Крылья свободы

Рейна открыла глаза и не сразу поняла, где оказалась. Мир вокруг неё был белым — не больничным, а первозданным, без начала, конца, края и времени. Белый песок под руками, небо над головой и далёкий горизонт, уходящий в бесконечность, растворялись, оставляя ощущение пустоты. Песок был везде. Мелкий, сухой, сыпучий, он покрывал всё, куда ни падал взгляд, уходил за горизонт бескрайними дюнами, и в этом безмолвном море не было ни звука, ни ветра, ни жизни, только этот песок, только этот свет, только эти люди. Они были везде — стояли, сидели, лежали на песке, и их тела, их лица, их тени тянулись вдаль, теряясь в бесконечности, и не было им числа, и не было им конца. Элдийцы. Рейна узнавала их по форме, по лицам, по тем смутным очертаниям, которые возникали в памяти, когда она смотрела на кого-то из них. Здесь были солдаты, которых она знала, и те, кого видела лишь мельком, и те, чьи лица казались ей странно знакомыми, хотя она не могла вспомнить, где и когда встречала их. Все они были здесь — в этом безвременье, в этой пустоте, в этом месте, которое она почему-то знала, хотя никогда не была здесь прежде. Пути. Рейна поняла это не разумом — она почувствовала это всем телом, каждой клеточкой, каждой частицей своего существа. Она была в путях, в том странном, нечеловеческом пространстве, где соединялись все элдийцы, где переплетались их судьбы, их мысли, их жизни. Она была там, где всё начиналось и где всё должно было закончиться. Вдалеке, там, где песок встречался с небом, стоял столб света. Он был огромным — таким огромным, что, казалось, уходил в самое сердце этого мира, в самую его основу, в ту точку, где время смыкалось в кольцо и где прошлое встречалось с будущим. От его вершины, от этого белого, ослепительного пика, расходились ответвления — тонкие, как паутина, и тяжёлые, как канаты, они тянулись к земле, к небу, к этим людям, к ней самой, и в каждом из них пульсировала какая-то неведомая, древняя сила. А потом в её голове зазвучал голос. Эрен. Она узнала его сразу — этот низкий, ровный голос, в котором не было ни торжества, ни гнева, ни той странной пустоты, что преследовала его последние годы. Он был спокойным, как этот песок, как этот свет, как эта бесконечность, и от этого спокойствия становилось страшно. — Я обращаюсь ко всем потомкам Имир. Меня зовут Эрен Йегер. С помощью силы титана-Прародителя я могу говорить со всеми людьми из народа Имир. Со всех Стен было снято отвердение, и покоившиеся в них титаны начали свою поступь, — говорил он, и его голос доносился отовсюду и ниоткуда одновременно, проникая в самую глубину сознания, в самую душу. — Моя цель — защитить жителей острова Парадиз, на котором я родился и вырос. Но у мира иная цель: он стремится истребить всех до единого. И дело не ограничится только островом. Конца этому не будет, пока не погибнут все люди из народа Имир. Я выступаю против этого! Титаны из Стен продолжат топтать земли за пределами острова... пока те, кто живут там, не станут пылью под их ногами. Рейна глубоко вдохнула, и этот вдох был таким же бесконечным, как этот мир, таким же пустым, таким же бессмысленным. Она чувствовала, как песок сыплется сквозь пальцы, как свет обжигает глаза, как этот голос, этот страшный, спокойный голос, проникает в неё, заполняет её, становится её частью. Её самые страшные подозрения, её самые тёмные мысли, её ночные кошмары — всё это было правдой. Эрен планировал уничтожить всех их врагов. Всех, кто жил за пределами их острова. Всех, кого они боялись, кого ненавидели, кого пытались понять. Всех. Без разбора. Без жалости. Без надежды на спасение. Она судорожно обернулась, вглядываясь в лица, в тени, в эти бесконечные ряды элдийцев, и её взгляд метался от одного к другому, не находя того, что искала, пока не упал на Хисторию. Королева сидела на песке, её светлые волосы развевались на несуществующем ветру, и в этом безветренном, безмолвном мире они двигались, как живые, как будто принадлежали не этому пространству, а чему-то другому, чему-то настоящему, чему-то живому. Её глаза — большие, синие, такие же, как в тот день, когда она села на трон, такие же, как в тот день, когда она согласилась стать королевой, — смотрели прямо на неё. Её губы шевельнулись. — Приедь ко мне, — прошептала она, и эти слова, такие простые, такие понятные, такие человеческие, прозвучали в этой пустоте, как удар сердца, как