалывая их тысячами мелких иголок. — Смотри внимательно, — приказал он, и его голос был спокоен, ровен, почти ласков. — Ты хотела увидеть правду? Вот она. Рейна стояла, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд. Её глаза — синие, широко распахнутые, полные ужаса и непонимания — метались от Эрена к Пик, от Пик к Габи, от Габи к площади внизу, и не находили ответа. Пик и Габи медленно, очень медленно подошли к краю балкона. Габи вцепилась в руку Пик обеими руками, и её лицо было белым, как та бумага, на которой пишут письма. Пик шла ровно, спокойно, и только её глаза — сонные, равнодушные — вдруг стали острыми, как лезвия, готовые полоснуть по живому. — Показывай, — сказал Эрен. — Где враги? Пик остановилась у самого края. Ветер трепал её короткие чёрные волосы, играл с цепочкой, соединявшей её с Габи. Она медленно повернулась — всем телом, всем своим существом, — и подняла руку. Её палец указал прямо на Эрена. — Вон там, — сказала она. В тот же миг балкон под ногами Эрена взорвался. Каменные плиты разлетелись в стороны с оглушительным грохотом, подняв тучу пыли и осколков. Рейна отшатнулась, выставив руки в защитном жесте, и почувствовала, как острые края камней царапают кожу, как пыль забивается в глаза, в нос, в рот. Сквозь эту пелену она увидела, как из пролома, из этого разверзшегося ада, выпрыгнул Титан-Челюсти. Он был стремительным, как молния, бронированным, как танк, смертоносным, как сама смерть. Его челюсти, огромные, усеянные острыми зубами, клацнули в воздухе, и на мгновение Рейне показалось, что сейчас он схватит её, раздавит, уничтожит, как уже уничтожил балкон под ногами того, кого она считала своим другом. Но титан не тронул её. Он пронёсся мимо, сметая всё на своём пути, и исчез где-то внизу, оставив после себя только разрушение, пыль и этот страшный, леденящий душу скрежет металла о камень. Рейна подняла голову. Небо над Шиганшиной было затянуто чем-то огромным, чёрным, неотвратимым. Дирижабли. Десятки дирижаблей пересекали Стену, заслоняя солнце, и их тени падали на город длинными, тяжёлыми полосами, накрывая дома, улицы, людей, которые смотрели вверх с ужасом, который Рейна знала слишком хорошо. Она видела эти тени однажды, в другой жизни, когда всё, что она любила, рухнуло в один день. — Вот оно, — прошептала она, и голос её был хриплым, чужим. — Ответное вторжение. Вокруг неё началась суматоха. Солдаты Стен — те, кто ещё минуту назад стоял, затаив дыхание, следя за драмой, разыгрывавшейся на балконе, — пришли в движение. Они хватались за оружие, занимали оборонительные позиции, кричали, отдавали приказы, и их голоса сливались в один сплошной неразборчивый гул, от которого закладывало уши. Кто-то бежал к лестницам, кто-то к окнам, кто-то просто стоял, задрав голову, и смотрел на летящие над городом машины смерти. Рейна пришла в себя. Мысли, ещё секунду назад путавшиеся, застывшие, оцепеневшие, вдруг заработали с невероятной скоростью. Микаса. Армин. Жан. Конни. Они в подвале. Заперты. Безоружны. Беспомощны. Если начнётся бой, если дирижабли начнут бомбардировку, если марлийские солдаты высадятся в городе — они погибнут. Она нашла взглядом Оньянкопона. Он стоял у стены, прижавшись спиной к холодному камню, и смотрел на небо, на дирижабли, на эту надвигающуюся смерть, и на его тёмном лице не было ни кровинки. Рейна подлетела к нему, схватила за грудки и прижала к стене с такой силой, что он охнул, ударившись затылком о камень. — Освободи их! — зашипела она, и её лицо было в нескольких дюймах от его лица. — Немедленно! Микасу, Армина, Конни, Жана — всех! — Я не могу... — начал Оньянкопон, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх. — У меня нет ключей, я не... — Ты можешь, — перебила Рейна, и её голос стал тише, но от этого не менее