горные вершины

много кто мог назвать архонта ветра непостоянным, бегущим от проблем, много кто мог сказать, что за несколько тысяч лет он почти ничего не сделал для мондштадта. по сути, это было правдой. архонт ветра был непостоянным — люди сменялись быстрее, чем он мог представить, и поэтому он знал, что лучше метаться туда-сюда, чем переживать боль от потери каждого. он бежал от проблем — на каждое возражение было легко ответить весёлой улыбкой или восклицанием, а потом скрыться на крышах мондштадта. потому что если решать проблемы, это может закончиться чем-то плохим. (может и не закончиться, но кто знает наверняка). про барбатоса можно было с уверенностью заявить, что он не следил за городом — но этого нельзя было сказать о венти. венти и барбатос спустя несколько тысяч лет как-то разделились в его сознании, и, хотя он явно был цельным человеком, слишком удобно было менять маски. пожалуй, он почти забыл про барбатоса — вспомнил только тогда, когда городу понадобилась помощь. и если барбатос должен был быть образцом мудрости и понимания, живым воплощением свободы, то венти был воплощением привязанности. и, очевидно, глупости, потому что кто будет возвращаться туда, где ничего не стоит ждать? венти был бардом — конечно, он имел право странствовать по всему тейвату. венти… венти мог идти куда хотел. а хотел он на постоялый двор "ваншу", в долину бишуй. но слишком страшно было идти туда каждую ночь. поэтому он ждал. сидел на пляжах тростниковых островов, чертил какие-то фигуры случайной веткой на песке, что-то непонятное играл на лире и скучал. но не знал, стоит ли идти. холодный голос сяо. холоднее, чем ветра на драконьем хребте. интонации веяли теплом, но венти не любил неопределённости. совершенно точно, он был мечтателем — но он знал, где остановиться. и знал, где стоит проверить. поэтому не мог приходить туда каждый вечер, надоедать сяо, у которого и так наверняка были свои дела. хотя очень хотелось остаться подольше, остаться хотя бы навсегда. … венти уже второй век давился изнутри цветами цинсинь. об этом не знал никто, кроме сестёр из собора — периодически, когда даже бессмертная душа начинала ломаться от обилия крови и лепестков внутри, он всё же приходил туда, и, ничего не объясняя, бессильно падал на мраморный пол. об этом забывали, исцелив его, а он снова уходил — улыбаясь всем и не забывая благодарить. несколько человек пытались остановить его, кто-то пытался выяснить, было ли такое до этого — но венти было легко сказать им нет. он ведь непостоянный. ради сяо он был готов терпеть сотни распускающихся цветов, мог терпеть кровь на ладонях, мог терпеть царапающееся до подгибающихся ног горло. иногда ему было так плохо, что он мог упасть в поле или, что ещё хуже, на мостовой в мондштадте, рискуя попасться. удушливый кашель обхватывал и душил, а венти ничего не мог сделать. как сказать безразличному адепту— и что сказать? венти было слишком страшно. слишком, слишком, слишком. но он продолжал приходить — просто потому, что не мог иначе. не мог не любоваться на него, не слушать редкие слова, не балансировать осторожно на грани между редкими визитами и чем-то ещё. если сяо был слишком осторожным, то венти был слишком неаккуратным; если сяо был молчаливым, то венти был громким; и если сяо стремился раствориться в бесконечных сражениях, то венти готов был заполнить всё пространство, оставшееся после. и венти не мог иначе — не мог не быть его противоположностью. это было слишком легко, слишком понятно и привычно. к тому же, никто из них не должен был меняться. если бы только сяо не был бы готов пожертвовать собой в бесконечной схватке с разумом… но венти бы стал очередной обузой на его пути. адепту и так слишком, слишком сложно — так зачем ему груз в виде непостоянного, ветреного архонта? поэтому легче было стать противоположностью. оттолкнуть острым солнечным светом его, мягкий лунный. восклицаниями наверняка надоесть. это было до ужаса просто. и почему-то сяо всё ещё не отказался от его визитов, не скрылся окончательно, не оттолкнул его — как было бы проще. и с каждым таким визитом венти любил сильнее — отрицать было бессмысленно. если смертные могут любить много раз, то боги влюбляются единожды. и это остаётся с ними навсегда. недаром царица увяла и затем заморозила себя окончательно после смерти своего возлюбленного. недаром моракс предпочёл жизнь чжун ли в надежде на второй шанс — шанс смертного. эи не просто так пробудилась от недоверия и отказалась, хоть и ненадолго, от эвтюмии. венти не просто так продолжал появляться на постоялом дворе, ставшем его частью, скрываться среди ветвей, бамбуковых перекрытий и картин. боги любят единожды. боги любят больно — с цветами на мокром от крови песке. венти устал от бессмертия. проще, наверное, было сдаться, но что он мог сделать? даже после исчезновения гнозиса он не переставал быть бессмертным существом. сейчас он мог только бессмысленно смотреть на накатывающие на песок соляных земель волны и кашлять так, что всё тело содрогалось. дрожали даже взлохмаченные перья на невидимых крыльях. венти давно стал бледным и спал через силу, а ел и то пару раз в неделю, но это было слишком привычно. быть тонким и незаметным. улыбаться. радоваться. радовать других. когда-то он прошёл через это, будучи элементалем, и эта защита стала слишком привычной, чтобы от неё отказаться. цветки цинсинь неизбежно напоминали о сяо, о нескольких вечерах на скалах в лесу хугуан, когда он тихо играл на флейте, а сяо слушал — слишком внимательно для того, кто не обращает внимания. венти был мечтателем — и любил давать себе ложные надежды. венти был мечтателем — поэтому, наверное, когда он снова выплюнул на песок мокрый от крови бутон цинсинь, незнакомая тень приблизилась к нему, что-то зашептала знакомым голосом. когда венти свернулся на песке в клубок и прикрыл слезящиеся от боли глаза, он уже не мог видеть разницы между цветами цинсинь и сесилиями. а она, определённо, была видна в лунном свете.