Крылья свободы

Каюта была маленькой, тесной, как железная коробка, и пахло здесь солью, машинным маслом и той особенной сыростью, которая пропитывает всё в долгом плавании. Стены, выкрашенные в бледно-зелёный цвет, казалось, давили на плечи, а низкий потолок нависал над головой, создавая ощущение, что ты заперт в этом пространстве навсегда. Единственное украшение — узкий иллюминатор, за которым плескалось бескрайнее море, и тусклая лампа под потолком, отбрасывающая на стены жёлтые, дрожащие тени. Здесь негде было развернуться, но Рейна была благодарна и за этот угол, потому что он давал ей возможность побыть наедине с Леви, услышать его дыхание, почувствовать тепло его тела. Рейна сидела на краю койки рядом с ним, и её пальцы, такие уверенные в бою, когда они сжимали клинок или спусковой крючок, сейчас дрожали, когда она снимала старые, пропитанные кровью бинты с его тела. Ткань присохла к ранам, и каждый оторванный кусочек заставлял её сердце сжиматься от боли. Швы, которые наложила Ханджи на скорую руку, выглядели грубыми, но крепкими — чёрные нитки, стягивающие края рваных ран, впивались в покрасневшую, воспалённую кожу. Рейна обрабатывала их спиртом, и Леви не издавал ни звука, только желваки на его лице ходили ходуном, а пальцы сжимали край койки так, что костяшки побелели. — Что с нами будет, когда всё это закончится? — спросила она, не поднимая глаз, продолжая аккуратно промокать раны марлей, которую экономила как могла. Её голос был тихим, почти беззвучным, словно она боялась услышать ответ. — Если закончится. Если мы выживем. Леви посмотрел на неё. Его единственный глаз — тёмно-серый, живой, несмотря на усталость и боль — скользнул по её лицу, по этому бледному, измождённому лицу, которое он знал лучше, чем своё собственное. В его взгляде не было той привычной резкости, только тихая, глубокая нежность, которую она видела только наедине. — Мы заживём спокойной жизнью, — сказал он, и в его голосе прозвучала та уверенность, которую она так любила в нём. — Где-нибудь в уединённом месте. Подальше ото всех. Чтобы никто не трогал. Рейна грустно улыбнулась. Она отложила марлю, сжала его руку — перебинтованную, но уже такую знакомую — и посмотрела на пальцы, на шрамы, что были картой его жизни, и на мозоли, которые, казалось, никогда не исчезнут. — Сможем ли мы жить спокойной жизнью? — спросила она тихо, и в её голосе прозвучала горечь, накопленная за годы. — Мы всю жизнь только и делали, что боролись за выживание. Сражались. Убивали. Теряли. Мы не знаем другой жизни, Леви. Мы не знаем, как это — просто... жить. Леви помолчал. В каюте стало тихо, так тихо, что слышно было, как море плещется за бортом, как скрипят переборки, как бьются их сердца. Он крепко сжал её пальцы и поднёс к губам. Поцеловал один за другим. Каждый палец, каждую костяшку, каждый шрам, что она получила на этой войне. — Будем учиться, — сказал он, и его голос был твёрдым, как сталь, но в нём слышалась та мягкость, которую он позволял себе только с ней. — Вместе. Он посмотрел ей в глаза, и в его взгляде было столько обещания, столько любви, столько той самой силы, которая держала её на плаву все эти годы, когда мир рушился вокруг. — Я всегда буду с тобой рядом, Рей. Клянусь. Слёзы навернулись на глаза. Она не сдерживала их — они текли по щекам, падали на их сцепленные руки, на бинты, на простыни, на эту тесную каюту, которая вдруг стала самым безопасным местом на свете. — Я люблю тебя, — прошептала она. Он потянул её к себе, и они поцеловались — нежно, долго, так, как целуются люди, которые могут потерять друг друга в любой момент, которые знают цену каждому мгновению, каждой секунде, проведённой вместе. Её пальцы скользнули в его волосы, спутанные, грязные, но такие живые, и она чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, уверенно, как маяк в бурном море. Рейна прижалась лбом к его лбу. Их дыхание смешалось, и она закрыла глаза, чувствуя, как уходит напряжение, как отпускает боль, как мир перестаёт вращаться. — Я устала, — прошептала она, и в этом шёпоте было всё — годы войны, годы потерь, годы бесконечной борьбы. — Устала от всего. От войны. От смертей. От