Когда совесть молчит
Марьяна поднималась по лестнице, и каждый шаг по облезлому, пропахшему сыростью и кислым табачным дымом подъезду отзывался в груди жгучим, едким унижением. Подъезд, словно застарелая рана, кровоточил облезшей краской и шелушащейся штукатуркой, а каждый лестничный пролёт встречал новым слоем затхлости. Короткая стычка с Викой в школьном коридоре, острая как осколок стекла, до сих пор саднила под кожей, оставляя липкий, тошнотворный осадок, от которого хотелось до скрипа оттереться, выжечь его из себя. Марьяна чувствовала себя грязной, измазанной чужой желчью и собственной слабостью.
На очередной лестничной площадке, где единственная тусклая лампочка под потолком, словно умирающий глаз, едва разгоняла густой, вязкий полумрак, она вдруг застыла. Прямо перед ней, словно сотканная из теней, стояла Соня. Соня была призраком, бледной тенью себя прежней. Её кожа, словно выцветший пергамент, отдавала пеплом, а лихорадочный румянец на скулах не добавлял жизни, а лишь подчеркивал болезненную прозрачность, просвечивающие вены. Глаза запали глубоко, превратившись в бездонные черные провалы, из которых смотрела лишь всепоглощающая пустота. Дрожащие руки, непроизвольно поднесенные к груди, выдавали её с головой - это был явный, безошибочный след её роли нынешней «пассии» Теймураза, его очередной жертвы, уже надломленной и измученной. Но сейчас в её взгляде не было и тени прежнего, пусть и мимолетного, триумфа или глупого обожания. Только бездонная, черная пропасть отчаяния.
— Марьяна, пожалуйста… - голос Сони надломился, хриплый, болезненный, словно кто-то скреб по ржавому металлу. Он срывался на прерывистый, едва слышный шепот, но отчаянная мольба в нём звенела оглушительно. Пальцы Сони, ледяные и цепкие, впились в рукав куртки Марьяны, проникая холодом даже сквозь плотную ткань, как щупальца утопающего. - Купи мне у Саши… он не даёт, говорит, я «края потеряла»… - Последняя фраза была произнесена почти с гордостью отчаявшейся, той, которой уже нечего терять. - Но мне нужно, Марьяна, ты же знаешь, каково это! Теймураз… он остывает ко мне. Я чувствую, как он ускользает сквозь пальцы, как песок… Если я не забудусь сейчас, я просто вскроюсь, ты понимаешь? Я сойду с ума от этой пустоты, от этой боли…Марьяна смотрела на неё сверху вниз. На лице Марьяны застыла горькая, выжженная в самой её сердцевине усмешка. Теймураз никогда не менялся. Он был не просто человеком, а безжалостной, ненасытной воронкой, которая выпивала из людей все соки, до последней капли, а потом отшвыривала их пустые, опустошенные оболочки в сторону, оставляя после себя лишь выжженное пепелище. В дрожащей, молящей Соне Марьяна видела своё собственное прошлое - искаженное, болезненно жалкое отражение, которое хотелось не просто стереть, а вырвать с мясом, уничтожить раз и навсегда.
— Извини, Сонь, попроси кого-нибудь другого, - голос Марьяны в пустом, гулком подъезде прозвучал пугающе равнодушно, словно она зачитывала приговор постороннему человеку. - Ты же сама знаешь… я в это не вмешиваюсь. И тебе не советовала.Она резко, почти с физическим омерзением, отдёрнула руку. В том месте, где пальцы Сони впивались в её предплечье, остался невидимый, но ощутимый холод - липкий след чужого отчаяния, от которого хотелось немедленно отмыться. Марьяна не позволила себе ни единого взгляда в эти огромные, лихорадочно блестящие глаза, в которых мольба мешалась с безумием. Она просто повернулась к своей двери, чувствуя, как внутри натягивается струна. Ключ в замке провернулся с сухим, безжалостным щелчком. Металл лязгнул о металл, и этот звук показался Марьяне окончательным, как выстрел. Дверь распахнулась и тут же захлопнулась, отсекая промозглую вонь подъезда и удушающее присутствие Сони. Глухой удар дерева о косяк прозвучал в тишине квартиры как точка в конце долгого, мучительного предложения. Марьяна замерла в прихожей, не зажигая свет и не снимая куртки. Она стояла, прижавшись лбом к холодному дереву двери, и не оборачивалась, но всем нутром, каждой клеткой кожи чувствовала то, что происходило по ту сторону. Она почти слышала, как Соня, лишившись последней опоры, медленно оседает на грязный бетонный пол, как шуршит её одежда о шершавую стену. Соня исчезала, растворяясь в вязком, густом полумраке подъезда, превращаясь в бесформенную, изломанную тень - в еще одну забытую мечту, которую выбросили за ненадобностью в сточную канаву этой жизни.
