Имя твоей смерти
Вика обладала звериным, почти мистическим чутьём на чужую слабость, она практически мгновенно считала перемену в Марьяне. Былая дерзость, служившая Романовой щитом, испарилась, обнажив натянутые до предела нервы, а в движениях Марьяны появилась лихорадочная, рваная порывистость - так ведет себя тот, кто ежесекундно ждет удара в спину. Но красноречивее всего был взгляд. Прежде вызывающий, почти наглый, теперь он постоянно соскальзывал в сторону, стоило их глазам встретиться в тесном школьном коридоре, как Марьяна судорожно фиксировала внимание на чем угодно - на пятнах на полу или трещинах на стенах.
Вика видела - это не было капитуляцией в их затянувшейся дуэли. Это было знание. Тяжелое, липкое и смертельно опасное, оно тянуло Марьяну на дно, подобно чугунному грузу.
Не желая строить догадки, Вика вызвала Сашу. Короткое, брошенное вскользь распоряжение не оставляло места для дискуссий. Саша, теперь зажатый в тиски обязательств перед семьей Райдос, уже усвоил: отказ Вике равносилен социальному, а возможно, и физическому самоубийству. Копаться в чужом «цифровом белье» никогда не было его привычкой, но в сложившейся ситуации этот метод казался ему самым безопасным - минимум личного контакта и никаких лишних свидетелей. Взлом почты Марьяны стал лишь вопросом нескольких часов технической возни.
Когда он переслал отчет, Вика сидела в своей комнате в абсолютной темноте. Лишь холодный, мертвенно-голубой свет монитора выхватывал её застывшее, словно маска, лицо. На мгновение она оцепенела. В документах, выуженных Сашей, отразилась вся её тщательно похороненная прошлая жизнь: сухие полицейские протоколы, зернистые газетные вырезки и фотографии искореженного, превращенного в груду обугленного металла автомобиля. Правда о Виктории Бойковой всплыла на поверхность - черная, зловонная, неоспоримая. Маски были сброшены. Хотя Марьяна еще не подозревала, что Виктория уже была в курсе её маленького расследования.
Вика же не стала нападать открыто. Зачем обрывать нить сразу, если можно насладиться тем, как жертва сама запутывается в ней? Она была мастером психологического террора - это изощренное искусство она оттачивала годами, наблюдая за тем, как её отец и дяди ломают чужую волю. Теперь ей хотелось не просто устранить соперницу, а заставить Марьяну захлебнуться собственным любопытством. Вика вознамерилась раздавить её медленно, слой за слоем, весом нарастающего, необъяснимого ужаса. Так началась их новая игра в «кошки-мышки», где правила, время и место диктовала только Райдос.
Раз в неделю, выждав момент, когда раздевалка спортзала пустела и наполнялась лишь гулким, сводящим с ума эхом капающей воды, Марьяна находила в своем шкафчике «подарки».
Сначала это были фотографии Сони из морга. Ледяные, клинически четкие снимки, на которых лицо девушки казалось застывшей восковой маской, а в полуоткрытых глазах застыл вечный упрек. Эти кадры били точно в цель - в самую воспаленную, изъеденную виной совесть Марьяны. Но это было лишь вступление.
Затем атрибуты сменились. Теперь, открывая железную дверцу, Марьяна натыкалась на предметы, пахнущие смертью и старым пожаром: обгоревшие лоскуты ткани, пропитанные едким запахом бензина и застарелой гари; оплавленные куски пластика и острые, как бритва, осколки автомобильного стекла. Эти вещи кричали о той самой аварии, в которой когда-то официально «погибла» Вика Бойкова.
Каждая такая находка была безмолвным, леденящим кровь сигналом: «Я знаю, что ты знаешь. Я вижу каждый твой вдох. И я уже стою за твоей спиной».
И всё окончательно надломилось на очередной тусовке.