первый крик новорождённого, как последний вздох умирающего. А потом Рейну опять засосало. Мир вокруг неё свернулся, скрутился, исчез, и она провалилась в темноту, в пустоту, в ничто. Она пришла в себя на той же крыше, в Шиганшине. Небо было багровым. Не того нежного багрянца, что бывает на закате, когда солнце уходит за горизонт и оставляет после себя прощальный поцелуй, а тяжёлым, кровавым, пропитанным дымом и гарью, тем, что бывает только после великих пожаров, после великих разрушений, после великих смертей. Оно нависало над городом, как саван, как предвестие конца, как последний аккорд этой бесконечной, бессмысленной симфонии боли. Вокруг сновали титаны. Обыкновенные титаны. Чистые. Бессмысленные. Голодные. Они бродили по улицам, размахивая длинными руками, и их лица — безликие, пустые — были обращены к небу, к дыму, к этому багровому зареву, которое уже не могло согреть, не могло осветить, не могло дать надежду. Рейна смотрела на одного из них и чувствовала, как мир уходит из-под ног. Это был Найл Док. Его лицо, его осанка — всё в этом титане было Найлом. Только огромным, безликим, страшным. Он брёл по улице, не видя ничего, не слыша ничего, и его рот, безгубый, беззубый, открывался и закрывался в вечном, бессмысленном голоде, который никогда не мог быть утолён. Рейна смотрела на него и не могла отвести взгляд. Она видела, как он поднимает руку, как тянется к какой-то тени, как хватает её, как разрывает, как жуёт. И не чувствовала ничего. Только пустоту. Только ту самую пустоту, которая была с ней всегда. Её товарищи. Люди, с которыми она служила. Люди, с которыми она пила чай в палатках, спорила на советах. Все они стали титанами из-за крика Зика. Из-за того, что он превратил их в чудовищ, в тех самых чудовищ, с которыми они сражались всю свою жизнь, которых ненавидели, которых боялись, которых поклялись уничтожить. Рейне хотелось реветь. Она чувствовала, как где-то в груди, где-то в самом сердце, поднимается этот крик, этот вой, эта боль, которая не помещается в теле, не выходит наружу, не находит выхода. Ей хотелось рвать на себе волосы, биться головой о камни, кричать, кричать, кричать, пока не сорвётся голос, пока не кончится воздух, пока не наступит та самая пустота, в которой ничего не чувствуешь. Но она продолжала стоять. Стоять и смотреть на то, во что превратился их мир. На этих титанов, которые когда-то были её друзьями. На этот город, который когда-то был её домом. На это небо, которое когда-то было голубым. Стоять и чувствовать, как внутри неё что-то умирает. Стоять и знать, что ничего уже не будет как прежде. Чья-то рука дёрнула её за рукав. Рейна опустила взгляд. Габи. Девочка смотрела на неё снизу вверх, и её глаза — большие, карие, полные слёз — были такими же испуганными, такими же потерянными, какими были глаза Рейны много лет назад, когда она сидела на руинах своего дома и держала в руках тело Виты. Она стояла на коленях, и её лицо было мокрым от слёз, и её руки дрожали, и она вся дрожала, как осиновый лист на ветру. — Мне надо найти Райнера, — сказала Габи, и голос её дрожал, срывался, и слёзы текли по щекам, оставляя мокрые дорожки на пыльной коже. — Он... он может быть мёртв после схватки с Атакующим. Я должна... Я должна найти его. — По городу передвигаться опасно, — ответила Рейна, и её голос прозвучал глухо, чуждо, словно она не говорила уже много дней. — Титаны. Они сожрут тебя. — Пожалуйста, — Габи сжала её руку, и её пальцы, маленькие, тёплые, живые, впились в кожу, оставляя красные следы. — Отпустите меня. Я должна. Это мой долг. Рейна смотрела на неё. На эту девочку, которая убила Сашу. На эту девочку, которую она спасла от крика Зика. На эту девочку, которая теперь хотела найти того, кто когда-то разрушил её дом, кто убил её семью, кто отнял у неё всё. — Береги себя, — сказала она. Габи кивнула, и её глаза на мгновение стали взрослыми, слишком взрослыми для её возраста, и в них мелькнуло что-то, что Рейна видела много раз в зеркале. Она растворилась в развалинах. Рейна смотрела ей вслед, пока её каштановые волосы не исчезли в дыму, пыли и багровом свете. А потом она пошла искать своих. Армина. Микасу. Жана. Конни. Тех, кто остался. Тех, кто был с ней с самого начала. Тех, кто стал её семьёй, когда настоящей семьи не стало. Она должна была найти их. Должна была убедиться, что они живы. Должна была знать, что не одна в этом аду.

