Крылья свободы

Разведчики прибыли в Одиху, в порт Адзумабито, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона, которые, казалось, были сотканы из крови и пепла. Небо над гаванью горело, как огромный пожар, и в этом зареве тени кораблей, причалов и людей становились длинными, тяжёлыми, почти призрачными, словно сам мир прощался с дневным светом, готовясь к последней, решающей ночи. Вода в порту была спокойной, лишь изредка по её гладкой, зеркальной поверхности пробегала лёгкая рябь, отражая закатное пламя, и в этих отражениях, кровавых и золотых, угадывались лица тех, кого уже не было. Воздух пах солью, водорослями и той особенной свежестью, которая бывает перед дальней дорогой, перед бурей, перед концом. Инженеры Адзумабито — маленькие, суетливые фигурки в синих комбинезонах, с засученными рукавами и испачканными маслом лицами — уже сновали вокруг летающего корабля, который стоял на пирсе, как огромная, спящая птица, готовая вот-вот расправить крылья. Его корпус, обтекаемый, серебристый, тускло блестел в лучах заходящего солнца, а пропеллеры, сложенные, как крылья, ждали своего часа, терпеливо и молчаливо. Инженеры проверяли двигатели, заливали топливо, стучали по металлу какими-то инструментами, и их голоса, приглушённые, озабоченные, сливались в один неразборчивый гул, похожий на жужжание пчёл перед грозой. Энни сидела на краю пирса, свесив ноги к воде, и смотрела, как волны бьются о бетонные сваи. Волны были ленивыми, сонными, словно само море устало от этого бесконечного движения — они накатывали медленно, с тихим, убаюкивающим шорохом, и разбивались о камни, разлетаясь тысячами мелких брызг, которые сверкали в закатном свете, как россыпи драгоценностей. Энни смотрела на них невидящим взглядом. Её светлые распущенные волосы падали на плечи, и ветер играл с ними, поднимая отдельные пряди, которые, казалось, тянулись к уходящему солнцу, словно просили его остаться. В её позе было что-то детское, беззащитное — она сидела, обхватив колени руками, и вся её фигура выражала такую глубокую, всепоглощающую усталость, что у Рейны сжалось сердце. Сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Рейна подошла и встала за спиной Энни, не решаясь нарушить тишину, не решаясь приблизиться, не решаясь прикоснуться. Она просто стояла, чувствуя, как ветер треплет её собственные волосы, как закатное солнце греет спину, как внутри неё, где-то глубоко, ворочается что-то, похожее на страх и надежду одновременно, и это что-то не давало ей покоя, заставляло сердце биться быстрее, а мысли — путаться. — Присядешь? — спросила Энни, не оборачиваясь. Её голос был тихим, почти беззвучным, и в нём не было той холодной отстранённости, которая когда-то была её защитой. Он был просто усталым — усталым, как сама жизнь, как эта война, как это бесконечное прощание. Рейна осторожно села рядом. Пирс был холодным, шершавым, и она чувствовала, как бетон впивается в кожу сквозь ткань формы, как холод поднимается от камня, проникая в кости, в самую душу. Волны бились о сваи прямо под ними, и брызги долетали до ног, холодные, как слёзы, которые она так долго сдерживала. — Ты спасла меня, — сказала Энни, и её голос дрогнул. Она всё ещё смотрела на воду, на волны, на горизонт, но не видела ничего — только то, что было у неё внутри. — Ты вытащила меня из того ада. Ты рисковала собой. Ты... ты могла умереть. Рейна закрыла глаза. Улыбнулась — грустно, тепло, с той особенной нежностью, которая появляется у людей, когда они смотрят на тех, кого когда-то любили больше жизни, кого потеряли и снова нашли, кого не могут отпустить, даже когда всё против них. — По-другому бы я не поступила, — сказала она, и голос её был тихим, но твёрдым. — Ты же знаешь. Я никогда не умела бросать своих. Она тяжело вздохнула, собираясь с мыслями, с