этих бесконечных прощаний. Я устала терять. — Это последний рывок, — сказал Леви, и его голос был тихим, но твёрдым, как клятва. — Я обещаю. Она открыла глаза и посмотрела в иллюминатор. Море было синим — бесконечным, спокойным, равнодушным. Волны накатывали одна за другой, и их гребни пенились, и эта пена, белая, как саван, напоминала ей о том, сколько жизней уже поглотила эта вода. Солнце играло на поверхности, рассыпая тысячи золотых бликов, и в этом свете было что-то обманчиво мирное, словно войны не существовало вовсе. — А сможем ли мы вернуться на остров? — спросила она, и её голос дрогнул. — Или мы теперь враги Парадиза? Леви тяжело сглотнул. Кадык дёрнулся на его шее, и он смотрел туда же, в это синее, бесконечное море, которое уходило за горизонт, к их дому, к которому они, возможно, уже никогда не приплывут. В его глазах отражалась такая же боль, такая же неуверенность, такая же тоска по тому, что они потеряли. Леви молчал. Рейна понимала, что ответа не дождётся. Она знала это, когда задавала вопрос. И всё равно надеялась. Где-то глубоко внутри, в той самой части души, которая всё ещё верила в чудеса, она надеялась, что он скажет: «Да, мы вернёмся. Всё будет хорошо». Но Леви никогда не лгал ей. Даже когда правда была невыносимой. Леви провёл рукой по её щеке — нежно, бережно, как гладят самое дорогое, что есть в жизни. Его пальцы, шершавые, с обломанными ногтями, скользнули по скуле, по губам, по подбородку и остановились на её груди, где под тканью формы покоился кулон. Он взял его в руку — этот маленький металлический символ, эти Крылья Свободы, которые когда-то были надеждой, а теперь стали напоминанием о том, как всё обернулось. Металл был тёплым от её тела, и он гладил его большим пальцем, словно пытался передать ему свою силу. — Давно он вернулся к тебе? — спросил он. — Эрен отдал его Хистории, — ответила Рейна, и её голос был глухим, безжизненным. — А она — мне. Леви нахмурился. Он не спрашивал, почему. Он знал, что она скажет дальше. — Хистория считает, что Эрена уже не остановить мирным путем, — продолжала Рейна, и каждое слово давалось ей с трудом, словно она выплёвывала их, истекая кровью. — Что единственный путь закончить этот ад — убить его. Леви промолчал. Но его лицо омрачилось, и в глазах появилось то выражение, которое Рейна видела у него только в самые тяжёлые моменты — когда они хоронили товарищей, когда проигрывали битвы, когда теряли надежду. — Мне самой от этой идеи плохо, — сказала она, и её голос дрогнул. Она закрыла лицо руками. В её голове проносились картинки — Эрен, который краснел, танцуя с ней на свадьбе, путая шаги и наступая на ноги. Эрен, который сжимал её кулон в кулаке и обещал никогда не снимать его. Эрен, который стал монстром, которого она не узнавала. — Я не могу в это поверить, — прошептала она, и её голос сорвался. — Мальчика, которого я знала с двенадцати лет. Которого я обучала всему, что он умеет. Ради которого я столько раз рисковала жизнью. И теперь... теперь мы должны убить его. Холодный пот пробирал её. Она чувствовала, как он стекает по спине, по вискам, по рукам, заставляя кожу покрываться мурашками. Её трясло, и она не могла остановиться — мелкая, противная дрожь сотрясала всё тело, и она вцепилась пальцами в свои волосы, пытаясь унять этот ужас, который разрывал её изнутри. — Рейна! Капитан Леви! Голос Армина прорвал тишину. Она подняла голову. Юноша стоял в дверях, бледный, осунувшийся. Свет лампы падал на его лицо, высвечивая каждую морщинку, каждую черту, и он казался старше своих лет — таким старым, как сама война. — Ханджи собирает всех в каюте капитана, — сказал он. — План готов. Рейна кивнула. Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, глубоко вздохнула и помогла Леви подняться. Он опёрся на неё и на Армина, и его лицо исказилось от боли, но он не издал ни звука, только скрежетал зубами. — Ненавижу быть беспомощным, — процедил он сквозь зубы. Рейна ничего не ответила. Она знала, что любые слова сейчас будут лишними. Она только крепче сжала его руку и повела к выходу, в коридор, где их ждали новые битвы, новые потери, новый день, который мог стать последним.