На следующий день воздух в школьной раздевалке казался тяжёлым, словно пропитанным свинцом. Запах пота, обычно терпимый, сейчас вызывал тошноту. Когда последняя из учениц хлопнула дверцей шкафчика и вышла, оставив их с Викой в промозглой тишине, Марьяна почувствовала, как внутри неё что-то щёлкнуло. Пришло время. Карты должны были быть вскрыты, и неважно, какой ценой.
Собрав всю свою решимость, Марьяна рванулась вперёд. Движение было молниеносным, инстинктивным, и прежде чем Вика успела осознать, что происходит, её лопатки впечатались в холодную плитку стены. Удар был рассчитан так, чтобы шокировать, а не причинить серьёзную боль. Вика напряглась, как струна, готовая лопнуть, но её взгляд - напротив, стал ещё более острым, пугающе спокойным. В его глубине читалось не удивление, а скорее брезгливое презрение.
— Знаешь, Райдос, - выдохнула Марьяна, оказавшись вплотную к её лицу. Голос был низким, почти интимным, как шёпот грешника на исповеди, но звучал он опасно, словно нож, скользящий по шёлку. - Я докопалась до правды. До самого дна. Я знаю, почему ты убежала из своего города: там ты оставила такой след, что пришлось стереть его вместе с половиной прежней жизни. Такой грязный след, дорогая. - Она слегка наклонила голову, оценивающе глядя на неё. - Давай договоримся: перемирие - игра без проигравших, как ты любишь. Ты сворачиваешь торговлю наркотиками и перестаёшь лезть в мою жизнь, а я «забываю» о твоих скелетах в шкафу.Вика медленно, с почти демонстративным достоинством, отстранилась, как будто сбрасывала с себя невидимую, липкую грязь. Она отодвинулась, делая шаг назад, словно Марьяна была прокажённой. Её лицо мгновенно стало непроницаемым, словно тончайшая фарфоровая маска, скрывающая любые эмоции. Глаза, всегда выразительные, теперь напоминали замерзшее озеро - холодные, бездонные, под гладкой поверхностью которого не было ничего живого, ничего, что можно было бы потревожить.
— Перемирие? - В её голосе прозвучала тонкая, ядовитая усмешка. - С тобой, Романова? Ты серьёзно? Ты так сильно переоцениваешь свои жалкие ходы в этой игре. Тебе нечего мне предложить. Только догадки, сотканные из сплетен, и злобу. А злоба… - она презрительно фыркнула, - она меня не пугает.Это ледяное, полное презрения отрицание стало для Марьяны детонатором. Последние остатки самоконтроля сорвались. Она почувствовала, как по телу разливается горячая волна, но это была уже не ярость, а холодная, отточенная решимость. Если прямой диалог не работает, значит, придётся играть грязно. Тормоза окончательно сдались. Марьяна знала, что теперь у неё есть только один путь: действовать без жалости. Анонимные доносы, звонки старым «связям», которые всегда были готовы услужить за определённую плату, поиск любых, даже самых ничтожных компроматов, способных разрушить этот безупречный фасад Райдос. И, чтобы окончательно отравить воздух вокруг Вики, чтобы заставить её почувствовать тот же страх и отчаяние, Марьяна вспомнила о той, кто так легко и случайно стала её пешкой. Вспомнила о Соне.