чувствами, с той болью, которая копилась годами. — Несмотря на всё, что случилось... Несмотря на то, что ты сделала... Несмотря на кровь, на ложь, на предательство... Ты мне дорога. Всегда была. И всегда будешь. Энни покраснела. Этот румянец — лёгкий, едва заметный, похожий на отблеск заката — разлился по её бледным щекам, и она опустила голову ниже, пряча лицо за волосами, пряча стыд, пряча боль, пряча ту надежду, которую она не смела показать. — Ты полетишь с нами? — спросила Рейна. Вопрос прозвучал мягко, без давления, без требования — просто вопрос, на который можно ответить «да» или «нет», и оба ответа будут приняты. Энни прижала колени к груди сильнее и опустила на них голову. Вся её поза выражала такую беспомощность, такую детскую, трогательную беззащитность, что Рейна с трудом удержалась от того, чтобы не обнять её, не прижать к себе, не укачать, как ребёнка, которому снятся кошмары. — Я устала, — прошептала Энни. — Я не хочу снова сражаться. Не хочу убивать. Не хочу терять. Я просто... хочу покоя. Тишины. Чтобы никто не стрелял, никто не кричал, никто не умирал на моих глазах. Рейна кивнула. Она понимала. Она понимала так хорошо, что это понимание жгло изнутри, как огонь, как тот самый огонь, который пожирал её душу все эти годы. — Я понимаю, — сказала она мягко. — Сама была в такой ситуации. Много раз. И каждый раз думала, что больше не смогу. Что сердце разорвётся. Что сил не хватит. Она посмотрела на Энни — мягко, тепло, с той особенной грустью, которая бывает у людей, провожающих своих детей в дальнюю дорогу, не зная, увидят ли они их снова. — Я поддерживаю твоё решение, — сказала она. — И сама надеюсь, что это мой последний бой. Что больше не придётся. Энни подняла голову. Её глаза — серые, большие, влажные, с длинными ресницами, на которых дрожали слёзы — смотрели на Рейну с такой надеждой, что у той сжалось сердце, сжалось до боли, до хруста. — Вы сможете остановить Гул Земли, — сказала Энни, и её голос дрожал, но в нём звучала вера — та самая вера, которую Рейна давно потеряла, но которую так хотела бы вернуть. — И вернуть Эрена. Вы же всегда возвращали его. Всегда. Сердце Рейны упало. Слова застряли в горле, колючие, острые, как осколки кристалла. Она смотрела на Энни, на эту девочку, которая уже столько пережила, которая заслужила право на покой, и не могла произнести их — эти страшные слова о том, что Эрена уже не вернуть, что единственный способ остановить этот ад — убить его, убить того, кого они когда-то любили, за кого готовы были умереть. Она не могла сказать этого Энни. Не сейчас. Не здесь. Не тогда, когда девочка смотрела на неё с такой надеждой, такой верой, такой любовью. Она лишь кивнула. Кивнула, и этот кивок был ложью. Кивнула, и эта ложь жгла ей губы, жгла сердце, жгла душу. Кивнула, потому что не могла отнять у Энни последнюю надежду. А внутри неё всё кричало. Кричало от боли, от отчаяния, от той правды, которую она не могла произнести вслух. Она смотрела на закат, на море, на этот умирающий день, и думала о том, что завтра, возможно, ей придётся убить мальчика, которого она вырастила. И эта мысль была тяжелее любого груза, тяжелее любой войны, тяжелее самой смерти. Энни улыбнулась — слабо, неуверенно, но улыбнулась. И Рейна улыбнулась в ответ, чувствуя, как по щеке течёт одинокая слеза. Ветер стих. Волны бились о сваи всё тише, всё спокойнее. Солнце почти скрылось за горизонтом, оставив после себя только багровую полосу, похожую на старую, затягивающуюся рану. — Спасибо, — прошептала Энни. — За всё. Рейна не ответила. Она просто сидела рядом, глядя на море, и чувствовала, как внутри неё что-то умирает — может быть, последняя надежда, может быть, последняя любовь, может быть, та самая девочка, которая когда-то жила в Шиганшине и верила, что мир можно спасти.