страшным. — Ты слышишь меня? Если ты этого не сделаешь, если они погибнут, потому что ты не захотел... Она замолчала. Не нужно было договаривать. Оньянкопон понял. Он кивнул. Рейна отпустила его, и он, не оглядываясь, скрылся в здании, в темноте коридоров, ведущих вниз, в подвал, где томились те, кого она считала своими детьми. А она смотрела в небо. Дирижабли уже были над городом. Их огромные чёрные корпуса, на которых ещё виднелись марлийские знаки отличия, зависли над крышами, закрывая собой всё небо, и Рейна видела, как раскрываются их днища, как из этих тёмных утроб начинают падать фигуры. Солдаты. Марлийские солдаты в серой форме, с парашютами, раскрывающимися над ними белыми цветами, падали на город, как капли дождя, как предвестники смерти. А среди них, огромный, бронированный, неудержимый, падал Райнер. Он не раскрывал парашюта. Он просто летел вниз, набирая скорость, и его тело, его бронированное, неуязвимое тело, было похоже на метеор, несущий гибель всему, к чему прикоснётся. Рейна видела, как он приземлился — или, скорее, врезался — в площадь перед штабом. Земля содрогнулась, из-под его ног разлетелись камни, и он выпрямился во весь свой огромный рост, закрывая собой солнце, закрывая собой небо, закрывая собой всё. Эрен уже обратился. Его титан — с длинными волосами, развевающимися на ветру, — вырос из земли, как дерево, как скала, как сама смерть, явившаяся за своей жертвой. Он стоял на площади, напротив Райнера, и его глаза — пустые, светящиеся — смотрели прямо на врага, на того, кто когда-то был его другом, на того, кто разрушил его дом. Рейна стояла на балконе, и ветер трепал её волосы, бросал в лицо пыль и песок, и она смотрела на этот город, который когда-то был её домом, на этих людей, которые когда-то были её семьёй, на эту войну, которая началась так давно и никак не могла закончиться. Внизу, на площади, уже завязывался бой. Райнер и Эрен — два титана, два бывших друга, два заклятых врага — крушили друг друга, разбрасывая обломки, поднимая тучи пыли. Марлийские солдаты, приземлившиеся на крыши, на улицы, на площади, открывали огонь по всем, кто попадался им на пути. Рейна глубоко вздохнула. Всё внутри неё кричало от ужаса, от отчаяния, от той боли, которую она чувствовала, глядя на этот город, на этот бой, на эту войну, которая не щадила никого. Но она была солдатом. Она была капитаном Разведкорпуса. И сейчас, когда враг был здесь, когда её дети были в опасности, когда её дом горел, она не могла позволить себе слабость. Она активировала УПМ и взмыла в воздух. Ветер свистел в ушах, и она летела над городом, над крышами, над площадями, над этим адом, который когда-то был её домом, и в груди её горел огонь, который не мог потушить никакой дождь, никакая боль, никакая смерть.

***

Рейна убивала марлийских солдат, и счёт потерялся где-то после десятого, после двадцатого, после того момента, когда тела начали сливаться в одну сплошную кровавую массу, а крики — в сплошной неразборчивый гул, от которого закладывало уши. Она двигалась быстрее мысли, быстрее страха, быстрее той боли, которая жгла изнутри, и её клинки, привычно лёгкие в руках, пели свою смертоносную песню, рассекая воздух, рассекая плоть, рассекая жизни. Винтовочная очередь прошила крышу в том месте, где она стояла секунду назад, и Рейна ушла в кувырок, перекатилась, вскочила. Солдат, стрелявший в неё, даже не успел перезарядить оружие — она оказалась рядом раньше, чем его палец нашёл спусковой крючок. Один удар, второй, третий — и он рухнул, не издав ни звука, только ветер вырвал из его лёгких последний, едва слышный вздох. Она не считала. Она не могла считать. Каждый новый враг, возникающий из дыма и огня, был просто целью, просто препятствием, просто тем, что вставало между ней и её детьми, между ней