Музыка в зале глухо била по вискам, свет вспарывал тёмные пятна дыма, и всё вокруг казалось размытым, как кадр из дурного сна. Марьяна шла по коридору к туалету, стараясь не замечать мелькание лиц, сливающихся в лихорадочном круговороте. Она чувствовала себя призраком среди живых. Её шаги эхом отдавались от плитки, когда вдруг сквозь гул басов прорвался голос, заставивший её замереть.
Голос Влада. Его тон был привычно напыщенным - это он рисовался перед Леной, пересыпая речь шутками и комплиментами, отчаянно пытаясь казаться значительнее, чем был на самом деле. Марьяна замерла у дверей не специально - просто случайно выхватила из шума роковую фразу. Сначала сознание отказывалось верить: ей хотелось убедить себя, что это лишь обрывок чужого, безвредного разговора, искаженный басами музыки. Но слова упали точно в цель, и мир вокруг мгновенно подернулся серой дымкой.
— Я видел Сашу в кабинете информатики поздно вечером, - донесся сквозь смех голос Влада. - Думал, в школе никого, а он там увлеченно похоже потрошил почту Романовой. Работал профессионально, будто на службе. Почти уверен, что это просьба нашей новенькой.Слова застряли в груди Марьяны острым, незаживающим осколком. Сердце испуганной птицей забилось о ребра, горло перехватило так, что каждый вдох давался с трудом.
Предательство Саши перестало быть абстрактным опасением - оно обрело форму, звук и неопровержимое доказательство. Он не просто промолчал, он вскрыл её личную жизнь, выпотрошил тайники и преподнес добычу той, кого она теперь панически боялась. Но хуже всего был Влад. Его смех, его демонстративная поддержка, те мелкие знаки внимания, которые она принимала за искренность… Неужели всё это было лишь частью грандиозной инсценировки?
В туалете квартиры было на удивление невыносимо холодно. Захлопнув дверь, Марьяна прислонилась лбом к кафелю, чувствуя, как пульсация крови в ушах перекрывает грохот вечеринки. Где-то за стеной падали стаканы и раздавались чьи-то пьяные крики, но здесь, за тонкой стенкой, мир распадался на части. Внутри закипело горькое, ядовитое чувство - не только боль от предательства, но и жгучий стыд за собственную слепоту. Как она могла так катастрофически ошибиться в тех, кто был рядом?
Память начала прокручивать образы, словно пленку на ускоренной перемотке: внимательный взгляд Саши, когда он помогал ей с проектом, ободряющая рука Влада на её плече, случайные шутки и вовремя брошенные фразы, которые раньше казались невинными. Теперь всё складывалось в безупречный, ледяной узор. Это была плита, которой её заживо накрывали.
Паранойя, до этого бродившая тенью на периферии сознания, теперь полностью захватила её разум. Каждый смех за дверью, каждое эхо шагов в коридоре - всё теперь казалось признаком слежки. Она была под наблюдением. Ей казалось, что о ней уже всё известно: о её поисках, о том, что именно она раскопала. Пока она пыталась сохранять видимость обычной жизни, Виктория методично расставляла ловушки, выстраивая сеть, где каждая нить была чьим-то взором или чутким слухом.
Марьяна осознала главное: это не была просто личная стычка двух школьниц. Это была новая «империя». Райдос не просто создала себе новую личность - она возродила себя в центре системы, где лояльность была разменной монетой, а сила - единственным законом. Саша и Влад не были случайными пешками - они были функциональными звеньями одной цепи. И теперь Марьяна оказалась в самом центре этой конструкции, в самой уязвимой её точке.
Клетка захлопнулась. Романова больше не вела партию, она же превратилась в загнанное существо, у которого остался лишь инстинкт выживания, но не осталось ни времени, ни пространства для маневра. В тесноте туалета ей стало ясно: нельзя больше делать вид, что это частная война. Это была системная зачистка, где каждый «друг» мог оказаться информатором, а любая улыбка - элементом психологической обработки. И чем дольше она пыталась делать вид, что ничего не происходит, тем туже затягивалась удавка.