***

Она нашла их на крыше, в той самой части города, где ещё уцелели дома, где можно было перевести дыхание, собраться с мыслями, попытаться понять, что происходит. Это была старая постройка, сохранившаяся ещё с тех времён, когда Шиганшина была живым городом, когда по её улицам бегали дети, когда в окнах горел свет, когда жизнь здесь била ключом. Теперь крыша была покрыта слоем пепла и пыли, местами проломлена, и сквозь дыры виднелась темнота пустых комнат, в которых когда-то жили люди, мечтали, любили, надеялись. Они сидели тесной группой, прижавшись друг к другу, словно боялись, что если кто-то отодвинется, то их разлучат, унесут, уничтожат. Микаса — с клинками на поясе, но без того привычного напряжения в теле, которое всегда было с ней в бою. Армин сидел сгорбившись, его глаза скрывали тёмные круги, которые за последние часы стали ещё глубже. Жан — с перекошенным лицом, сжимающий и разжимающий кулаки. Конни — застывший, как каменное изваяние, с пустыми глазами, устремлёнными куда-то вдаль, в это багровое, кровавое небо. На коленях у Жана лежал Фалько. Мальчик был без сознания, но его лицо, ещё недавно искажённое титаньими чертами, снова стало человеческим. Рейна смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается холодная, липкая волна понимания. Он съел носителя Челюстей. Значит, он сам стал новыми Челюстями. Этот мальчик, который ещё недавно был просто ребёнком, испуганным, потерянным, теперь нёс в себе силу титана, ту самую силу, которая когда-то привела их всех к этой точке, к этому концу, к этой бесконечной, бессмысленной войне. Как только она появилась, Жан поднял голову. Его лицо было бледным, измождённым, и в глазах — обычно таких живых, таких насмешливых — сейчас застыла такая пустота, что Рейна на мгновение не узнала его. — Это конец, — сказал он, и голос его был глухим, чужим. — Я не думал... Я не думал, что Эрен собирается уничтожить всех людей за пределами Стен. Всех. Женщин. Детей. Стариков. Тех, кто никогда не держал оружия. Всех. Рейна видела, как ошарашены ребята. Они сидели, прижавшись друг к другу, и их лица, ещё недавно такие молодые, такие живые, сейчас были серыми, как пепел, который покрывал этот город. Они смотрели на неё, и в их глазах был тот самый ужас, который она чувствовала в себе — ужас перед тем, что сделал тот, кого они считали своим другом. Армин поднял голову. Его глаза, такие сильные, такие умные, такие полные надежды и веры, сейчас были пусты. — Такого геноцида мир не видел, — сказал он, и голос его был тихим, почти беззвучным. — Никогда. И не увидит больше. Это... это то, что останется в памяти человечества навсегда. Если человечество вообще выживет после этого. Рейна встала за его спиной. Положила руку ему на плечо — твёрдо, уверенно, как делала много раз прежде, когда нужно было поддержать, направить, дать сил. — Тогда нам надо остановить Эрена, — сказала она. Они повернулись к ней. Все. Микаса, Армин, Жан, Конни. В их глазах был страх. Не тот страх, который они чувствовали перед титанами, не тот, который был в их первую вылазку за Стены, не тот, который заставлял сердце биться быстрее, а руки — сжимать клинки. Это был другой страх — глубокий, древний, тот, который появляется, когда понимаешь, что тот, кого ты любил, тот, за кого ты готов был умереть, превратился в чудовище, и единственный способ спасти мир — убить его. И все они думали об одном и том же: «Как? Как мы можем остановить того, кто стал сильнее всех нас? Как мы можем убить того, кто был нам братом?» — Эрен решил пожертвовать человечеством за Стенами ради нашей защиты, — сказал Жан, и в