***

В каюте капитана было тесно. Даже теснее, чем в их маленькой каюте на двоих, потому что здесь собрались почти все, кто должен был лететь на последнее задание, и воздух, пропитанный запахом пота, машинного масла и морской соли, казался густым, почти осязаемым. Стены, выкрашенные в серый цвет, давили на плечи, а низкий потолок нависал над головами, создавая ощущение, что все они заперты в этой железной коробке вместе со своими страхами, надеждами и той тяжелой правдой, которую никто не хотел произносить вслух. Посередине каюты, на грубо сколоченном столе, привинченном к полу, лежала карта Марли — старая, потрепанная, с карандашными пометками, которые Елена делала на ходу, сверяясь с какими-то своими записями. Лампы под потолком горели тускло, отбрасывая желтоватый, больной свет на лица собравшихся, и в этом свете тени под глазами казались еще глубже, а лица — еще бледнее. Рейна стояла у стены, привалившись плечом к холодной переборке, и рядом с ней, опираясь на ее плечо, замер Леви. Его лицо было серым, изможденным, но единственный глаз смотрел вперед с той же привычной твердостью, которая заставляла солдат идти за ним даже сквозь ад. Рейна чувствовала его дыхание — ровное, спокойное, — и это было единственным, что удерживало ее от паники. — Елена проложила приблизительный маршрут Эрена, — начала Ханджи, и ее голос, обычно такой живой, такой энергичный, сейчас звучал глухо, с той особенной усталостью, которая появляется у людей, слишком долго несущих на своих плечах слишком тяжелый груз. Она водила пальцем по карте, и ее ноготь, обломанный, грязный, оставлял на бумаге едва заметные следы. — Судя по всему, мы нагоним его у форта Сальта. Там, где когда-то была марлийская военная база. Если, конечно, он не изменит направление. Она подняла голову, обвела взглядом собравшихся, задерживаясь на каждом лице — на Микасе, сжавшей кулаки так, что побелели костяшки, на Армине, чьи глаза, огромные, голубые, казались стеклянными, на Жане, который кусал губу, на Конни, застывшем каменным изваянием. — Через три часа мы будем в порту Адзумабито, — продолжала она. — Летающий корабль остается только заправить. Но время поджимает. Колоссы могут оказаться там в одно время с нами. Если мы опоздаем хотя бы на час — все будет кончено. В каюте повисла тишина. Тяжелая, давящая, как та самая вода, которая ждала их внизу. Никто не спрашивал, что значит «все будет кончено». Все знали. Киеме, невысокая женщина в строгом костюме, с идеально уложенными черными волосами и спокойным, непроницаемым лицом, вышла вперед. Ее туфли цокали по металлическому полу, и этот звук, резкий, отрывистый, казался кощунственным в этой тишине. — Мы уплывем на корабле, — сказала она, и ее голос был ровным, без единой эмоции. — Кто поедет с нами? Пик, которая стояла, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, подала голос. Ее лицо, обычно такое сонное, безразличное, сейчас было напряжено, и в глазах застыла боль, которую она не пыталась скрыть. — Забери с собой Габи и Фалько, — сказала она. — Фалько до сих пор не очнулся после превращения. Ему нужен покой. Не бой. Он всего лишь ребенок. Ханджи кивнула. Ее единственный глаз, живой, внимательный, скользнул по фигурке Габи, которая сидела на полу, прижав к себе бездыханное тело Фалько. Девочка не плакала. Она просто сидела, уставившись в одну точку, и ее лицо было белым, как бумага. — Хорошее решение, — сказала Ханджи. — Дети не должны участвовать в этом. Рейна посмотрела на Энни. Девушка стояла у окна, бледная, с пустым взглядом, и ее руки, сжатые в кулаки, дрожали. Свет из иллюминатора падал на ее лицо, и в этом свете она казалась призраком — прозрачной, нереальной, почти неживой. Рейна