На заднем дворе школы, в слепой зоне камер, воздух был густым и липким от облаков дешевого пара. Запах химозной вишни и приторной мяты от вейпов смешивался с вонью мокрых бетонных плит и гниющей листвы. Марьяна нашла Сашу у старых гаражей. Он выглядел отвратительно: капюшон натянут на самые глаза, плечи постоянно дергались, а взгляд метался по сторонам, словно он ждал удара из-за каждого угла. Он был лишь мелким винтиком в этой системе, и страх перед законом уже начинал проедать его изнутри.
Марьяна подошла вплотную, не давая ему возможности отступить. В её движениях сквозила холодная, хищная уверенность.
— Мне нужно то, что ты не дал Соне, - бросила она коротким, хлестким приказом.Она не спрашивала, она требовала. В его руку легла влажная, мятая купюра. Саша замер на секунду, его кадык судорожно дернулся. Он знал, что Соня «в штопоре», знал, что это опасно, но жадность и страх перед Марьяной оказались сильнее остатков совести.
— Поживее - добавила она, когда он замешкался.Саша не стал задавать вопросов. Короткий, почти незаметный кивок, быстрый пасс руками - и маленький, шуршащий зип-пакет исчез в кармане куртки Марьяны. Тяжесть этого пластикового прямоугольника ощущалась как свинец.
Идя обратно, Марьяна старательно выстраивала в голове стену из оправданий. Она убеждала себя, что это - «акт высшего милосердия». Что она, как никто другой, понимает Соню. Она ведь тоже была там, на самом дне, выпитая Теймуразом досуха, и знала, что эта боль порой становится невыносимой, физически разрывающей плоть. Она говорила себе, что просто дает Соне передышку, короткий шанс не чувствовать, как её душа превращается в пепел.
Но это была ложь. Самая грязная и ядовитая ложь из всех возможных.
Правда заключалась в том, что Марьяне было глубоко плевать на Соню. Ей двигала слепая, клокочущая жажда хаоса. Она хотела ударить по Вике, хотела выбить почву у неё из-под ног, нарушить её скрытые планы и идеальный контроль. Соня была лишь удобным инструментом, горючим материалом для костра, в котором Марьяна надеялась сжечь безупречную репутацию Райдос.
А Соня…
Соня уже не была человеком, способным на расчет или осторожность. Окончательно раздавленная, превращенная Теймуразом в пустую оболочку, она больше не искала выхода. Ей не нужно было «немного, чтобы забыться». Ей нужно было всё и сразу. Чтобы тишина внутри стала абсолютной.
Она не стала делить дозу. Финал наступил внезапно, в тишине пустой комнаты, где единственным звуком было её прерывистое дыхание, которое вскоре затихло навсегда. Марьяна хотела перемирия на своих условиях, но получила вместо этого труп и кровь.
Весть о передозировке Сони накрыла школу, как удушливая волна: сообщения разлетались мгновенно, обсуждения не утихали ни в одном чате. Марьяна сидела дома перед телевизором, увидела уведомление в телефоне и оцепенела - внутри нее всё мгновенно превратилось в лед.
Она не желала смерти. Ей просто хотелось сделать ход в своей мелкой мести, подыграть в чужой жестокой игре и использовать чужую боль как орудие. Саша же метался в панике: товар был у него, и тюрьма теперь казалась лишь вопросом времени.
Вике позвонил контакт по кличке «Глаз» - доверенное лицо Васи, того самого человека, что, как невидимая тень, пронизывал районы. Звонок застал её на тренировке в спортзале.
— Вика, Соня мертва. Скорая не успела. Романова купила ей последнюю дозу, - сказал «Глаз» коротко.В тот же вечер Вика нашла Марьяну во дворе школы, среди пустых качелей и облезлых гаражей. Вика не просто шла - она стремительно разрезала пространство, словно холодный фронт перед бурей. Её ярость не была крикливой, она была прицельной и острой, как скальпель в руках хирурга. Когда она остановилась в паре шагов от Марьяны, воздух вокруг, казалось, заложило от напряжения.
В глазах Вики, обычно напоминавших замерзшее озеро, теперь бушевал настоящий беспощадный пожар. Она полоснула Марьяну взглядом, и та непроизвольно отшатнулась, чувствуя, как спина упирается в холодный металл турника.