его голосе прозвучала та самая горечь, которую Рейна чувствовала в себе. — Если кто и выиграет от этого геноцида, так это мы. Мы будем в безопасности. Наш остров будет в безопасности. Рейна кивнула. Её взгляд скользил по городу, полному титанов. Среди них были те, кто ещё вчера был её друзьями, врагами или наставниками. Пиксис, учивший её стратегии. Найл, любивший подшучивать над ней. Все они теперь стали титанами. — Сейчас у нас задача поважнее, — сказала она, и голос её прозвучал сухо, почти безжизненно. — Убить титанов. Они уже сожрали всех марлийцев. Тех, кто остался в городе. Потом будем думать об Эрене. Ребята кивнули. Все. В её голосе, в этом сухом, отстранённом голосе, была та самая сила, которая заставляла их идти за ней всегда. И они пошли. — А что мы будем делать с мальчиком? — спросила Микаса, кивая на Фалько, который лежал на коленях у Жана, не двигаясь. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и только слабое дыхание выдавало, что он ещё жив. — Его надо скормить кому-то, — сказал Жан, и в его голосе прозвучала та самая жестокая практичность, которую Рейна так хорошо знала. — Чтобы спасти хоть одного нашего товарища. — Я скормлю его своей маме, — перебил Конни, и его голос, ледяной, чужой, заставил всех замереть. Рейна взглянула на него. Конни сидел прямо, его глаза были пусты. Он был готов. Готов выполнить свой долг. Готов вернуть ту, кого потерял. Готов убить ребенка, чтобы спасти мать. — Конни... — начал Армин. — Этот мальчик — марлийский воин. Для Райнера и остальных он как брат. Но Конни не слушал. — Если я скормлю его маме, она снова станет человеком. Она вернётся. Она будет жить. — Он не воин, — тихо сказала Микаса. — Он ребёнок. Он такой же, как мы были, когда всё началось. Он просто хотел защитить тех, кого любит. — Он хотел убить нас, — огрызнулся Конни, и в его голосе впервые прозвучала боль. — Он хотел уничтожить наш дом. Нашу семью. Нашу жизнь. — Давайте спрячем его в безопасном месте, — сказала Микаса, и её голос был спокойным, ровным, как всегда в самые страшные моменты. — А потом решим, что с ним делать. Когда всё закончится. Когда мы поймём, что происходит. Конни смотрел на неё. Долго. Так долго, что Рейна уже хотела вмешаться. Но он опустил голову и кивнул. И в этом кивке было столько боли, столько отчаяния, столько той самой пустоты, что Рейна почувствовала, как сердце сжимается. Рейна улыбнулась им. Этой своей редкой, тёплой улыбкой, которая появлялась на её лице только тогда, когда она смотрела на своих детей. Она видела, как они выросли. Как из испуганных новобранцев превратились в солдат, в тех, кто может смотреть в лицо смерти и не отводить взгляда. Она гордилась ими. И боялась за них. — Разведкорпусу опять надо сразиться с титанами, — сказала она, и в её голосе прозвучала та самая сила, которая вела их всегда. — В последний раз. И они сорвались в город. Она резала титанов, и каждый удар отдавался в сердце. Она знала их. Знала этих людей. Их лица, их имена, их истории. Те, кто был с ней с самого начала. Те, кто учил её, вёл за собой, верил в неё. Они были титанами, и она убивала их. Потому что другого выхода не было. Потому что если она остановится, если замешкается, если позволит себе почувствовать, то они сожрут её, сожрут её детей, сожрут всё, что ей дорого. Потому что это война. И на войне умирают. Рейна сражалась плечом к плечу с детьми, которых сама тренировала. Микаса летела рядом, её клинки пели свою смертоносную песню, и титаны падали один за другим, не успевая даже понять, что убивает их. Армин, Жан, Конни — они были везде, они были смертью, они