Последующие недели превратились в непрекращающийся кошмар наяву. Каждое посещение раздевалки вызывало приступ тошноты, каждый звук уведомления на телефоне заставлял сердце замирать. «Подарки» Райдос - обугленные фрагменты прошлого и мертвые глаза Сони на снимках - стали паразитами, выедающими её рассудок изнутри. Ярость, бессилие и первобытный страх сплелись в один тугой узел, который в конце концов лопнул.
Марьяна больше не могла терпеть. Постоянное присутствие Виктории в её жизни, даже когда той не было рядом, стало невыносимым.
Решение пришло глубокой ночью, когда тишина в квартире стала физически болезненной. Ведомая лихорадочным отчаянием, наплевав на остатки здравого смысла, она вызвала такси и назвала адрес. Адрес Райдос. Она решила, сто кошмар должен был закончиться здесь и сейчас - или окончательно поглотить её.
Когда Марьяна замерла перед дверью квартиры Райдос - в элитном доме, где даже тишина в подъезде казалась дорогой, искусственной и стерильной, то в голове у неё стоял лишь густой, ватный туман. Руки дрожали так сильно, что она несколько секунд не могла попасть по кнопке звонка. Дверь открылась почти мгновенно, беззвучно, будто её ждали по ту сторону последние несколько часов.
На пороге стояла Виктория. На ней был тяжелый шелковый халат изумрудного цвета, а волосы, обычно безупречно уложенные в строгую прическу, мягкими волнами рассыпались по плечам. В её глазах не было ни тени удивления - лишь та самая фирменная ледяная полуулыбка, в которой Марьяна отчетливо прочитала: «Я знала, что твоё терпение лопнет именно сегодня».
— О, Марьяна Романова собственной персоной, - голос Виктории прозвучал в ночной тишине насмешливо-мягко, словно бархат, под которым скрыто отточенное лезвие. - Неужели ты наконец созрела для откровенного разговора? Или решила лично проверить, насколько я гостеприимна с теми, кто так усердно роет под меня землю? Входи. Кофе? Или что-то покрепче? Вид у тебя такой, будто ты только что увидела призрака.Марьяна шагнула внутрь, чувствуя, как её накрывает аромат дорогого парфюма, смешанный с запахом свежемолотого кофе и какой-то зловещей, хирургической чистоты. Пространство, которое раньше казалось просто стильным, теперь выглядело враждебным. Интерьер Райдос подавлял её, методично вытягивая волю к сопротивлению. В гостиной, куда её привела Виктория, мягкий свет торшеров лишь подчеркивал строгость обстановки и мертвенно-холодный блеск мраморных поверхностей. Она коротким жестом указала Марьяне на диван, а сама грациозно опустилась в кресло напротив, по-хозяйски скрестив ноги.
В глазах Райдос горел тот самый «ненавистно-возлюбленный» огонь. Это был не просто гнев, это был глубокий, почти плотский интерес, который она испытывала к Марьяне с самого первого дня их знакомства - с той самой их первой стычки, когда Романова осмелилась ей ответить. Виктория смотрела на неё не как на врага, а как на редкий, сложный экземпляр, который она долго изучала и наконец заставила саму прийти в ловушку.
— Я знаю, - выдохнула Марьяна. Голос сорвался, превратившись в едва слышный хрип. Это было одновременно и признание, и окончательная капитуляция. - Я знаю про Бойкову. Про аварию в том городке. Про твою инсценированную смерть и новую жизнь. Я всё видела, Вика. Я больше... я больше так не могу. Хватит этой игры.Райдос даже не вздрогнула. Она медленно, с видимым наслаждением отпила глоток из своей чашки, не сводя пристального взгляда с лица Марьяны. Тишина в комнате стала осязаемой, тяжелой, как свинец.