и Леви, между ней и тем миром, который она пыталась спасти, убивая. Из подвала, из этого каменного мешка, где они томились неизвестно сколько, выбежали Микаса, Армин, Конни, Жан. Живые. Целые. С оружием, которое они успели подобрать по пути, с яростью в глазах, которая была страшнее любого клинка. Они не задавали вопросов — они сразу включились в бой, как будто и не было этих дней в тюрьме, как будто и не было предательства, как будто они всегда были на одной стороне, сражаясь плечом к плечу, спиной к спине, жизнью за жизнь. Рейна на мгновение замерла, увидев их, и в груди что-то дрогнуло — что-то, что она не позволяла себе чувствовать последние часы, последние дни, последние недели. Они живы. Они здесь. Они сражаются. И тут что-то заслонило солнце. Это было не облако, не туча, не тот привычный сумрак, который приносит с собой дождь. Это было что-то огромное, тяжёлое, неотвратимое, что накрыло город своей тенью, и в этой тени стало холодно, темно, страшно. Рейна подняла голову. На Стене, на самом её гребне, где ветер был особенно силён, а камни особенно стары, стоял Зик Йегер. Звероподобный титан — огромный, с длинными руками, свисающими почти до земли, с шерстью, которая горела в лучах солнца красным, как кровь, с глазами, полными той странной, пугающей мудрости, которая всегда была в его взгляде. Он стоял неподвижно, как статуя, как изваяние, как само воплощение смерти, и смотрел на город, на людей, на битву, на всё, и в этом взгляде не было ничего человеческого. Рейна замерла. В голове, в этой пустой, выжженной голове, вдруг заработала какая-то страшная, ледяная мысль. Солдаты, которые охраняли Зика. Солдаты, которых она оставила с Леви. Солдаты, которые должны были держать его в цепях, не дать ему превратиться, не дать ему уйти. Если он здесь, если он сбежал, если он превратился — значит, с ними что-то случилось. Значит, что-то случилось и с Леви. — Если ты его убил, — прошипела она, и голос её был тих, страшен, полон той ярости, которую не выплеснуть, не унять, не сдержать, — тебе отсюда не уйти. Я достану тебя. Я убью тебя. Внизу, на площади, Эрен сражался с Райнером. Два титана, два бывших друга, два заклятых врага, крушили друг друга, и их тела, огромные, неуклюжие, смертоносные, сносили всё на своём пути — дома, деревья, людей, которые не успели убежать. Кровь, чужая, липкая, заливала камни, и воздух был наполнен криками, грохотом, звоном стали. Рейна смотрела, как Пик атакует Зика. Титан-Перевозчик, маленький, стремительный, прыгал по стенам, по крышам, по камням, и её когти, её зубы, её бронированная голова врезались в плоть Звероподобного, разрывая её, кромсая, уничтожая. На её спине сидели танкисты, и их орудия били по Зику раз за разом, разнося его тело в клочья. Рейна оказалась на распутье. Она парила между двумя домами, между двумя мирами, между двумя правдами, и не знала, куда лететь, что делать, кого убивать. Где-то в глубине души, там, где жила та девочка, потерявшая всё в Шиганшине, горело желание. Желание убить Зика. Вонзить клинок в его затылок. Посмотреть, как жизнь уходит из этих насмешливых глаз. Отомстить за Эрвина. За всех разведчиков. За каждый камень, упавший с неба в тот день. Но сейчас он был их союзником. Или нет? Она не знала. Она ничего не знала. Она металась между домами, между крышами, между людьми и не могла принять решение. Тело работало само, уворачиваясь от пуль, от осколков, от падающих тел, но мысли были где-то там, в ледяной пустоте, где не было ответов. — Рейна! Микаса пролетела мимо, и её голос, резкий, требовательный, вырвал Рейну из оцепенения. Она обернулась и увидела, как Микаса указывает на спину Пик, где сидели танкисты, продолжая обстреливать Зика. — Нужно не дать убить Зика! — крикнула Микаса. — Танкисты на спине Перевозчика! Если