Мертвый мир, живые танцы…

Он хватает чужую руку, тянет на себя, ослепительно улыбаясь. С ним всегда так. Абсолютно много, но в то же время – абсолютно недостаточно… – Говорят, что перед самой смертью, – Парень невесомо касается чужого носа, а затем так же быстро убирает палец, – Вся наша жизнь проносится «перед глазами». Он смеется. Задорно, весело, заставляя выбить воздух из легких и издать судорожный хрип. – Как думаешь, может ли быть такое, что ты сейчас умираешь, а я, допустим, твое воспоминание? – Не знаю, наверно да?… Лололошка отвечает тихо, дышит через раз и не может оторвать взгляд.

Просто не может, окей?

– Тогда я сделаю так, что ты умрешь самым счастливым на свете! – Джон кивает несколько раз, вновь возобновляя танец и мироходцу кажется, будто руки его альтернативной версии везде. На талии, на крепкой спине, в собственных руках. Музыка приятным журчанием разливается по пространству… Где они вообще находятся?… Да черт его разберет! Исходя из собственного опыта, можно предположить что это какой-то мёртвый мир. Вокруг стояла Гробовая тишина, не считая музыки которая доносится непонятно откуда. Она придавала еще большей ауры человеку напротив, настолько, что можно почти физически ее ощутить. И Лололошка ощущал. – Хе, все же мы разные! – Резкий поворот заставляет прикрыть глаза, и вжаться в партнера, – Видишь? Ты даже толком танцевать не умеешь, а для меня это часть жизни! Ну ничего, у нас будет много-много времени это исправить. Напомни, сколько тебе там? Пятьсот, тысяча? – Не помню, – Задумчиво произносит Лололошка. – А, точно! Ну и ладно, это не важно, – Вдруг, он, Харрис, наклоняется вперед и почти касается губами чужих губ, но мироходец быстро реагирует, наклоняясь следом. – Отодвинься, ты слишком близко. Парень в белой одежде снимает очки, в уже привычном жесте поднимая бровь. – Хе, правда что ли? А если не хочу? Но несмотря на собственные же слова, отстраняется и продолжает вести танец. – Знаешь, ты такой забавный, – Губы расплываются в улыбке, – Когда-нибудь ты поймёшь, что единственный человек которому можно доверять, и который никогда не предаст – это я! Самого себя ведь нельзя предать, верно? Хотя, тут уже вопрос с подвохом. Лололошка дергается. Впервые он замечает этот взгляд на себе. Такой до опьянения голодный и любопытный, что становится страшно. Как назло музыка затихает и теперь мироходец слышит чужое дыхание. Частое, тягучее, и в созвучии с собственным сердцем оглушающе. Он сам поддается вперед, но не ожидает, что человек напротив буквально врежется в него. И хотелось кричать. Оставив всю свою гордость, просто кричать от переизбытка эмоций. Чужие сухие губы пару раз двинулись на пробу и их владелец сладко выдохнул. – М-м, – Шатен почти упал, но его вовремя подхватили под бедра. – Ты хоть знаешь, сколько времени я хотел лично встретиться с тобой? О-о, нет, не знаешь! Каждый, чертов, вечер я думал об этом, – Джон отстраняется, чтобы через секунду вдохнуть и опять слиться в поцелуе. И Лололошке сносит крышу, ибо все происходит слишком быстро. Джон бы сорвался. Определенно сорвался, и сделал бы нечто очень нехорошее, но скрепя сердцем убрал руки и произнес разбитым голосом всего несколько предложений. – Вот, ты снова уходишь, но я, блять, обещаю. Это наша не последняя встреча. Пока-пока, красотка! Вновь очаровательно улыбается, чуть припухшими от поцелуя губами. А затем лололошка теряет связь с реальностью, медленно погружаясь в темноту. Дальше его ждёт новое будущее, но он, почему-то, уверен, что Джон Дейви Харрис обязательно в нем будет…