— Довольна? - Вика не кричала, она прошипела это слово почти в самое лицо, и от её дыхания веяло могильным холодом. - Ты хотела поиграть в бога, Романова? Хотела уколоть меня побольнее? Поздравляю, ты попала в цель. Твои жалкие интриги и копеечная месть только что убили человека.Эти слова ударили Марьяну под дых сильнее, чем любая физическая расправа. Внутри неё всё задрожало. Весь её пафос, вся её жажда справедливости и «вскрытия карт» рассыпались в прах. Она видела перед собой не просто врага, а зеркало своего собственного преступления.
— Я… я не хотела, чтобы так… - голос Марьяны дрогнул, выдавая её с потрохами. — Твоё «не хотела» теперь лежит в морге, - отрезала Вика, и в её голосе звякнула сталь. - Соня была слабой, но она была живой. До того момента, пока ты не решила использовать её как пешку.Вика сделала шаг еще ближе, сокращая дистанцию до опасного минимума. Её лицо превратилось в непроницаемую маску власти. Именно в этот момент, среди серых теней двора, и был заключен их настоящий, пропитанный кровью и страхом контракт.
— Слушай меня внимательно, - чеканила Вика - Полиция уже роет. Смерть в школе - это не то, что можно просто замять. Поэтому правила игры меняются прямо сейчас.Она начала перечислять пункты их договора, как условия капитуляции:
— Первое: я полностью сворачиваю всю торговлю в школе. Никакого товара, никаких закладок, никакой грязи. Мне не нужны федералы под боком из-за твоей глупости. Второе: ты затыкаешь свой рот. Твои «раскопки» о моём прошлом прекращаются сегодня. Если хоть одно слово о том, что было в другом городе, всплывет - я уничтожу тебя лично, и это не будет метафорой.Марьяна сглотнула тяжелый ком в горле, чувствуя, как липкий страх сковывает конечности. Она понимала, что Вика не блефует. Она может рассказать, а возможно и предоставить информацию об ее участии в смерти Сони.
— А Саша? - едва слышно спросила она. - Его же посадят. Он дал ей дозу… по моей просьбе.Вика криво усмехнулась, и эта усмешка была страшнее гнева.
— Сашу я «выкручу». У Васи достаточно связей, чтобы подчистить хвосты и сделать так, чтобы улики испарились, а свидетели онемели. Он не сядет, но теперь он принадлежит мне. Как и ты в каком-то смысле.Марьяна посмотрела в эти пустые, выжженные глаза и поняла: прежней жизни больше нет. Она кивнула - медленно, признавая свое поражение и принимая условия этой сделки с дьяволом.
На несколько месяцев наступило странное, звенящее затишье. Саша действительно остался на свободе, став их общим секретом, их живым напоминанием о той ночи. Он превратился в связующее звено, в тень, которая маячила за спинами обеих девушек. Марьяна и Вика больше не воевали открыто. Они жили в состоянии вооруженного нейтралитета, пересекаясь на шумных тусовках и обмениваясь лишь короткими, ледяными кивками. Но обе знали: этот мир держится на костях Сони, и когда-нибудь лед под их ногами всё равно треснет.
Новый год в доме Райдос никогда не был праздником уюта и тепла. Это был ежегодный смотр сил - демонстрация власти и негласного влияния. В огромном московском доме, залитом холодным светом хрустальных люстр, семья собралась в частичном составе. Атмосфера была тяжеловесной и пугающей. За главным столом, под хрустальными люстрами, восседал отец Вики - властный патриарх, чьё имя в определенных кругах произносили с благоговейным ужасом, а его воля заставляла чиновников бледнеть, а конкурентов - бесследно исчезать, растворяясь в воздухе.
Вокруг него теснились его братья, дяди Вики по отцовской линии: могучий и суровый дядя Максим, с вечно нахмуренными бровями, и хитроумный, с пронзительным взглядом дядя Илья, который, казалось, знал всё наперед. По другую сторону стола, слегка обособленно, сидели родственники покойной матери Вики. Среди них была тетя Татьяна - сестра её матери, женщина с холодной, но аристократической красотой и острым, как бритва, умом, всегда готовая к светским, но безжалостным битвам. Рядом с ней, стараясь быть незаметной, примостилась бабушка Ирина Александровна, мать покойной Анны, чьё присутствие ощущалось как нечто неизбежное, но затаённое.