***

Утро пришло внезапно, как вздох облегчения после долгой, тяжёлой ночи. Небо на востоке начало светлеть, разливая по горизонту нежные розовые и золотистые тона, которые постепенно вытесняли предрассветный сумрак. Воздух был свежим, прозрачным, пропитанным запахами моря, водорослей и нагретого за ночь металла. Где-то вдали кричали чайки, и их крики, пронзительные, тоскливые, казались плачем по чему-то утраченному навсегда. Инженеры Адзумабито, не спавшие всю ночь, но выглядевшие бодрыми и сосредоточенными, сообщили, что работа почти закончена. Летающий корабль, серебристая птица с хищным, обтекаемым корпусом, стоял на пирсе, почти готовый к взлёту. Оставалось лишь долить топливо — последние несколько канистр, которые инженеры уже тащили по трапу, перекликаясь короткими, отрывистыми фразами. Пар поднимался от двигателей, ещё тёплых после ночной проверки, и этот пар, белый, призрачный, таял в утреннем воздухе, как уходящие сны. Тем временем корабль Адзумабито — большое грузное судно с высокими мачтами и широкими парусами, которые ещё не были подняты, — готовился к отплытию. Его двигатели тихо урчали, а из трубы валил густой чёрный дым, смешиваясь с утренним туманом. Матросы сновали по палубе, проверяя снасти, отдавая команды, и их голоса, резкие, привыкшие к штормам, разносились над водой. Энни прощалась с Райнером и Пик. Они стояли у самого края пирса втроём, и их фигуры, освещённые первыми лучами солнца, казались высеченными из камня. Райнер обнял Энни первым — крепко, по-отечески, прижимая её к себе так, словно боялся отпустить. Он что-то шептал ей на ухо, и его лицо, обычно такое суровое, было искажено болью. Энни кивала, и её плечи вздрагивали. Пик, низкорослая, с вечно сонными глазами, прижалась к Энни, и на её щеках блестели слёзы — она не скрывала их, не вытирала. Они были воинами. Но они были и семьёй — той странной, сломанной семьёй, которую создала война. Разведчики наблюдали за их прощанием со стороны. Микаса стояла, скрестив руки на груди, и её лицо было каменным, непроницаемым, только глаза — тёмные, глубокие — выдавали напряжение. Армин смотрел на Энни с такой тоской, что Рейна невольно отвела взгляд. Жан и Конни переговаривались вполголоса, и их голоса были тихими, почтительными. Они не хотели мешать. Они понимали, что это прощание — не для чужих глаз. Рейна смотрела, каким тяжёлым взглядом Леви провожает Энни. В его единственном глазу, тёмно-сером, почти чёрном в этом утреннем свете, застыла боль — старая, глубокая, не заживающая. Энни убила его отряд. Его друзей. Петру. Оруо. Эрда. Гюнтера. Их кровь была на её руках. Рейна не могла судить Леви за эту боль. Она сама носила такую же — только другую, только свою, но от этого не менее острую. Она не решалась подойти к Энни. Слова застревали в горле. Слишком многое было между ними. Слишком много крови. Слишком много слёз. Слишком много невысказанного, непрощённого, незабытого. Она просто стояла, сжимая кулаки, и смотрела, как прощаются те, кто когда-то были её врагами. Энни обернулась. Она искала взглядом Рейну — и нашла. Улыбнулась. Той своей редкой, светлой улыбкой, которая появлялась на её лице только тогда, когда она была по-настоящему счастлива. И помахала рукой — коротко, почти застенчиво. Рейна подняла руку в ответ. Её губы дрогнули в улыбке — такой же редкой, такой же