Антигалатея

Статуя Форта стала сенсацией сезона. Каждый более или менее информированный житель Бангкока стремился увидеть «Идеального мужчину» или «Дар Будды», как громко нарекли его газетчики. Художники рисовали статую, другие скульпторы пытались скопировать, а некоторые высокопоставленные и лишённые совести господа — даже похитить. И это всё несмотря на то, что после представления Дара Будды избранной публике, скульптор снова закрыл своё творение в мастерской и даже в каком-то смысле одел, скрывая совершенное тело от чужих, не всегда пристойных, взглядов. Шёлковый саронг и блуза прикрыли алебастровое тело от солнечных лучей и посторонних. Скай не признаваясь себе, ревновал своё творение. И охранял изо всех сил. Теперь кушетка, на которой он раньше вместе с Пирожком создавал эскизы, стояла так, чтобы Форт, лукаво наклонясь, словно бы заглядывал в альбомы. А новые идеи скульптур всё чаще сменялись зарисовками, на которых Форт был живым — смеялся, говорил, тянулся обнять и поцеловать. Вот уже больше месяца Скай не мог работать, благо, на проигранном Небесной Апсарой пари он выиграл просто неприличные деньги, почти целое состояние. Ну и все его творения теперь расходились моментально, едва появляясь из-под резца. Но скульптору было не до этого. Лишь Пирожок, внимательно наблюдая за своим человеком, заставлял его есть, пить и спать, иначе бы все сутки напролёт Скай смотрел в алебастровые глаза Форта. Увы, но его настигло в полной мере возмездие за собственную гордыню. Создав идеального человека, а точнее, его статую, Скай в неё и влюбился. И теперь, сжигаемый безнадёжным и безответным чувством, страдал. Камень, из которого был сотворён Форт, никогда не оживёт под чуткими пальцами художника, никогда полные губы не нальются кровью, никогда не застучит сердце в каменной груди. Нельзя и придумать ничего горше, чем любовь к образу, воплотившему несуществующее совершенство. Заменить кем-то? Увы, это было для Нафона невозможно. Перестать любить? Нет-нет-нет… Домработница приходила в ужас, видя, как чахнет на глазах ещё совсем недавно полный сил художник. Даже Небесная Апсара, как-то встретившая Ская, бредущего к храму Изумрудного Будды, едва узнала его, бледного, с потухшими глазами и растрёпанной головой, шаркающего старческой походкой в старых порваных сандалях. И пожалела влюблённого сострадающим женским сердцем, пожелав ему вкусить взаимной любви со своим избранником. Женский ум изворотлив и пытлив, не в пример мужскому, и вскоре к изнывающему от любви пришла служанка Апсары, принеся письмо от госпожи. В нём Апсара писала, что есть в далёком горном храме некий святой отшельник, который молитвами и колдовством может оживить статую Форта, вселив в него живую неупокоенную душу, чтобы любовь Ская стала взаимной. Апсара писала также, что не хочет ничего взамен за свои сведения, лишь бы Нафон был счастлив и здоров, и вновь радовал ценителей своим искусством. После этого письма Скай, к радости служанки и кота, начал оживать. И готовиться к дальнему путешествию. Статую придётся взять с собой, а для этого — упаковать со всем тщанием так, что не удастся увидеть Форта до того момента, как они прибудут в дальний храм. И это затягивало процесс подготовки. В конце концов всё же скульптор был удовлетворён качеством упаковки и сперва на машине, а в горах — на повозке, запряжённой осликом, по крутой горной тропе они с Фортом в большом деревянном, выложеном свежайшим сеном и шелками, ящике прибыли в затеряный храм к отшельнику. Уже на месте пришлось ждать, пока отшельник примет посетителя, выйдя из медитации. Скаю было неловко и немного страшно рассказывать старцу о своей любви к каменному мужчине, но