они его убьют... Она не договорила. Но Рейна поняла. Она перевела взгляд туда, где Эрен, отшвырнув Райнера, начал двигаться к Стене. К Зику. К той встрече, которая должна была активировать Гул Земли — тот самый ужас, о котором рассказывал Зик, ту самую силу, которая должна была уничтожить всех, кто стоит на пути элдийцев. — Рейна! — снова крикнула Микаса. Рейна рванула за ней. Она летела, не понимая, что происходит вокруг, не видя ничего, кроме Зика на Стене, кроме Эрена, приближающегося к нему, кроме той страшной развязки, которая вот-вот должна была наступить. Пули свистели мимо, осколки царапали лицо, но она не замечала ничего. И тут Зик пал. Огромное тело Звероподобного, израненное, окровавленное, опрокинулось и полетело вниз, в город, в пропасть, в смерть. Он падал медленно, как во сне, и его шерсть, темная, почти черная, развевалась на ветру, как траурное знамя. Рейна замерла. В полёте. В этом бесконечном, ледяном полёте. И в это мгновение на неё обрушился марлийский солдат. Они упали на крышу — на старую черепичную крышу, которая не выдержала их тяжести и проломилась, но они успели перекатиться, откатиться к краю и оказались на более крепком участке. Солдат был тяжелее, сильнее, он прижал её своим телом к шершавой, нагретой за утро черепице, и его руки, грубые, сильные, сжимали её горло, перекрывая дыхание, перекрывая жизнь, перекрывая всё. Рейна задыхалась. В глазах темнело, в ушах шумело, и этот шум был громче криков, громче выстрелов, громче того, что происходило внизу. Она хватала ртом воздух, но воздуха не было, только руки солдата, только его тяжесть, только его ненависть, которая душила её, давила, уничтожала. Она нащупала кинжал на поясе. Короткий, острый, тот самый, что подарил Леви на годовщину свадьбы. Пальцы не слушались, скользили по рукояти, но она сжала его, сжала из последних сил и вонзила в бок солдата. Он вскрикнул. Крик был коротким, хриплым, и он отпустил её горло, схватился за рану, и его тело, огромное, тяжёлое, обмякло, навалилось на неё всей своей тяжестью. Кровь хлынула на неё. Горячая, липкая, она заливала лицо, руки, грудь, затекала в рот, в глаза, в волосы, и её было так много, что Рейна захлебывалась в ней, задыхалась, тонула. Запах железа — густой, сладковатый, тошнотворный — въедался в ноздри, в кожу, в память, и она чувствовала, как эта кровь смешивается с её потом, с её слезами, с её жизнью. Она оттолкнула его. С трудом, из последних сил, но оттолкнула. Тело солдата перекатилось через край крыши и исчезло внизу, оставив после себя только красный, влажный след на черепице. Рейна осталась лежать на спине, глядя в небо, в это чужое, равнодушное небо, которое ничего не видело, ничего не слышало, ничего не знало о ней, о её боли, о её смерти. Кровь стекала по лицу, застилала глаза, и она не видела ничего, только что-то красное, бесконечное, как эта война, как эта боль, как эта жизнь. Когда она наконец перевернулась, встала на четвереньки, поднялась, мир вокруг неё покачнулся, поплыл, потерял очертания, и ей пришлось схватиться за трубу, чтобы не упасть. И тут она поняла, как близко оказалась к подножию Стены. Внешняя стена Марии возвышалась перед ней, серая, огромная, вечная, и её каменная гладь уходила в самое небо, теряясь где-то в облаках, в дыму, в бесконечности. Рейна смотрела на неё снизу вверх, и ей казалось, что она никогда не сможет подняться так высоко, что эти камни давят на неё всей своей тяжестью, прижимают к земле, не дают взлететь. Зик не умер. Он лежал у подножия Стены. Его тело, хрупкое и уязвимое, отступало от туши Звероподобного, которая постепенно превращалась в груду костей. Он с трудом открыл рот. Он хотел закричать. Хотел превратить элдийцев в обыкновенных титанов. В голове Рейны, в этой пустой, выжженной