светлой, такой же горькой. Энни тоже улыбалась ей. Но в её глазах была грусть — глубокая, бездонная, как это море, в которое уходило утреннее солнце. Она смотрела на Рейну, и в этом взгляде было столько всего, что нельзя было выразить словами. Она отвернулась, чтобы никто не увидел, как на её глазах появляются слёзы. Она сделала шаг к трапу, потом другой. Её плечи были опущены, голова склонена. Она уже почти ступила на сходни, как вдруг замерла. Какая-то мысль — страшная, ледяная, невыносимая — пронзила её сознание. Рейна может не вернуться. Это может быть их последняя встреча. Последний раз, когда она видит её живой. Последний раз, когда она может сказать то, что не сказала. Девушка резко обернулась. Она побежала. Побежала, не разбирая дороги, не видя ничего перед собой, только Рейну, только её лицо, только её глаза. Ветер трепал её светлые волосы, и слёзы текли по щекам, и она не вытирала их — они летели за ней, как брызги морской пены. Она врезалась в Рейну, как в спасательный круг, как в единственное, что имело значение. Её руки обхватили женщину, вцепились в ткань формы, прижались к её груди. Она уткнулась лицом в плечо Рейны и замерла, вся дрожа. Рейна от неожиданности потеряла дар речи. Её руки сами обняли Энни — мягко, бережно, как обнимают самое дорогое, что есть в жизни. Она чувствовала тепло её тела, её дыхание, её слёзы, которые пропитывали ткань формы и жгли кожу. — Вернись, — прошептала Энни, и голос её сорвался. — Пожалуйста, вернись. Рейна уткнулась лицом в её волосы. Они пахли морем, ветром и чем-то ещё — тем особенным, детским запахом, который она помнила так хорошо. — Пообещай мне, — умоляла Энни, и её слова тонули в рыданиях. — Пообещай мне, что выживешь. Я не переживу твою смерть. Не переживу. Ты слышишь? Рейна отстранила её. Взяла за плечи, посмотрела в глаза. Её собственные глаза были мокрыми, но она не позволяла слезам течь — только сжимала челюсти, только сдерживала частое дыхание. — Я не могу такого обещать, — сказала она, и голос её был твёрдым, но в нём слышалась боль, такая глубокая, такая острая, что, казалось, слова резали горло. — Я не могу обещать того, что не в моей власти. Энни смотрела на неё, и слёзы текли по её щекам. — Я люблю тебя, — прошептала Энни. — Я не смогу пережить твою смерть. Не смогу. Рейна прижала её к себе. — Я тоже тебя люблю, — прошептала она, и эти слова, такие простые, такие человеческие, прозвучали как клятва, как прощание, как надежда. — Запомни это. — Энни! — донёсся с корабля голос Киёми. — Пора! Рейна отстранила её. — Иди, — сказала она. — Иди. Энни ещё немного посмотрела на неё — так, как смотрят на заходящее солнце, зная, что увидеть его снова будет нелегко, зная, что, возможно, это последний раз. А потом развернулась и побежала к трапу. Рейна смотрела ей вслед. По её щеке текла одинокая слеза — тихая, горькая, солёная. Она не вытирала её. Леви сжал её руку. Молча. Крепко. И поддержал так, как умел только он — не словами, а теплом, присутствием, той невидимой связью, которая была между ними всегда. Корабль Адзумабито отчалил. Его паруса наполнились ветром, и он медленно, величественно поплыл прочь, к горизонту, к свободе, к миру, который, возможно, никогда не наступит. А Рейна стояла на пирсе, сжимая руку Леви, и смотрела, как он уплывает, унося с собой её надежду, её любовь, её прошлое.