— И что теперь? - Виктория поставила чашку на столик с тихим, отчетливым звоном. - Ты пришла сдать меня властям? Или надеялась нащупать у меня слабое место, чтобы шантажировать? Но ты ведь здесь, в моей квартире, в два часа ночи. Ты пришла ко мне сама, Романова. Значит, я могу предложить, что ты ищешь не справедливости, а спасения.Марьяна попыталась отпрянуть, вжаться в спинку дивана, но Виктория буквально пригвоздила её своим взглядом. Она поднялась, медленно, с кошачьей грацией и подошла вплотную. Диван прогнулся под её весом, когда Виктория опустилась рядом, нарушая все мыслимые границы дозволенного.
Её рука, длинные пальцы с безупречным маникюром, медленно коснулась щеки Марьяны. Прикосновение было ласковым, почти нежным, но от него по коже Марьяны пробежал жгучий, парализующий холод.
— Ты ведь понимаешь, почему я это делала, не так ли? — прошептала Виктория прямо ей в губы, обдавая ароматом горького кофе. - Ты нарушила наш договор. Ты залезла в мой склеп без приглашения. Ты решила, что можешь играть в мои игры на равных, но забыла одну простую истину... - Виктория чуть сильнее сжала пальцы на её подбородке, заставляя смотреть себе прямо в зрачки. - Ты забыла, кто здесь устанавливает правила.Слова Виктории обволакивали, как ядовитый туман - вязкий, сладковатый и не оставляющий шансов на глоток чистого воздуха. Марьяна, измученная неделями паранойи и бессонницы, чувствовала, как её последнее сопротивление тает под этим ровным, гипнотическим голосом. Она так долго находилась в вакууме страха, что теперь была готова на любой человеческий контакт, даже если он был пропитан ядом. Ей лишь нужно было, чтобы это наконец то закончилось. Любым путём. Даже если ценой станет окончательное разрушение собственного «я», к которому она теперь шла с пугающей готовностью.
Марьяна начала тонуть в этой опасной, удушающей близости. Когда Виктория притянула её к себе, она не нашла в себе сил или желания отстраниться. В происходящем не было ни капли той романтической страсти, о которой пишут в книгах - это был акт тотального, безжалостного доминирования. Самый изощренный инструмент в арсенале психологической войны Райдос.
Всё, что следовало за этим, было лишено тепла. Виктория оставалась жесткой и пугающе холодной, её движения были анатомически точными, словно удары скальпелем. В её руках Марьяна чувствовала себя не партнером, а объектом, захваченной территорией, которую инспектируют и помечают как собственность. Контроль Виктории был абсолютным: она диктовала каждое мимолетное движение, каждый прерывистый выдох, заставляя Марьяну подчиняться ритму, который та не выбирала и не могла контролировать.
Марьяна ощущала себя ничтожной, почти стертой, и в то же время была странно опьянена этой властью над собой. Быть так близко к той, кто держал её судьбу в руках, кто знал все её тайные страхи и теперь буквально владел её телом, вызывало извращенное, болезненное чувство облегчения. Капитуляция была завершена. Больше не нужно было бежать, не нужно было выстраивать баррикады - преследовательница настигла её, и в этом окончательном поражении Марьяна нашла своеобразный покой, граничащий с безумием.
Виктория не искала удовольствия в привычном смысле слова. Для неё это был триумф стратега, завершающий этап долгой партии. Она добивалась не физической близости, а полного, безоговочного подчинения духа. Ей нужно было, чтобы Марьяна Романова перестала существовать как автономная личность и превратилась в послушное отражение её собственной воли. И в ту ночь, в стерильной тишине элитной квартиры, Виктория окончательно переломила хребет её воли, превратив акт близости в акт необратимой психологической аннексии.