Приехал даже Вася - её друг детства, тот самый мальчик с лестничной площадки, с которым они когда-то делили тайны и смех. Теперь, хотя он и пришёл ради неё, ведь был потенциальным её женихом, в его глазах читалась та же холодная расчётливость, что и у всех в этом доме, где чувства были роскошью, а выгода - законом. Его присутствие, как всегда, вносило в воздух привкус постоянной, фоновой опасности: он сидел молчаливо, словно массивная гранитная глыба, и один его скучающий взгляд значил больше, чем сотни слов.
И, конечно, любой московский сбор родственников не обходился без Теймураза Гецати - двоюродного дяди Вики по материнской линии. Он выглядел почти инородным телом в этом идеальном мире отца, черное пятно, постоянно напоминающее о том, что не все в этой семье были так безупречны, как хотел бы патриарх. Для семьи он был «черным пятном» в их безупречной родословной. Отец держал его на коротком поводке, подальше от серьезных дел, милостиво позволив занимать скромную, «тихую» должность в элитной школе, где училась Вика. Для Теймураза это была почетная ссылка, для Райдосов - способ иметь своего человека внутри системы. Каждый из присутствующих, будь то по крови или по браку, излучал скрытую силу и безжалостность.
Вика наблюдала же за ним весь вечер. Ей был необходим выпускной проект, но она не собиралась писать банальную работу о вреде курения. Её амбиции простирались куда-то гораздо дальше. После смерти Сони и прекращения торговли наркотиками она потеряла прямой доступ к своим «ключам» и тайнам, поэтому ей теперь требовалось нечто более масштабное
Она поняла, что Теймураз теперь был её возможно новым ключом.
Когда же часы пробили полночь и официальная часть сменилась более неформальной и он уже изрядно набрался, раскинувшись в кожаном кресле с дорогой сигарой и бокалом водки, Теймураз расслабился, чувствуя себя в безопасности под крылом семьи. Вика подошла к нему бесшумно, словно тень, и опустилась в соседнее кресло, сохраняя свое фирменное ледяное изящество.
— Ну что, дядя, - начала она, глядя не на него, а на игру света в своем бокале. Голос её был ровным, лишенным всякого любопытства. - Ты всё-таки спал с ней?Вопрос прозвучал в лоб, без предисловий. Теймураз вздрогнул, его мутный взгляд с трудом сфокусировался на племяннице. Он глупо ухмыльнулся, пытаясь изобразить мачо, но в глазах плескалась алкогольная пелена.
— Все знали, что Соня и я... - он икнул, обдав её запахом спиртного. - Мы просто ждали момента. Она была... податливой. Но до дела не дошло. Она решила умереть раньше, чем я вообще сумел ее по-настоящему распробовать. Так что нет, Вика, разочарую тебя... — Я не про Соню, - Вика медленно повернула к нему голову. Её глаза прищурились, превратившись в две узкие щели, за которыми сверкало острое, как бритва, лезвие. - С Соней всё было ясно с самого начала. Я говорю про Марьяну Романову.Лицо Теймураза мгновенно изменилось. Хмель не выветрился, но его сменил животный, подсознательный страх. На лбу выступила мелкая испарина, он нервно дернул плечом, и капля водки выплеснулась из бокала ему на брюки. Он попытался рассмеяться, но звук вышел сухим и трескучим.
— Романова? А что, нравится она тебе? - он снова икнул, пытаясь изобразить насмешку, но голос предательски дрожал. - По вам в начале года было видно - искры летели такие, что школа могла сгореть! Что случилось? Слышал, теперь вы друг друга как огня боитесь. Шарахаетесь в коридорах…Вика молчала, продолжая сверлить его взглядом. Этот вакуум тишины подействовал на Теймураза разрушительно. Выпив еще водки прямо из горлышка стоявшей рядом бутылки, он окончательно потерял контроль над языком. Его оборона рухнула.