голове, пронеслись картинки. Деревня Рагако. Звероподобный титан на Стене. Его крик — пронзительный, ультразвуковой, нечеловеческий. Женщины, мужчины и дети, чьи тела пропитала его спинномозговая жидкость, не подозревали, что это их последний день в человеческом облике. Их крики. Их превращение. Их новые тела — огромные, безликие, бессмысленные. И тишина, которая наступила после. Он хочет сделать это снова. Здесь. Сейчас. Перед Зиком появились двое. Мальчики. Маленькие, испуганные, они выбежали из-за развалин и замерли, глядя на то, что когда-то было человеком. Один — Фалько, тот самый мальчик, что был с Габи на корабле, чьё лицо Рейна запомнила по Либерио, по его испуганным глазам, по его отчаянному крику. Другой — тот, кого она не знала, светловолосый, с бледным лицом и трясущимися губами. — Не надо! — закричал мальчик, протягивая руки к Зику, словно мог остановить его, словно мог оттолкнуть эту смерть, которая уже стояла за его спиной. — Не кричи, пожалуйста! Фалько... Фалько превратится! Он тоже станет титаном! Рейна видела Габи. Девочка выбежала из-за поворота, из дыма, из огня, и её темные волосы развевались на ветру, и её лицо было белым. Она бежала к Фалько, к Зику, к той смерти, которая уже раскрыла свои объятия. Рейна знала. Знала, что Зик сейчас закричит. Знала, что его крик, этот ультразвуковой, нечеловеческий вопль, разнесётся по городу, и люди начнут превращаться в титанов, и Фалько превратится, и Габи умрёт, раздавленная, разорванная, уничтоженная той самой силой, которую она пыталась остановить. Рейна не думала. Она рванула вниз, и УПМ взвыло, выплёскивая остатки газа, и она летела быстрее ветра, быстрее мысли, быстрее той смерти, которая уже касалась девочки своим ледяным дыханием. Схватила Габи на руки, прижала к себе и оттолкнулась от земли в тот самый момент, когда Зик открыл рот. Крик ударил в спину. Он был нечеловеческим — ультразвуковым, пронзительным, он разрывал барабанные перепонки, проникал в мозг, в самую глубину сознания, и Рейна чувствовала, как её тело сотрясает эта волна, как кровь начинает кипеть в жилах, как мир теряет очертания, тонет, исчезает. Ударная волна швырнула их к стене здания, и Рейна ударилась головой — так сильно, что искры посыпались из глаз, а сознание, это хрупкое, ненадёжное сознание, погасло, как свеча на ветру. Она вылетела из жизни. В темноту. В пустоту. В ничто. По всему городу проходили взрывы. Один за другим, один за другим, и земля содрогалась, и дома рушились, и люди кричали, и титаны — новые, слепые, бессмысленные — поднимались из пыли и огня, чтобы растоптать то, что ещё оставалось от Шиганшины. Рейна пришла в себя на груде обломков. Голова раскалывалась, и перед глазами всё плыло, двоилось, троилось, и она не могла понять, где верх, где низ, где этот мир, а где её собственный, тот, в котором не было боли, не было смерти, не было этой бесконечной, бессмысленной войны. Габи сидела рядом. Её лицо было мокрым от слёз, и она смотрела на Рейну круглыми, испуганными глазами, в которых застыло такое отчаяние, что у неё сжалось сердце. — Зачем? — прошептала девочка, и голос её дрожал, срывался, и слёзы текли по щекам, оставляя мокрые дорожки в пыли. — Зачем вы меня спасла? Я убила вашу подругу. Я стреляла в Сашу. Я... я хотела убить вас всех. Я ненавидела вас. Я... — Ты всего лишь ребёнок, — сказала Рейна, и голос её прозвучал хрипло, чуждо, словно она не говорила уже много дней. Габи сглотнула. По её щеке скатилась ещё одна слеза, и она вытерла её грязным рукавом, размазывая по лицу грязь и кровь. — Я должна остановить этот ад, — прошептала она. — Я должна... Простите меня. И, пока Рейна не успела опомниться, пока не успела схватить её за руку, девочка сорвалась с места и исчезла в дыму, в пыли, в хаосе, где метались тени новорожденных