Когда Марьяна открыла глаза, комната была залита бледным, безжизненным утренним светом. Первое, что она ощутила - пронизывающий физический холод. Виктории рядом не было, и кровать на её стороне казалась не просто пустой, а пугающе стерильной, словно на ней никто и никогда не спал. В воздухе всё ещё витал аромат её дорогого парфюма, но теперь он казался запахом формалина в операционной. Марьяна чувствовала себя выпотрошенной.
Она поднялась, кутаясь в одеяло, и на ватных, неслушающихся ногах дошла до кухни. Квартира Райдос хранила торжественное, надменное молчание. На дверце идеально чистого холодильника белел листок. Короткая записка, написанная безупречным каллиграфическим почерком - буквы ровные, острые, без единого лишнего наклона.
«Завтрак на плите, поешь и иди домой. Если нужны деньги - возьми в тумбочке у кровати. А про то, что здесь было, лучше забудь».
Марьяна смотрела на эти строки, пока буквы не начали расплываться в серое пятно. Смысл слов бил наотмашь, лишая возможности дышать. В этой записке не было ни злости, ни тепла, ни даже тени вчерашнего контакта - только ледяная утилитарность. Виктория выставила её за дверь так, как выбрасывают прочитанную газету или использованный инструмент, выполнивший свою задачу.
В этот момент осознание обрушилось на неё с сокрушительной силой. Это было дежавю, от которого заложило уши. Десятый класс. Ночь с Теймуразом. Тот же вкус пепла во рту и то же ощущение собственной абсолютной никчёмности. Её снова использовали.
Но если тогда, с Теймуразом, это была грязь и грубая физическая сила, то здесь всё было куда изощреннее. Виктория не просто добилась капитуляции - она филигранно вырезала у Марьяны остатки её гордости. Райдос доказала, что может контролировать её не только через страх перед разоблачением, но и через самое сокровенное - через её отчаяние, через её потребность в любом, даже отравленном внимании. Виктория превратила человеческую слабость в капкан.
Это было самое грязное, самое методичное унижение. Райдос не просто повторила сценарий прошлого - она возвела его в абсолют. Она показала Марьяне, что та для неё - лишь объект для эксперимента, удобный способ подтвердить свой статус. Марьяна чувствовала себя не просто обманутой, а растоптанной, превращённой в пыль под подошвой дорогих туфель Виктории.
После той ночи Марьяна перестала приходить в школу. Сначала она оправдывала это внезапной болезнью, но истинная причина была куда глубже и разрушительнее. Она физически не могла заставить себя переступить порог здания, где каждый угол, каждый блик на линолеуме напоминал о её позоре. Нежелание видеть Викторию превратилось в панический страх снова встретиться с ней взглядом и прочитать в нём то же ледяное, стерильное безразличие, что сквозило в утренней записке.
Но ещё мучительнее было смотреть в глаза остальным. Марьяне казалось, что её унижение выжжено у неё на лбу клеймом, что каждый встречный видит, как легко было её сломать и как дешево она продала себя за иллюзию близости. Стыд был жгучим, едким, он разъедал её изнутри, заставляя забиваться в самый тёмный угол своей комнаты и часами сидеть, не включая свет. Она добровольно заперла себя в четырех стенах, понимая, что в мире, который выстроила Райдос, ей больше нет места.
Официально Марьяна перешла на домашнее обучение с формулировкой «для углублённой подготовки к ЕГЭ». Родители, напуганные её внезапной бледностью, потерей аппетита и затянувшимся, тяжелым молчанием, с облегчением ухватились за это объяснение. Им отчаянно хотелось верить, что их дочь просто переутомилась под грузом амбиций. Но только два человека знали истинную причину её исчезновения из школьных коридоров.