были теми, кого она воспитала, и она видела в них себя, молодую, отчаянную, готовую на всё ради тех, кого любила. Горел город. Кричали люди. Умирали титаны. А они сражались. Как всегда. Как всю свою жизнь. Как должны были. — Надо заманить титанов на крышу крепости! — крик Жана прорвался сквозь грохот битвы, сквозь треск ломающихся камней и вой ветра, сквозь тот бесконечный, всепоглощающий шум, который стал единственным звуком этого мира. — Там мы убьём их громовыми копьями! Сверху! Всех сразу! Рейна поднималась на УПМ, и газ с шипением вырывался из баллонов, толкая её вверх, к этой крыше, к этой крепости, к этому последнему рубежу. Она летела, и ветер свистел в ушах, и пыль застилала глаза, и она думала о том, как спинномозговая жидкость Зика попала в этих людей. «Как он сделал это? Когда? Где?» Она представляла себе, как они пили заражённую воду, не зная, что это их последний человеческий глоток. Как их тела корчились в судорогах, как их лица искажались, как они превращались в этих чудовищ, в этих бессмысленных, голодных тварей, которые теперь лезли на крышу, раздирая камни своими длинными, безобразными руками. Она смотрела вниз, на бурлящую толпу титанов, на их десятки, сотни протянутых рук. Её взгляд метался от одного лица к другому, не находя нужного, пока не остановился на Пиксисе. Воздух перестал поступать в её лёгкие. Она видела его — этого старого воина, который вёл их через Стены, через войны, через смерти. Его лицо, когда-то такое живое, такое мудрое, такое насмешливое, сейчас было искажено, чуждо, страшно. Его рот, когда-то произносивший речи, которые заставляли солдат идти в бой, сейчас был открыт в вечном, бессмысленном голоде. Его глаза, когда-то видевшие столько, что хватило бы на десять жизней, сейчас были пусты. Она сжала зубы. Так сильно, что челюсти заныли, а зубы заскрипели. Она чувствовала, как внутри неё что-то рвётся, ломается, умирает, но она не могла позволить себе остановиться. Не сейчас. Не здесь. Разведчики летели сверху вниз, стреляя в титанов громовыми копьями. Они были быстры, как молнии, смертоносны, как сама смерть, и каждый их удар отзывался в городе новым взрывом, новым разрушением, новой смертью. Рейна летела вместе с ними, и её рука, привычно лёгкая, сжимала копьё, и она знала, что должна сделать. Она запустила копьё в Пиксиса. И слеза — скупая, горькая, солёная — скатилась по её щеке. Она не заметила, как она появилась, не почувствовала, как она родилась. Она просто была — эта одна-единственная слеза, которая упала с её лица и растворилась в пыли, в дыму, в этом багровом, кровавом свете. — Спасибо за всё, Дот, — прошептала она. Копьё вонзилось в шею титана, и Рейна видела, как Пиксис вздрогнул, как его тело, огромное, безобразное, на мгновение замерло, а потом взорвалось. Осколки плоти, крови, костей разлетелись в стороны, и на мгновение Рейне показалось, что она видит его лицо — старое, морщинистое, с вечной трубкой в зубах. А потом его не стало. Только дым. Только пыль. Только пустота. Рейна приложила кулак к сердцу. Один удар. Два. Три. Она чувствовала, как бьётся её сердце под ладонью — тяжело, глухо, отчаянно. Она прощалась. С ним. С ними. Со всем, что было. А потом полетела к следующему титану, снова отбрасывая человечность. Как делала сотни раз до этого. Как научилась делать ещё тогда, в Шиганшине, когда держала на руках тело Виты. Она уничтожала. И не знала, когда это кончится. Разведчикам удалось зачистить город от чистых титанов. Последний из них рухнул под градом громовых копий, и наступила тишина. Не та тишина, что бывает после дождя, когда воздух