вспомнив сияющего в утренних лучах Форта, он всё же подробно изложил свою просьбу. И замер, почти не дыша. Старец вздохнул, шурша своей самхати бордового цвета. — Я могу вселить душу в твою прекрасную статую, человек. Но будешь ли ты счастлив? Будешь ли доволен? Как и камень сейчас, живая душа может не полюбить тебя. И страдания твои не уменьшатся. Твёрд ли ты в своём желании? — Разве плохо, что я так влюблён? — Нет. В истинной любви нет зла. И однажды она спасёт тебя. Что, впрочем, не помешает тебе страдать. Если ты уверен в своём желании, я согласен провести обряд. — А что я должен отдать, монах? — Ты уже отдал, человек. Теперь лишь бери то, что подарит тебе карма и Будда. Молитвы и обряды заняли у старца целую неделю. Всё это время Скай жил при храме и, оправдывая то, что спал в тесной комнатке на полу и ел рис с монахами, помогал привести обветшавшие украшения в порядок. Восстанавливал лепнину и росписи, растирая растительные краски с помощью двух послушников, выметал вездесущую палую листву и почерневшие цветы, помогал укрепить земляные ступени, ведущие к источнику. Уставший и едва умывшийся, он приходил поздним вечером к дверям, за которыми свершался обряд, и слушал монотонное бормотание, навевавшее на него суеверный страх. До этого Скай не боялся привидений и духов, относясь к последним с требуемым обычаями уважением, и только. Но теперь в горах, под сенью вековых деревьев, слушая бормотание монаха, он вздрагивал иногда, ожидая, когда же проснётся его возлюбленный. И немного боясь этого. Горечью лежали в сердце слова старца — что, если живая душа в алебастровом теле не полюбит его? И что страшнее — что, если полюбит другого?! На восьмой день двери зала, в котором молился отшельник, открылись. И Скай, умытый и причёсанный, уже сидел у порога, баюкая в сердце надежду на лучшее и любовь к Форту. Старец, сидевший у ящика, в который была упакована скульптура, поманил Нафона рукой, и тот подошёл, с трепетом заглядывая внутрь. Увы, на шёлке лежала всё та же алебастровая неподвижная статуя. Это так ранило художника, что он отпрянул в слезах. Но старец без слов велел ему сесть рядом с ящиком. Послушный, но опустошённый, Скай сел рядом, не смотря внутрь. — Так быстро сдаёшься? — спокойно спросил старец, и его слова показались Скаю насмешкой. Ведь все эти дни он ждал чуда. — Я говорил тебе — будь твёрд в своих желаниях. Жди. Старец вышел из зала, и послушники, подхватив его под руки, увели прочь. А Скай остался ждать. Он просидел у ящика два дня и три ночи, прежде чем почувствовал, как камень под его пальцами потеплел и шевельнулся. Обряды и молитвы старого монаха сработали. В статуе Форта обитала теперь чья-то живая душа, постепенно пробуждая к жизни идеальное тело. Монастырь Скай и Форт покинули через неделю. За это время из холодного камня скульптура превратилась в черноволосого кареглазого мужчину с идеальным телом и красивым лицом, к сожалению, говорить он пока так и не начал, но так смотрел на Ская своими влажными круглыми глазами, что сердце у того переворачивалось от счастья. Благословив обретшего свою мечту скульптора, старец подарил ему два амулета, велев один носить самому, а второй надеть на Форта, когда он заговорит. Обратной дороги Скай толком и не запомнил, всё любовался своим спутником и нежно держал его за руку, а голова кружилась от счастья. К возвращению в Бангкок Форт уже издавал звуки, а через неделю дома — наконец заговорил. — Привет, — Скай вздрогнул, услышав бархатный голос позади себя. С тех пор, как они вернулись, кушетка для эскизов вновь переехала к окну в кабинете, а Пирожок занял своё законное место на коленях рисующего скульптора. — Привет, Форт! — обернулся