Марьяна превратила свою комнату в добровольный бункер. Это было бегство - не от учёбы, а от невыносимого ощущения собственной никчёмности. Каждое утро она просыпалась с фантомным запахом квартиры Райдос в носу и металлическим вкусом того самого унижения на губах. Она пыталась залечить раны, нанесённые не только страхом перед прошлым Виктории Бойковой, но и этой последней ночью, когда она собственноручно вручила свою волю той, кто не умел прощать. В этой изоляции она надеялась перестать чувствовать себя марионеткой, чьи нити теперь были туго намотаны на тонкие пальцы Виктории.
Но у любого бегства есть срок годности. В марте наступила пора защиты выпускных индивидуальных проектов - обязательный этап, требующий личного присутствия и публичного выступления.
День защиты превратился в медленную, осознанную дорогу на эшафот. Когда Марьяна вошла в актовый зал, ей показалось, что воздух там стал плотнее и токсичнее. Здание, которое раньше было её территорией, теперь казалось чужим и враждебным пространством. Шёпот за спиной и случайные взгляды одноклассников ощущались как удары - ей виделось в них знание о её падении. Она забилась в самый дальний ряд, стараясь слиться с тенью, и ни разу не подняла глаз на первый ряд. А там, в самом центре, сидела Виктория - безупречная, в строгом чёрном костюме, спокойная и холодная, словно мраморное изваяние.
Райдос воспользовалась своим правом «сильного» и потребовала перенести её защиту в самый конец списка. Администрация, прикормленная влиянием её семьи и очарованная её успехами, даже не посмела возразить. Это решение было же тактическим шедевром - Виктория готовила финал, после которого на поле боя не должно было остаться выживших.
Когда Райдос наконец вышла на сцену, в зале воцарилась такая тишина, что гудение проектора стало казаться оглушительным. На экране появилось итоговое название ее проекта: «Структурный анализ неэффективного распределения ресурсов в системе среднего образования». На первый взгляд - скучная экономическая выкладка. На деле - смертный приговор, зачитанный ровным голосом.
Виктория начала говорить. Её голос, академичный и лишенный эмоций, резал тишину, как скальпель. Используя массив данных, который для неё подготовил Теймураз, она начала препарировать школу. Это было не исследование, а детальное разоблачение коррупционной гидры. Миллионные откаты на фиктивные ремонты, закупки дорогостоящего оборудования, существовавшего только на бумаге, «мёртвые души» в зарплатных ведомостях.
Но самый страшный удар Виктория приберегла для финала. Когда на экране появились схемы распределения средств из родительского фонда, зал охнул. Главными фигурантами махинаций были названы директор Марат Башаров и Надежда Эдуардовна - мать мачехи Марьяны. Виктория хладнокровно демонстрировала сканы поддельных чеков, выписки с офшорных счетов и записи приватных разговоров. Каждое слово Виктории забивало очередной гвоздь в гроб репутации семьи «Романовых», уничтожая Марьяну на глазах у всех, кто еще вчера считал её частью школы.
Для Марьяны же мир окончательно рухнул в ту самую секунду, когда она увидела на экране пометку «хищение» рядом с именем Надежды Эдуардовны. Несмотря на их вечные ссоры, холодность и периоды долгого молчания, несмотря на то, что Марьяна привыкла демонстрировать безразличие к своей семье, сейчас правда ударила её под дых. Надежда Эдуардовна - строгий завуч, непоколебимый оплот морали и, как оказалось, её единственная негласная опора в этой жизни - была разоблачена как ключевое звено в грязных финансовых махинациях.
Виктория не просто уничтожала Марьяну - она методично выжигала саму почву у неё под ногами. Романова больше не была просто проигравшей девочкой, теперь в глазах всей школы она в мгновение ока превратилась в внучку вора, годами паразитировавшиюся на родительских кошельках.
В зале поднялся ропот, быстро перерастающий в гул ярости. Учителя, которых Райдос в своём докладе выставила либо соучастниками, либо никчёмными глупцами, смотрели на Марьяну с неприкрытой злобой. Ученики, чьи семьи годами исправно платили «добровольные взносы», оборачивались и сверлили её взглядами, полными ледяного презрения.