становится чистым и прозрачным, а та, что бывает после катастрофы, когда всё, что могло умереть, умерло, и осталась только пустота. Рейна стояла на крыше крепости и смотрела на колоссов, которые шли за Эреном. Они уходили вдаль, в эту бесконечную, кровавую даль, и их ноги топтали землю, и их тела закрывали небо, и не было конца этому шествию, и не было края этой бесконечности. Миллионы. Десятки миллионов. Они шли, и земля дрожала под их ногами, и города рушились перед ними, и люди кричали, и никто не мог их остановить. Она вспомнила лицо Хистории в путях. Её губы, шепчущие: «Приедь ко мне». Её глаза, полные той странной, печальной мудрости, которая появляется у людей, знающих слишком много. Она поняла. Вот оно. «Когда всё начнётся». Вот этот момент. Вот эта секунда. Вот эта вечность, в которой они все застряли. Она подошла к Жану. Он стоял, опершись на парапет, и смотрел в ту же сторону, что и она, на этих колоссов, на этот конец, на эту бесконечность. — Мне надо ехать, — сказала Рейна. Жан обернулся. В его глазах, ещё недавно таких живых, таких насмешливых, сейчас была только тревога. — Куда? — спросил он. — К Кристе. Жан сглотнул. Он не понимал, что всё это значит, но он знал этот взгляд — взгляд человека, который уже принял решение, который знает, что должен сделать, и не спрашивает разрешения, а просто говорит. И это пугало его больше, чем титаны, больше, чем колоссы, больше, чем Эрен. — Ждите меня в лесу гигантских деревьев, — сказала Рейна. — Завтра вечером. Она нашла какого-то коня. Он стоял у разбитой конюшни, дрожа всем телом, и его глаза были черными от ужаса. Рейна подошла к нему, погладила по морде, что-то прошептала, и он замер. Она вскочила в седло. Сириус, наверное, был мертв. Как и многие. Как и все. Она не думала об этом. Не могла думать. Не сейчас. Она отправилась к Сине. Туда, где ее зачем-то ждала Хистория. Туда, где, возможно, были ответы. Туда, где, возможно, был конец.

***

Рейна интуитивно поняла, что Хистория находится на своей ферме. Туда отправился её отряд. Там она должна была родить ребёнка. Возможно, её ждали не только роды, но и нечто большее. Что-то, что должно произойти именно здесь и сейчас. В этом конце пути, к которому они так долго шли. Она доехала до фермы за пару часов. По пути она видела, что все Стены пали. Сначала Мария, потом Роза, потом Сина — они лежали в руинах, их камни, когда-то такие величественные, такие неприступные, теперь были разбросаны по полям, по лесам, по дорогам, и в этих руинах не было ничего, кроме пустоты. Последние колоссы удалялись в сторону Марли. Их огромные тела таяли вдалеке, и земля дрожала под их ногами, и небо было красным, и этот красный цвет казался ей кровью, которая лилась уже так долго, что, казалось, никогда не кончится. Ферма возвышалась на холме. Белый особняк с красной крышей окружали поля, когда-то золотистые, а теперь серые от пепла и пыли. На веранде в старом кресле-качалке сидела Хистория. Её светлые волосы, заплетённые в косу, лежали на плече, а взгляд устремлялся вдаль, туда, где скрывались колоссы, где горел мир, где всё заканчивалось. Вокруг дома стояла охрана Рейны. Эд, Джейн, Клара, Эмма, Миша, Ник. Живые. Целые. Она посмотрела на них, и сердце её сжалось от любви, от боли, от той странной радости, которая бывает только тогда, когда видишь тех, кого боишься потерять. Увидев своего капитана, они бросились к ней. Эд бежал быстрее всех, его светлые волосы развевались на ветру, и лицо его было мокрым от слёз. Джейн бежала рядом, и её добрые глаза сияли. Клара, при всей своей внешней надменности, тоже плакала, и слёзы текли