***

Утро разгоралось над портом Одихи медленно, словно нехотя, пробиваясь сквозь тонкую пелену облаков, окрашенных в бледно-розовые и золотистые тона. Воздух был свеж и прозрачен, пахло солью, водорослями и нагретым металлом — запахом, который Рейна запомнила навсегда, как запах последнего утра перед последней битвой. На пирсе царила деловая суета, но в этой суете чувствовалась какая-то торжественная, почти траурная тишина. Все знали, куда они летят. Все знали, что многие из них могут не вернуться. Разведчики готовились к своему последнему бою. Ребята сидели прямо на ящиках, на свернутых тентах, на рюкзаках, брошенных прямо на доски пирса, и ели скудные сухпайки — сухари, галеты, жесткое вяленое мясо, которое приходилось долго жевать, чтобы проглотить. Никто не разговаривал. Каждый думал о своем. Микаса жевала медленно, машинально, и ее синие глаза были устремлены куда-то вдаль, на горизонт, где исчезал корабль Адзумабито. Армин сидел рядом с ней, его паек лежал нетронутым — он просто смотрел на него, как на что-то незнакомое, чужое. Жан и Конни перебрасывались короткими фразами, но их голоса звучали глухо, без обычного оживления. Райнер и Пик держались чуть поодаль, их фигуры на фоне серого утра казались высеченными из камня. Инженеры Адзумабито заканчивали работу над кораблем. Они закручивали последние гайки, проверяли шланги, тестировали двигатели. Их лица, усталые, с темными кругами под глазами, были сосредоточенны и серьезны. Никто из них не отвлекался на посторонние разговоры. Они понимали, что от их работы зависят жизни. Рейна, Леви и Ханджи стояли чуть в стороне, наблюдая за этой картиной. Они были ветеранами этой войны — теми, кто видел ее начало, кто шел от первого выстрела до последнего, кто потерял столько, что счет давно перестал иметь значение. Они положили свою жизнь на защиту человечества — не для славы, не для денег, не для благодарности. Просто потому, что кто-то должен был это сделать. Потому что если не они, то кто? На их лицах лежала печать прожитых лет, усталости и той особой мудрости, которая приходит только через боль. Ханджи, глядя на суету вокруг, вдруг произнесла тихо, задумчиво, словно разговаривая сама с собой: — Как вы думаете, наши павшие товарищи гордились бы нами? Леви нахмурился. Его единственный глаз сверкнул раздражением. — Заканчивай с такими вопросами, — проворчал он. — Некогда рефлексировать. Нам еще лететь. Рейна подошла к Ханджи и положила руку ей на плечо. Она чувствовала, как напряжены мышцы под ее ладонью, как Ханджи сдерживает дрожь. — Они точно бы гордились, — сказала Рейна, и голос ее был мягок. — Мы проделали долгий путь. Слишком долгий. Слишком кровавый. Но теперь люди наконец освободятся от оков. Остался последний шаг. И миссия Разведкорпуса будет выполнена. Ханджи прослезилась. Она смахнула слезу тыльной стороной ладони и улыбнулась — той своей безумной, широкой улыбкой, которая была у нее в молодости, когда она смотрела на титанов не как на врагов, а как на загадку. — Спасибо, Рей, — прошептала она. — Спасибо за всё. Их внимание привлек какой-то шум — крики, топот, металлический лязг. Они повернулись. На пирсе, истекая кровью, полз Флок. Его лицо было белым, как мел, и на губах застыла кровавая пена. Он тащился, оставляя за собой длинный, страшный след, и его глаза — безумные, горящие — смотрели на летающий корабль с такой ненавистью, что у Рейны застыла кровь в жилах. Инженеры бегали вокруг прострелянного корабля, их голоса были испуганными, растерянными. Они трогали дыру в обшивке, охали, спорили, пытались понять, можно ли ее заделать. Рейна побледнела. Ее лицо стало таким же белым, как у Флока. Она поняла все мгновенно. — Он прострелил корабль, — прошептала она, и голос ее сорвался. — Он... Ханджи не стала ждать. Она подбежала к Флоку, упала на колени рядом с ним, не обращая