титанов, где падали стены, где горел город, где умирали люди. — Да что ж это такое! — прошипела Рейна, поднимаясь на ноги, и её голос сорвался на крик, на кашель, на тот хрип, который вырывался из груди, раздирая горло. — Стоять! Вернись! Она побежала за ней. Ноги не слушались, подкашивались, и она спотыкалась о камни, о трупы, о те самые конечности, которые валялись повсюду, но она бежала, потому что если она сейчас остановится, если сейчас не догонит, если сейчас не успеет — будет поздно. Она увидела Габи. Девочка стояла между домов. Она держала в руках винтовку. Чью-то брошенную, подобранную в пылу боя, ещё тёплую от стрельбы. Она стояла между этих домов, и её силуэт, маленький, хрупкий, отчаянный, вырисовывался на фоне красного неба, и она целилась. В Эрена. Эрен мчался к Зику. В человеческом облике, уязвимый, с длинными чёрными волосами, развевающимися на ветру, он бежал, чтобы коснуться Зика, чтобы активировать Гул, чтобы уничтожить этот мир и создать новый. Рейна бежала, но не успевала. Она видела, как палец Габи ложится на спусковой крючок. Видела, как её глаза — эти детские, испуганные, полные ненависти и отчаяния глаза — сужаются, прицеливаясь. Видела, как Эрен бежит, не видя ничего, не слыша ничего, не замечая той смерти, которая уже летела к нему. Выстрел. Голова Эрена отделилась от тела. Она летела в воздухе — медленно, как во сне. Его волосы, длинные, чёрные, развевались на ветру, а глаза горели синим пламенем. Она приземлилась прямо в вытянутую руку Зика. Зик ждал. Он всегда ждал. С самого начала, с самого первого дня, с того момента, как пришёл на этот остров, он ждал этого мгновения. Его рука, человеческая, слабая, протянулась и поймала голову брата, прижала к себе, и на его лице — этом бледном, измождённом лице — появилась улыбка. Взрыв. Он был не громким — нет, он был тихим, почти неслышным, но Рейна почувствовала его всем телом, каждой клеточкой, каждой частицей своего существа. Это был взрыв, который перевернул мир, который сломал всё, что было, и начал всё заново. Стены начали рушиться. Рейна схватила Габи. Она не помнила, как оказалась рядом, как это произошло, как оттолкнулась от земли. Она неслась с девочкой на руках, стремясь как можно дальше — на крышу, за её край, подальше от этого света, грохота, конца. Камни летели следом, поднимая пыль и огонь. Рейна не знала, успеет ли, долетит ли, выживут ли они. Небо озарялось красным. Из Стены Марии выходили колоссы. Огромные, бесконечные, они шли, и земля дрожала под их ногами, люди кричали, и никто не мог их остановить. Их было миллионы. Десятки миллионов. Они шли, и конца не было этому шествию, и края не было этой бесконечности. Рейна чувствовала, как по щеке течёт слеза. Она смотрела на Эрена. Он превратился в груду костей — гигантский скелет, который поднимался из земли, разрушенных Стен и самого сердца этого мира. Его голова, та, что летела в воздухе и приземлилась в руку Зика, теперь торчала из его шеи. Вся эта конструкция была больше и огромнее всего, что она видела. — Вот чего ты хотел, Эрен, — прошептала она, и голос её был тих, пуст, безжизнен. Скелет зашевелился. Колоссы пошли. Рейна смотрела на них и понимала, что их миллионы, десятки миллионов, и что Эрен не их союзник, что он никогда им не был, что они были для него просто инструментом, просто пешками, просто расходным материалом в его игре, в его бесконечной, бессмысленной игре, которая должна была закончиться здесь, сейчас, в этом городе, который она когда-то называла домом. А потом она провалилась. В темноту. В пустоту. В ничто. И там, в этой пустоте, не было ничего. Ни криков, ни боли, ни смерти. Только её собственное сердце, которое билось где-то далеко, в другом мире, в другой жизни, в той, которую она потеряла, когда всё это началось.