Завершив презентацию, Виктория медленно закрыла ноутбук. В зале повисла тяжёлая, удушливая пауза, в которой, казалось, перестал существовать кислород. И в этой тишине Виктория повернула голову. Её взгляд, прямой и острый, как лазер, пронзил пространство зала и нашёл Марьяну в самом дальнем ряду.
Их глаза встретились. Это было похоже на их первую встречу, но теперь круг замкнулся. Взгляд Райдос был пугающе пустым: в нём не осталось ни гнева, ни вызова, ни даже того жгучего интереса, что пугал Марьяну раньше. Только холодное, абсолютное торжество победителя над прахом побеждённого. Марьяна прочитала в этом взгляде приговор, который не требовал слов: «Это твоя плата за любопытство. Ты хотела знать мою тайну? Теперь весь мир знает твою».
Марьяна поняла, у неё не осталось ничего. Виктория забрала её гордость, её семью и само её право на имя. Она была изгоем. Социальным трупом. Марьяна всё ещё дышала, но каждый вдох приносил лишь новую порцию жгучего, парализующего стыда. Она сидела посреди зала, окружённая плотным кольцом чужой ненависти, и чувствовала, как внутри неё окончательно и бесповоротно гаснет последний свет.
Вернувшись домой, в пустую квартиру, где ей уже просто мерещился аромат Виктории - этот одновременно родной и бесконечно чужой парфюм - Марьяна рухнула на пол прямо в прихожей. Стены, казалось, смыкались, сдавливая её всей тяжестью пережитого позора. Она чувствовала себя окончательно раздавленной. Всё, ради чего она боролась, все попытки выжить и обрести хоть какую-то власть, обернулись против неё самой. Она была использована, предана, унижена и выставлена на посмешище перед всем городом.
Сквозь пелену слез она увидела приоткрытую дверь ванной. Её взгляд зацепился за холодный, стерильный блеск лезвия в аптечке. В этот момент Соня - её роковая ошибка, её погубленная душа - возникла перед её мысленным взором как последний проводник в ту бездну, где больше нет боли, нет осуждающих взглядов и нет имен.
Дрожащими руками Марьяна взяла металл. Она знала: теперь ей нет пути назад. Она больше не была игроком, не была даже пешкой. Она была лишним, дефектным элементом в чужой безупречной схеме.
Она сделала первый надрез, затем второй, чувствуя, как резкая физическая боль странным образом растворяет в себе всё то унижение, что жгло её изнутри последние месяцы. Её мир схлопнулся до размеров кафельного пола, оставив лишь одно желание - абсолютной тишины.
В гаснущем сознании последней вспышкой пронеслись мысли:
«Карие глаза...»
В обоих случаях - такие родные, заманчивые и желанные.
В обоих случаях - принесшие только выжженную землю и невыносимую муку.
Теймураз забрал её гордость. Виктория забрала её жизнь.
На бледной коже запястья, поверх пульсирующих вен, Марьяна из последних сил вывела лезвием слово - свой последний приговор, свой финальный крик.
«ПОБЕДА».
Это было имя той, кто её уничтожил. Это было имя её смерти.
Мир начал терять чёткость, погружаясь в густую, милосердную темноту. Последние искры сознания превратились в рваный ритм, заполнивший пустоту квартиры:
Расскажите суициду, я сейчас перезвоню.
Я валяюсь возле стен, и не знаю где я нахожусь...
Сотый раз курю любовь, я кричу и ухожу
На балконе чьей-то хаты, и я достал тебе луну.
Боже, я сейчас тебе перезвоню.
Боже, я всегда перед тобой дрожу.
На мой день рождение подари мне жгут.
Я подохну, эти бляди пусть поржут...
[ATELLWULF - перезвоню]