он с улыбкой, потревожив сон питомца, на что Пирожок лениво приоткрыл один глаз и что-то пробурчал. — Пожалуйста, не зови меня этим именем. Оно мне не нравится. Могу я выбрать себе другое? — Конечно, какое захочешь! Я буду только рад. — М-м-м, например… Пусть будет… Пхуган… Ган. Зови меня Ган. А мне как тебя называть? — Скай. — скульптор смутился. До сих пор он так и не сказал Фор… Гану о том, что любит его. Лишь смотрел, но только тогда, когда Ган его не видел. У Гана после возвращения появилась в доме своя комната, в которой Скай лично ежедневно менял цветы. А ещё выяснилось, что Ган умеет читать, поэтому в его комнате стали появляться любимые книги Ская. Некоторые Ган читал, некоторые оставлял нетронутыми. Все они были о любви. — Кто мы друг другу, Скай? — Н-не знаю. А как думаешь ты? — Друзья? — Да, — с облегчением выдохнул скульптор. — Мы друзья. — Ты создал это тело? — А ты помнишь? — Я помню, — Ган плавно опустился на пол рядом с кушеткой, заставив Ская вздохнуть от совершенства его движений, а Пирожка — прижать уши к голове и напрячься. Отчего-то с самого возвращения Ган Пирожку не нравился. — Я помню, что умер примерно пятьдесят лет назад. И не смог уйти. А потом меня неудержимо потянуло к лесному храму, будто кто-то звал меня самым нежным голосом, будто там было моё место. И когда я смог видеть и чувствовать, я понял, что это был ты. Твой голос звал меня. И я пришёл. Ган осторожно коснулся руки Ская, лежавшей на его колене, заставив Пирожка встать и, сохраняя царственное достоинство, удалиться из кабинета, раздражённо подрагивая хвостом. Ган же прижался щекой к колену Нафона и посмотрел ему в глаза. — Тебе было страшно? — спросил тот, млея от простой ласки. — Одиноко, — прошептал Ган и погладил чуткие пальцы скульптора. — Быть мёртвым так одиноко. — Но теперь ты не один. Никогда не будешь один! — Ская захлестнули эмоции, усиленные его чувством глубокой влюблённости. Хотелось обнять, согреть, защитить и сберечь Гана, как самое дорогое, а за его доверие — отдать всего себя. Словно с листа прочтя все его эмоции разом, Ган призывно улыбнулся, но по идеальному лицу на миг, на долю секунды пронеслось молнией злое удовлетворение. Впрочем, Скаю просто могло показаться. Столь совершенное создание не могло быть злым, никак не могло. Он вспомнил слова старца и привстал с кушетки: — У меня для тебя кое-что есть, Ган. Погоди, позволь. Это дал мне монах в храме. И у меня есть точно такой, Старец сказал, что это необходимо носить, не снимая, чтобы не разрывать связь наших… кгхм… душ. — Скай встал, придержав руку Гана в ладони и, не отпуская, дотянулся до стола, на котором стояла маленькая деревянная шкатулка. Из неё он достал амулет. Точно такой же висел у него на шее. Ган настороженно посмотрел на кулон, подвешенный к чёрному шнурку, его ладонь нервно прикрыла шею. — Это… обязательно? — Так надо, Ган, — Скай не мог отвести глаз от руки, лежащей на шее, нервно сглотнув. Как же хотелось обнять этого совершенного, идеального мужчину, как хотелось согреться в его руках, ощущая себя таким же единственным, каким для него являлся этот оживший идеал. — Тогда вот, завяжи, — Ган послушно наклонил голову, позволяя обвязать свою шею шнурком. Не удержавшись от соблазна, Скай всё же провёл кончиками пальцев по волосам на затылке Гана, по такой тёплой, постепенно смуглеющей коже. И услышал едва ощутимый вздох. И почувствовал, как к его колену прикасаются горячие губы. — Я люблю тебя, — это вырвалось из Ская невольно, само собой, но он не пожалел о сказанном, запуская в густые волосы Гана обе руки, закрывая глаза, доверяясь своему идеалу, который, пусть не сказав ни слова, отвечал ему взаимностью.