— Это была моя величайшая ошибка, - выдохнул он, внезапно поникнув. Сигара в его пальцах мелко дрожала. - Понимаешь, это не было любовью, Вика. Это был чистый акт власти. Мне хотелось сломать её, подчинить, увидеть, как эта «гордячка» ползает на коленях. Я думал, поиграю и выброшу, как многих других... Но просчитался. Эта девчонка... она оказалась слишком живучей. И чертовски злопамятной. Она не сломалась, она затаилась. И теперь я каждый день смотрю ей в спину и жду, когда она вонзит мне нож между лопаток.Он закрыл глаза, тяжело дыша. Он только что отдал Вике всё, что ей было нужно, даже не осознав, что подписал себе приговор. Вика смотрела на него с холодным удовлетворением: теперь дядя был у неё в кармане, а вместе с ним - и всё грязное белье их школы.
На утро Теймураз проснулся с раскалывающейся головой и ощущением ледяного ужаса, пронзившего его до костей. Воспоминания о вчерашней пьяной откровенности нахлынули, словно волна нечистот. Он рассказал Вике о Марьяне. Все. Каждая грязная деталь, каждый акт доминирования, каждый момент его позора и Марьяниного унижения. И он знал, что его племянница, несмотря на внешнее безразличие, никогда ничего не забывает.
Он метался по комнате, прежде чем, дрожащими руками, набрать номер Вики. Она ответила после первого же гудка, её голос был непривычно бодрым и свежим, что лишь усиливало его панику. Теймураз нашел её в одной из отдаленных гостиных, где она спокойно читала какую-то экономическую статью. Он ввалился, бледный, с синяками под глазами, и рухнул перед ней на колени.
— Вика! Вика, прошу тебя, племянница! - Его голос был хриплым, полным отчаяния. - Ты не должна... не можешь никому говорить о том, что я вчера наговорил. Это… это уничтожит меня! Семья от меня отвернется окончательно. Я не могу этого допустить! Я потеряю всё…Вика оторвалась от чтения. Её взгляд скользнул по нему, оценивая, словно он был лишь очередной цифрой в её расчётах. На губах появилась тонкая, хищная улыбка, от которой его сердце сжалось.
— Я не выдам тебя, дядя, - голос её был ровным, почти ласковым, но в нем слышалась сталь. - Зачем мне это? Пока ты приносишь пользу, ты мне нужен.Теймураз поднял на нее полные надежды глаза.
— Какую пользу? Что ты хочешь? — Мне нужны данные для проекта, — Вика отложила статью. — И ты предоставишь их мне. Слей мне всё: внутреннюю кухню «благодарностей» за аттестаты — кто из учителей берёт конверты, кто рисует оценки за «помощь школе» и какие сейчас расценки на золотые медали. Мне нужны фамилии тех местных «авторитетов» и бизнесменов, которые спонсируют банкеты администрации, чтобы на прогулы и заваленные экзамены их детей закрывали глаза. А главное — финансовые дыры директора: куда на самом деле ушли бюджетные деньги на капитальный ремонт спортзала, липовые чеки на новые парты, которые разваливаются через месяц, и откаты от фирм, поставляющих тухлятину в столовую. Мне нужны «мёртвые души» в штате — те, кто числится охранниками или уборщиками, но чью зарплату забирает руководство. Каждый факт, каждый документ, дядя. Каждую подпись.Теймураз слушал, как его мир рассыпается в прах. Это было не простое сотрудничество - это было полное потрошение школы, к которой он имел отношение. Он понимал, что после такого проекта вся система полетит к чертям, а вместе с ней и он сам, хоть и с меньшими потерями, чем мог бы понести от гнева семьи. У него не было выбора. Его позор и страх перед разоблачением Марьяны перевесили всё.
— Я… я сделаю это, - выдохнул он, чувствуя себя опустошенным.Вика кивнула, возвращаясь к своей статье. В её глазах мелькнула холодная искра торжества. Она начала собирать информацию, тщательно документируя каждый факт. С каждой новой порцией данных, которую ей передавал бледный, трясущийся Теймураз, она всё яснее понимала, насколько глубоко прогнила эта система. Чудовищная коррупция пронизывала каждую щель этого учебного заведения. И в этом море грязи, в этом гнилом омуте, грехи Марьяны - её подростковая месть, её интриги и даже смерть Сони - были лишь ничтожной каплей. Вика видела картину гораздо шире. Она видела, как управлять этим хаосом.