внимания на его кровь, на грязь, на то, что сейчас он враг. — Зачем? — спросила она, и в ее голосе звучало недоумение, боль, гнев. — Зачем ты это сделал? Зачем? Флок смотрел на нее мутными, угасающими глазами. Его губы шевелились, и из них вырывались хриплые, невнятные звуки. Рейна с ужасом смотрела на все происходящее. Ее трясло — не от холода, не от страха, а от отчаяния. От того, что их план рушится в последний момент. От того, что этот безумец, этот фанатик, готов убить всех, лишь бы не дать им остановить Эрена. А потом земля задрожала. Сначала слабо, едва заметно — как будто кто-то огромный, далекий, шагнул по земле. Потом сильнее, резче, неотвратимее. Вода в гавани заходила ходуном, по ее поверхности побежали круги, и маленькие волны начали биться о сваи пирса с новой, пугающей силой. — Гул Земли! — закричал Райнер. — Он здесь! Колоссы! Инженеры засуетились с удвоенной силой. Сварочные аппараты зашипели, искры брызнули в стороны, засверкали на утреннем солнце. Они паяли пробоину, и их лица были искажены напряжением. Каждая секунда была на счету. Рейна шептала, глядя на горизонт, где вот-вот должны были показаться колоссы: — Мы не могли опоздать... Не могли... Мы так долго шли... Она услышала, как Флок зашевелился. Его голос, хриплый, умирающий, прорвался сквозь шум. — Не останавливайте Эрена... — прошептал он, и в его словах слышалась такая убежденность, такая вера, что Рейна на мгновение замерла. — Не лишайте нас надежды... Для мира мы лишь демоны... И только он может спасти нас... Рейну начало потряхивать. Мелкая, противная дрожь сотрясала ее тело, и она не могла ее унять. Она смотрела на Флока — на этого человека, который когда-то был ее союзником, который сражался рядом с ними, который верил в идеалы Разведкорпуса. И который теперь умирал, проклиная их, пытаясь уничтожить их последнюю надежду. Флок умер. Его глаза остекленели, тело обмякло, и последний вздох вырвался из его груди тихим, почти неслышным стоном. Ханджи сидела рядом с ним на коленях, опустив руки. Ее лицо было белым, как у покойника. — Мы должны успеть, — сказала она, поднимаясь. — Мы должны. Земля продолжала дрожать. Колоссы приближались. А корабль еще не был готов. Оньянкопон кричал, перекрывая шум ветра, крики инженеров и нарастающий гул приближающихся колоссов. Его голос, обычно спокойный, размеренный, сейчас сорвался на хрип, полный отчаяния и надежды одновременно. — Нужно выиграть время! — кричал он, размахивая руками. — Инженеры скоро закончат чинить корабль! Ещё немного! Земля под ногами ходила ходуном. Где-то за горизонтом, там, где море встречалось с небом, уже угадывались первые силуэты — огромные, неповоротливые, неумолимые. Колоссы шли. Их шаги сотрясали землю, и этот ритмичный, тяжелый гул отдавался в груди, в сердце, в каждой клеточке тела. — Я останусь, — сказал Армин. Его голос был тихим, но в этой тишине, повисшей над пирсом, его услышали все. Он шагнул вперёд, и его фигура, такая хрупкая на фоне надвигающейся тьмы, вдруг показалась огромной, почти монументальной. — Я буду задерживать колоссов. Сколько смогу. — Исключено! — Райнер выступил вперёд, его лицо было искажено гримасой ярости и страха. — Без тебя Эрена не остановить! Ты наш козырь, Армин! Твоя сила, твой разум, твоя способность мыслить — всё это нужно там, на корабле, в последней битве! Ими займусь я! Я останусь! — Хватит! — Голос Ханджи прозвенел, как удар хлыста, как выстрел в тишине. Она вышла вперёд, встала перед разведчиками. На ней была полная амуниция — клинки, УПМ, бинты, шрамы. Вся её жизнь была в этой амуниции. Она стояла, расправив плечи, и её единственный глаз, живой, горящий, смотрел на них с такой решимостью, что спорить было невозможно. — Мы больше не можем тратить силы титанов в пустую, — сказала она, и каждое слово её падало в тишину, как камень в глубокий колодец. — Вы