по её щекам, оставляя мокрые дорожки. Эмма, маленькая, незаметная, прижалась к ней, и Рейна чувствовала, как она дрожит. Миша смотрел на неё с такой преданностью, что у неё сжималось сердце. Ник пытался шутить, но голос его дрожал. — Я скучала, — сказала она, и её голос, обычно такой твёрдый, такой уверенный, дрогнул. — Почему вы приехали? — спросил Эд. — Что случилось? Мы думали... — Её Величество пожелало меня видеть, — ответила Рейна, и в её голосе не было ничего, кроме той странной, тихой печали, которая появляется у людей, знающих, что это, возможно, последняя встреча. Она прошла к Хистории под взгляды своего отряда. Королева сидела в кресле-качалке, её руки лежали на округлившемся животе, и она смотрела на Рейну с той странной, печальной улыбкой, которая появляется на лицах людей, знающих слишком много, видевших слишком много, потерявших слишком много. Кресло тихо поскрипывало, и этот скрип был единственным звуком, который нарушал тишину этого места. — Я ждала тебя, — сказала Хистория. Её голос был тихим, слабым, и в нём не было той силы, которая была раньше. — Зачем я здесь? — спросила Рейна. Хистория замерла. Её большие синие глаза смотрели на Рейну с такой болью, что у той сжалось сердце. — Я больше всего боялась, что Эрен всё-таки сделает это, — сказала она. Рейна округлила глаза. — Неужели ты знала? — прошептала она. — Всё это время? Ты знала, что он собирается сделать? Хистория кивнула. Один раз. Медленно. Словно этот кивок стоил ей невероятных усилий. — Почему? — голос Рейны сорвался. — Почему ты ничего не сказала нам? Почему ты молчала? Мы могли бы... мы могли бы остановить его. Мы могли бы... — Я надеялась, что он не совершит этого, — перебила Хистория, и в её голосе прозвучала та самая мольба, которую Рейна слышала в путях. — Надеялась до последнего. А вообще... Его уже нельзя было остановить. Ты же видела. Ты же знаешь. Когда он принимает решение... — Как давно? — спросила Рейна, и её голос был тихим, страшным. — Как давно ты знала? Хистория подняла на неё глаза. — Год, — ответила она. — До вашего первого отправления в Марли. Сердце Рейны упало. Она чувствовала, как оно падает, как проваливается куда-то вниз, в ту самую пустоту, которая была с ней всегда. Год. Целый год. Эрен придумал это так давно. Вот почему он изменился. Вот почему он сбежал. Вот почему смотрел на неё этими пустыми глазами. Вот почему не было никакой надежды. Перед её глазами появился ночной берег. Она стояла в одиночестве, и ветер трепал её волосы, и песок скрипел под ногами, и она плакала. Плакала, потому что так и не вспомнила, что тогда случилось. — Я пыталась его остановить, — сказала Хистория, и её голос был тихим, почти беззвучным. — Говорила с ним. Умоляла. Но он отказался слушать. Он сказал, что это единственный способ. Что другого выхода нет. Что если не он, то никто. Она наклонилась вперёд, и её глаза — больные, усталые, полные слёз — смотрели прямо в душу Рейны. — Я знаю, что Разведкорпус не допустит геноцида, — сказала она. — Я знаю, что вы будете сражаться. Но я прошу тебя... Прошу вас... Не останавливайте его. Рейна отшатнулась. Словно её ударили. Она смотрела на Хисторию, на эту женщину, которую знала столько лет, которая была для неё и королевой, и подругой, и той самой Кристой, которая когда-то мечтала о простой жизни, и не понимала. — Он убивает ни в чём не повинных людей, — прошипела она, и голос её дрожал от ярости, от боли, от отчаяния. — Женщин. Детей. Тех, кто просто хотел жить. Глаза Хистории наполнились слезами. Она не вытирала их, не отводила взгляд. Она смотрела на Рейну, и слёзы текли