хруст

ноги подрагивают. на часах без пяти минут пятого утра, а тяжелая голова приземлялась на подушку пол часа назад и лишь для того, чтобы та впитала в себя очередной поток слез и сжатие зубов до неприятного трения ткани о них. данила рядом сидит, по ноге катает банку энергетика, заранее поставленную в морозилку. рукой теплой по ноге ведет, мнет слегка, до татуировки добираясь. этот контраст холодного металла и теплых родных рук заставляет руслана дрогнуть и тихо выдохнуть, прикрывая глаза. возможно, стоит прекращать. возможно, это слишком. но наркоман тоже из раза в раз обещает вены на руках не искать, да иглой не прокалывать. руслан своего рода наркоман. он зависимость словил, не может без хруста своих же костей. несмотря на то, что боли кучи, он не может без этого. как и данила. данила полюбил боль доставлять, держать около самой пропасти около двух часов, заставляет тело родное дрожать от наслаждения и страха. любит, когда колени чужие сгибает, дабы удобную позу занять, а руслан под ним стонет болезненно, пряча глаза шоколадные в промежуток между шеей и плечом. нравится даниле чувствовать, как тело содрогается от каждого толчка внутрь и боли, вечной боли. любит видеть то, как руслан ухватиться за него рукой не может, ибо больно. больно, ибо пару минут назад от кисти этой самой щелчка ожидали. данила очень любит под конец по спине гладить, утешать. любит в макушку шоколадную целовать, поглаживая конечности покалеченные. любит, когда руслан в такие моменты нежным становится, ласку, как кот уличный, ищет. а кашин ее с удовольствием дает. мазь достает, лед ищет и целует осторожно, как будто синяк на лодыжке не из-за него образовался. любит наблюдать он, как тушенцов своими глазами с таким интересом и страхом бегает по своей ноге, следя за каждым движением дани, а потом в объятия лезет, прижимаясь телом слегка худощавым. — нормально? — кашин в глаза заглядывает, снова наблюдая помутненный из-за слез взгляд. нет, так дело однозначно не пойдёт. — да, все норм, — руслан слезы смаргивает, лицо в сторону отводя. стыдно ему за слезы. в объятия снова лезет, в простынь под собой глаза уставил. руки татуированные подрагивают, а дыхание чужое сбито, хотя уже час руслан находится в полусне. нет, так оно точно никуда блять не пойдёт. — рус, — кашин руки чужие от себя оттягивает, сразу же ладони холодные в свои берет и гладит, нащупывая ниточки вен. — давай закругляться с этой хуйней. руслан глаза поднял, широко раскрыв, и брови к переносице свел. губа нижняя подрагивает слегка, а пальцы сразу сжали ладони кашина. — что? — тушенцов по коже чужой ногтем скребет, моргает часто. нервничает. данила по привычке слов не слушает, лишь смотрит, дабы тики на нервной почве не начались. — говорю, хватит этой хуйни, — данила руку одну выпускает, к лицу чужому ее подносит и гладит, ощущая тонкий слой пота холодного и подмечает то, что нервничает он явно больше десяти минут. — чем тебе обычный секс не заходит, а? правда, я не могу уже смотреть на то, что как ты еле-еле ходишь и чуть ли не плачешь от всей это хуятины. тушенцов губы поджимает, думает. тянется вперед, обнять хочет, почувствовать родной одеколон и тепло, окутывающее все тело разом. и правда. наркоман один никак от привычки дурной не избавится. помощь нужна. — давай к минимуму сводить это… правда, заебался уже, — кашин обнимает, снова по спине гладит и чувствует кожей шеи, как чужие ресницы трепещут. — я сам думал об этом, когда лифт, хуйло, сломался и пришлось по лестнице подниматься, — смешок теплый в кожу вырезается, заставляет обнять тело в руках крепче, впервые без желания сломать позвоночник. просто обнять. поделиться своим теплом, погладить, потрогать. ложиться в теплую кровать с осознанием того, что ломать на ней ничего не будут, приятно. брюнет где-то рядом уже сопит, рукой шастая под подушкой, дабы холодную ткань почувствовать. утро наступает неожиданно. хотя утром два часа дня назвать сложно. руслан в одеяло рядом укутался, ноги к груди поджав. серые глаза сразу на окно открытое смотрят, а в мыслях данила уже дал себе рукой по лицу за то, что забыл закрыть его. на кровати вчерашняя банка лежит, а вокруг пластыри и тюбик мази. банка открывается с щелчком, а жидкость внутри нее все ещё холодная. выпив ровно половину, кашин ставит банку на пол, дабы после пробуждения руслан допил. — фашист долбаеб, зачем собаку насиловал? — сидя на кухне, данила задал себе этот вопрос, вспомнив недавно услышанную песню. сзади, на плите, сковородка с мясом и картошкой стоит, а на столе — две тарелки и вилки. руслан все ещё спит, не меняя позы, несмотря на то, что окно было закрыто еще полтора часа назад. выдохнув, данила пошел в комнату, желая разбудить тушенцова. тихий скрип пола режет по ушам. заглянув в комнату, кашин хмурится из-за того, что видит под кроватью слой пыли, а неожиданно севший на этой же кровати руслан заставляет улыбнуться. на голове его гнездо, слово птицы три уже обжили его макушку. кашин подошел осторожно, плюхнулся рядом и выдохнул, поворачивая голову в сторону руслана. тот еще глаза трет, пытается проснуться. на щеке следы от ткани подушки видны, забавно тянущиеся до самой мышки. — время сколько? — послышалось со стороны тушенцова. — пол четвертого. доброе утро, что ли, — данила улыбнулся, потянув руку к согнутой спине. осторожно прикоснувшись, кашин проходится ладонью по горячей, что ощущается даже через ткань футболки, коже, поглаживая. фашист долбаеб, зачем все же собаку насиловал?