знала этот взгляд. Она сама так смотрела на мир много лет назад, когда сидела на руинах Шиганшины и держала в руках тело Виты. Это был взгляд человека, который потерял всё и не знает, зачем ему жить дальше. Рейна понимала — Энни думает о том же. О том, чтобы уплыть. О том, чтобы оставить всё это позади. О том, чтобы, наконец, обрести покой. Она не стала бы ее останавливать. Энни пережила за свою жизнь столько ужасов, сколько иному не выпадает и за десять жизней. Она имела право уйти. Имела право забыть. Имела право на тишину. Ханджи повернулась к Елене. — Елена, — сказала она, и в ее голосе прозвучала та особая твердость, которая не терпела возражений. — Ты поедешь с Киеме. — Нет. Голос Рейны прозвучал резко, неожиданно, словно выстрел в тишине. Она и сама не ожидала этого — слово вырвалось само, из самой глубины, из того места, где прятались все ее страхи, все ее обиды, вся та ненависть, которую она так долго сдерживала. Все взгляды обратились к ней. Она видела удивление на лицах Микасы и Армина, тревогу в глазах Жана, любопытство в прищуре Конни. Даже Леви посмотрел на нее с легким недоумением, и его бровь, единственная, которая была видна из-под бинтов, приподнялась. Рейна взяла себя в руки. Она выпрямилась, расправила плечи, и ее лицо стало холодным, непроницаемым — той самой маской, которую она научилась надевать много лет назад, когда поняла, что слезами делу не поможешь. — Я хочу сдержать свое обещание, — сказала она, глядя прямо в глаза Ханджи, и в ее голосе зазвенел лед. Ханджи вздохнула. Тяжело, устало, как человек, который уже не раз слышал такие слова и знает, чем они заканчиваются. — Пора прекратить череду насилия, Рейна, — сказала она, и в ее голосе прозвучала мольба, смешанная с усталостью. — Когда-то надо остановиться. — Все началось с нее, — Рейна кивнула в сторону Елены, и ее взгляд стал жестче. — С ее предательства. С ее лжи. С ее амбиций. Она подвела мир к войне. Она помогала Зику. Она... — Я знаю, — перебила Ханджи. — Я все знаю. Она подошла к Рейне. Встала вплотную, так близко, что Рейна чувствовала тепло ее тела, видела каждую морщинку на ее лице, каждую капилляру в ее единственном глазу. — Я прошу тебя, — сказала Ханджи тихо. — Отступи. Рейна долго смотрела на нее. Внутри боролись гнев и усталость, ненависть и желание покоя, жажда мести и та самая человечность, которую она так долго отбрасывала. Она смотрела в этот единственный глаз, который видел столько смертей, столько потерь, столько боли, и не могла найти ответ. — Делайте что хотите, — сказала она. И вышла из каюты. За ее спиной остались тревожные взгляды детей, Леви, Ханджи. Дверь закрылась, и Рейна прислонилась к стене коридора, чувствуя, как дрожат колени, как сердце колотится где-то в горле, как слезы, которые она сдерживала, подступают к глазам. Внутри каюты повисла тишина. Елена выдохнула — медленно, облегченно. — Возможно, моя смерть принесла бы нам обеим успокоение, — сказала она, и в ее голосе прозвучала та особая, горькая безнадежность, которая бывает у людей, уже сдавшихся. Ханджи резко повернулась к ней. Ее единственный глаз вспыхнул. — Не успокоения искать надо, — сказала она, и в ее голосе зазвенел металл, холодный, острый, как лезвие клинка. — А прощения. Елена усмехнулась. Горько, криво, с той особенной насмешкой над собой, которая бывает только у тех, кто давно перестал верить в справедливость. — На Высшем суде, — сказала она, — никто из нас прощения не дождется. Все присутствующие опустили глаза в пол. Лица их потемнели, и в этой маленькой тесной каюте повисла такая тишина, что, казалось, слышно было, как стучит кровь в висках, как бьются сердца, как море плещется за бортом, равнодушное и бесконечное.