по её щекам, падали на руки, на живот, на этот нерождённый мир, который она носила в себе. — Я знаю, — прошептала она. — Я знаю. — Если ты позвала меня для этого, — Рейна развернулась, собираясь уйти, — то зря. — Подожди! — Хистория протянула руку. Рейна обернулась. В ладони королевы блестел кулон. Крылья Свободы. Тот самый, что она когда-то подарила Эрену в день свадьбы. Тот самый, который создала для себя девять лет назад. После падения Шиганшины. Когда покинула Разведкорпус. Когда решила, что больше никогда не сможет сражаться. Она взяла его. Металл был тёплым, живым, и она чувствовала, как бьётся в нём какое-то сердце. Какое-то воспоминание. Какая-то жизнь. — Это он передал, — сказала Хистория. — Сказал, что его надо отдать тебе. Он предупреждал об этом ещё тогда, до поездки в Марли. И дал указание отправить письмо, когда вернётся на остров. — Почему он не сделал этого сам? — спросила Рейна, и голос её был глухим, чужим. Хистория пожала плечами. — Эрен защищает нас всех, — сказала она, и её рука легла на живот. — По-своему. Рейна смотрела на её руку, на этот округлившийся живот, на этого ребёнка, который должен был родиться в мире, который Эрен уничтожал, и к ней подкатила тошнота. — Эрен сказал, — продолжала Хистория, и её голос был тихим, почти беззвучным, — что когда я отдам тебе кулон, ты всё поймёшь. И Рейна поняла. Она стояла на веранде, сжимая в руке кулон, и чувствовала, как мир рушится вокруг неё. Эрен дал знак. Знак, что он открещивается от жизни. Что больше не видит сил сражаться. Что то, что он делает, — по сути, суицид. И чтобы остановить его, им придётся его убить. Иного пути нет. Иного выхода не будет. Она посмотрела на Хисторию. На эту женщину, которая знала всё, которая ждала этого момента, которая носила в себе новую жизнь, пока Эрен уничтожал старую. Она хотела сказать что-то — может быть, обвинить, может быть, простить, может быть, просто попрощаться. Но слова не шли. Они застревали в горле, в груди, в той самой пустоте, которая была с ней всегда. — Прощай, — сказала она. — Береги себя. Она развернулась и пошла к своему отряду. Они стояли у крыльца, ждали её, и в их глазах была тревога, которую она так хорошо знала. Она подошла к ним. К Эду, который смотрел на неё с преданностью щенка. К Джейн, которая кусала губы, чтобы не заплакать. К Кларе, которая поправляла ремни УПМ, делая вид, что ей всё равно. К Эмме, которая стояла чуть в стороне, и только её глаза — тёмные, глубокие — выдавали напряжение. К Мише, который прикрывал спину Эммы. К Нику, который пытался улыбаться, но его губы дрожали. — Куда вы теперь? — спросила Клара, и в её голосе прозвучала та самая тревога, которую Рейна слышала в голосах своих товарищей всю свою жизнь. — Защищать ваши жизни, — сказала Рейна, и её голос был твёрдым, как сталь, и мягким, как материнская рука. Она обняла каждого. Крепко. По-настоящему. Так, как обнимают перед расставанием, когда не знаешь, увидишь ли снова. Чувствовала, как они дрожат в её руках, как бьются их сердца, как пахнут их волосы. Она запоминала это. Запоминала их. Навсегда. Потом она подошла к коню, вскочила в седло и надела кулон. Металл тяжело лёг на грудь. Крылья Свободы, которые когда-то были символом надежды, теперь стали символом того, что эту свободу придётся добывать ценой жизни того, кто подарил её им. Она смотрела на чернеющее небо. Завтра она встретится со своими друзьями. Завтра они начнут последнюю битву. Завтра они убьют того, кого любили. Рейна пришпорила коня и ускакала в ночь. В темноту. В неизвестность. В тот самый конец, который они все так долго приближали.