После праздников, когда московские улицы ещё блестели от тающего снега и новогодних огней, а отголоски салютов доносились эхом по вечерам, Марьяна вернулась к обыденности. Она села за ноутбук, лениво открывая свою почту, которую в последний раз проверяла ещё в прошлом году. Десятки непрочитанных сообщений - реклама, спам, уведомления. Но среди них одно письмо, без заголовка и отправителя, привлекло её внимание, заставив сердце неприятно сжаться. Пальцы зависли над тачпадом.
Едва взглянув на названия прикрепленных файлов, Марьяна почувствовала ледяной укол под кожей.
«Черт… Я же совсем забыла! Забыла отменить тот запрос, что отправила еще до всей этой кровавой заварушки с Соней», - прошептала она в пустоту комнаты. Голос ее был тоньше паутины, сотканной из чистого страха. Чувство вины за Соню уже стало ее второй тенью, но эта новая информация грозила превратиться в могильный камень, который окончательно утянет ее на дно.
Письмо содержало цифровую могилу: сухие полицейские отчёты, вырезки из региональных газет и несколько зернистых, выцветших фотографий.
Вся эта информация была добыта по прямой просьбе Марьяны. Она сама обратилась к одному молодому человеку из окружения своей «бабушки» - Надежды Эдуардовны, матери мачехи. Этот парень был влюблён в Марьяну до беспамятства и ради её мимолётного внимания, ради одного одобряющего сообщения в мессенджере, был готов перерыть тонны канцелярской пыли и рискнуть должностью. Для него это было рыцарским жестом в эпоху цифрового компромата.
И среди этой купы бумаг, в самом углу протокола, Марьяна увидела имя. Оно не имело ничего общего с величественным и холодным «Райдос».
Бойкова. Виктория Бойкова. Это имя, как резкий удар под дых, выбило из неё весь воздух. Прошлого не существовало, пока оно не всплыло на экране монитора в виде пожелтевшего рапорта об аварии. Марьяна поняла, что её влюбленный ищейка, сам того не ведая, через свои связи раскопал не просто поддельные документы. Он раскопал чужую смерть - и рождение призрака, который сейчас ходил с ней по одним школьным коридорам.
В своём родном провинциальном городке Вика не просто «засветилась». Она убила. Убрала «туза» - лидера конкурирующего наркосиндиката. Читая сухие строки протоколов, Марьяна ясно представила себе эту сцену: холодный расчёт и абсолютная беспощадность. По законам улиц, по которым жила та Вика Бойкова, это означало только одно из двух: либо тотальную войну, способную стереть город с лица земли, либо смерть самой убийцы.
Вика не стала ждать финала.
Дальше шли отчёты об аварии, датированные весной. Подробности были жуткие: сгоревший до остова автомобиль, неопознанное тело, которое идентифицировали как Викторию Бойкову лишь по косвенным признакам. А следом - рождение Виктории Райдос в Москве, всего через месяц после похорон Бойковой. Идеальные документы, новая личность, новая жизнь.
— Она инсценировала свою смерть, - выдохнула Марьяна, чувствуя, как по спине пробегает липкий пот. - Она гений. Она буквально восстала из пепла, создав себя заново.В первый момент возникло даже извращённое восхищение этой безжалостной волей. Но его быстро сменил парализующий, всепоглощающий ужас. Марьяна осознала глубину своего проступка: она нарушила главный пункт их негласного перемирия. Она залезла туда, где за знание не просто наказывают - за него убивают. Настоящая Вика Бойкова не знала колебаний.
Теперь, глядя на Вику в школьном коридоре, на её безупречный профиль и стальной блеск в глазах, Марьяна не знала, что страшнее: ждать момента, когда Вика поймёт, что её тайна раскрыта, или бежать из города прямо сейчас, пока её собственное имя не стало следующей строчкой в чьём-то расстрельном списке.