***

Рейна стояла у самого носа корабля, вцепившись пальцами в холодные металлические перила, и смотрела на бушующее море. Ветер трепал её волосы, бросал в лицо солёные брызги, и она не вытирала их — они смешивались со слезами, которые она так отчаянно пыталась сдержать. Море было синим, но не тем спокойным, лазурным синим, что бывает в открытках, а тяжёлым, свинцовым, почти чёрным у горизонта, где небо смыкалось с водой в бесконечную, давящую линию. Волны вздымались и падали, и их гребни пенились, и в этой пене, белой, как саван, ей виделись лица тех, кого она потеряла — Вита, Карлос, родители, Саша, Эрвин, Эрек, Ивейн, Рик, сотни других, чьи имена она уже не помнила, но чьи лица навсегда въелись в память. Корабль покачивало, и этот ритмичный, убаюкивающий танец не успокаивал, а, наоборот, усиливал ту бурю, которая бушевала внутри неё. Рейну потряхивало — не от холода, хотя ветер был пронизывающим, и не от качки, а от того, что происходило в её душе. Гнев, страх, отчаяние, бессилие — всё это смешалось в один тугой, болезненный комок, который душил её, не давал дышать полной грудью. Ей было страшно. Не тем животным страхом, который она чувствовала перед титанами в первую вылазку за Стены, а другим — глубоким, липким, въевшимся в самые кости. Она боялась не смерти — она привыкла к смерти, как привыкают к старому, тяжёлому плащу, который носишь годами. Она боялась того, что ждёт их впереди. Боялась, что не сможет защитить тех, кто остался. Боялась, что потеряет ещё кого-то из близких — Леви, Микасу, Армина, Конни, Жана, Ханджи, Энни. Боялась, что это никогда не кончится, что война будет длиться вечно, пожирая одно поколение за другим. Она понимала, что не переживёт, если потеряет ещё кого-то. Её сердце, и без того израненное, истыканное шрамами, как поле битвы, просто не выдержит. Оно остановится, разорвётся, превратится в камень. Рейна еле сдерживала слёзы. Они подступали к горлу, жгли глаза, и она сжимала челюсти, впивалась ногтями в ладони, чтобы не разрыдаться. Она опустила голову на руки, которые с силой сжимали поручни, и плечи её вздрагивали. — Можно присоединиться? — раздался голос за спиной. Рейна резко обернулась. Райнер стоял в двух шагах, бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами и отросшей щетиной. Его светлые волосы, спутанные, грязные, развевались на ветру, и он выглядел таким же потерянным, таким же разбитым, как и она сама. Он смотрел на неё с опаской, словно боялся, что она оттолкнёт его, ударит, проклянёт. В его глазах — серых, усталых, с красными прожилками — застыла такая боль, такая вина, такая безнадёжность, что у Рейны на мгновение сжалось сердце. Она смотрела на него — на человека, который разрушил её дом, убил её семью, превратил её жизнь в череду потерь. Смотрела и не знала, что чувствовать. Ненависть? Она прошла. Жажда мести? Тоже утихла. Осталась только пустота — такая же глубокая, как это море, и такая же холодная. Рейна медленно кивнула. Она повернулась обратно к морю, и Райнер подошёл, встал рядом, на расстоянии вытянутой руки. Они долго молчали. Ветер выл в такелаже, волны бились о борт, и в этом шуме было что-то успокаивающее — словно море говорило с ними на языке, который не нужно