здесь потому, что следовали моим приказам. Нам пришлось пролить кровь наших бывших товарищей. Я в ответе за это. — Ханджи... нет... — прошептала Рейна. Она с ужасом качала головой, и её рука сама собой потянулась к подруге, словно она могла удержать её, оттащить, спасти. Ханджи не обернулась. Она подошла к Армину. — Армин Арлерт, — сказала она, и в её голосе зазвучали те самые командирские нотки, которые заставляли солдат идти за ней в самое пекло. — С сегодняшнего дня ты пятнадцатый командир Разведотряда. Армин смотрел на неё с отчаянием. Его глаза, огромные, голубые, наполнились слезами, и он не мог вымолвить ни слова. Он понимал. Все понимали. — Главное, что требуется от командира Разведкорпуса, — продолжала Ханджи, — это правильно оценивать обстановку и не сдаваться. Ты идеально подходишь на эту должность. Она положила руку ему на плечо. Легко, почти невесомо. И добавила: — Присмотри за всеми. Потом она повернулась к Рейне. И улыбнулась. Той своей улыбкой — безумной, широкой, которая была у неё в молодости. Она подошла к Рейне, встала вплотную, и Рейна чувствовала тепло её тела, слышала её дыхание, видела каждую морщинку на её лице. — Выживи, Незабудка, — прошептала Ханджи. Рейна смотрела на неё, и слёзы текли по её щекам, и она не вытирала их. — Ханджи... не надо... прошу... — Я часто вспоминаю, как мы познакомились, — сказала Ханджи, и её голос стал тихим, почти мечтательным. — Ты была такой... сильной и такой потерянной одновременно. Но я сразу поняла — в тебе есть что-то. Что-то особенное. И я рада, что жизнь свела нас. Ты — одно из лучшего, что было в Разведкорпусе. Она выпрямилась, поправила ремни УПМ, и на её лицо вернулось то самое весёлое, бесшабашное выражение, которое Рейна так любила. — Ну вообщем как-то так, — сказала она весело. — Пока, ребятки. Она повернулась и пошла к краю пирса. — Ну сколько можно... — прошептала Рейна. — Ханджи... вернись... прошу... Она знала, что подруга её уже не слышит. Рейна хватала себя за руку, сжимала, впивалась ногтями в кожу, пытаясь унять дрожь. Перед её глазами вставали лица — Эрек, Вита, Карлос, родители, Саша, Эрвин, Ивейн, Рик, все, все, все, кого она потеряла. Их лица смотрели на неё с укором, с надеждой, с любовью. Ноги подкосились. Она почти упала, но чья-то рука подхватила её за локоть. — Не время раскисать, Рей, — сказал Жан мягко. — Ты нам нужна. Мы без тебя не справимся. Рейна лишь неуверенно кивнула в ответ. Они все смотрели, как Ханджи поднимается на УПМ. Как её фигура, маленькая, хрупкая, взмывает в воздух. Как она летит навстречу колоссам — огромным, неумолимым, вечным. — Ханджи! — закричали они. Микаса, Армин, Жан, Конни, Райнер, Пик. Все, кроме Рейны и Леви. Они стояли по разные концы пирса и смотрели, как их подруга, их товарищ, их командир улетает навстречу смерти. Рейна смахнула слезу. — Мы все выживем, Ханджи, — прошептала она. — Ради тебя. Мы остановим Эрена. Ты ушла ярко, подруга... Я этого никогда не забуду... — Скорее на корабль! — закричал Оньянкопон. Разведчики запрыгнули в корабль. Двери закрылись. Двигатели взревели, и серебристая птица, вздрогнув, оторвалась от земли. Корабль взлетел. Все прильнули к иллюминаторам. Все, кроме Рейны. Она сидела, вцепившись в сидение, и смотрела в пол. Её трясло, как осиновый лист на ветру. Дети рыдали взахлёб — Конни, Жан, Микаса, Армин. Даже Райнер плакал, не скрывая слёз. Рейна не смотрела, как умирает её подруга. Она не могла. Не могла видеть, как Ханджи падает в море, заживо горя. Она сжимала сидение со всей силы, и её пальцы побелели. Она слышала, как Леви прошептал: — Прощай, Ханджи. Ещё увидимся. Внутри Рейны что-то окончательно умерло. Та маленькая светлая искра, которая теплилась в ней все эти годы, погасла. Осталась только пустота. И решимость. Корабль летел навстречу Эрену. Навстречу концу. Навстречу новому началу.