переводить. — Я никогда не прощу себе всё, что я сделал, — сказал Райнер наконец, и голос его был тихим, срывающимся. — Никогда. Каждую ночь я вижу их лица. Тех, кого убил. Тех, кого предал. Рейна усмехнулась. Горько, устало, с той особенной безнадёжностью, которая была с ней всегда. — Мы все друг друга стоим, — сказала она. — Я ничем не лучше тебя. Когда мы напали на Либерио, я могла убить твою семью. Твоих друзей. Я стреляла в Пик. Я целилась в тебя. И если бы не эти дети... если бы не Габи... я бы убила их. Не задумываясь. Райнер смотрел на неё. В его глазах была боль — такая глубокая, такая древняя, что, казалось, она не имела дна. — Если ты хочешь меня убить, — сказал он, и голос его был спокоен, почти безразличен, — я не буду убегать. Я заслужил. Я знаю. Рейна истерично рассмеялась. Этот смех вырвался из неё, как крик, как вопль, как тот самый крик, который она сдерживала годами. Она смеялась, и слёзы текли по её щекам, и она не могла остановиться — ни смеяться, ни плакать. — Ханджи права, — сказала она, вытирая лицо рукавом. — Нам надо прекратить это бездумное насилие. Хватит. Устала. Я больше не хочу никого убивать. И тебя — тоже. Райнер выдохнул. Плечи его опустились, и взгляд упал на её запястье. Там, под рукавом формы, виднелась тонкая белая линия шрама. Он тянулся от локтя до кисти, словно напоминание о том, как она защитила его от кадета в его подростковые годы. — Ты оставил на мне много шрамов, Райнер, — сказала Рейна, поймав его взгляд. — Просто видно только этот. Райнер побледнел. Его лицо стало белым, как первый снег, и он закрыл глаза. Губы его дрожали. — Прости меня, — прошептал он. — Прости. Рейна хлопнула его по плечу — коротко, по-свойски, как хлопают старого товарища, с которым прошли не одну битву. — Не переживай, — сказала она. — Я не желаю тебе смерти. Возможно, наше наказание — это такая жизнь. Ведь эта жизнь так жестока. Она ушла. Он остался стоять у борта, глядя на море, и его плечи вздрагивали. Рейна шла по палубе, и ветер трепал её волосы, и она шептала, глядя вперёд: — Ты был прав, Эрек. Кто не готов сражаться за свободу, тот её не заслуживает. Она вспомнила своего старшего брата — высокого, черноволосого, с вечной улыбкой на лице. Эрек всегда говорил ей: «Сражайся, Рейна. Не сдавайся. Свобода стоит того». Он погиб в пасти титана на одной из вылазок Разведкорпуса, когда Рейна была ещё совсем юной. — Но свобода, умноженная на безграничную силу, может привести к геноциду, — добавила она. — Так что сражаться надо за мир. И за людей, которые влачат своё жалкое существование. Внутри неё что-то перевернулось. Страхи отступили, сжались, спрятались в самые дальние уголки души. Вместо них пришла решимость — холодная, твёрдая, как сталь клинка. Она чувствовала, как эта решимость наполняет её, поднимается из груди, расправляет плечи, зажигает глаза. Она была готова. Готова положить конец этой череде насилия. Готова спасти этот бренный мир, который они все так долго разрушали. Готова умереть, если понадобится. Рейна подняла голову и посмотрела на горизонт. Там, вдалеке, уже угадывалась земля — порт Адзумабито. А за ним — форт Сальта. Эрен. Колоссы. Конец. Она глубоко вдохнула и пошла в каюту. Там её ждали.