Алтарь порока

Мягкий свет серебристой луны бережно окутывает высокие стены и золотые купола во всепоглощающем мраке ночи, скрывающем в темноте теней заброшенную церквушку. Россыпь звёзд на небе, точно сверкающий жемчуг на чёрном полотне, заволакивает тучами. Внутри церкви запах сырости и воска, въевшийся в стены за многие лета, сопровождается протяжными завываниями ветра за её стенами в столь же пустынных и заброшенных местах. Высокие своды раскрашены фресками, изображающими, в основном, только самые известные сюжеты из писаний. Пусть краска потрескалась и стёрлась, большинство моментов всё же можно узнать. На окнах разноцветные витражи, каждое потрескавшееся стёклышко которых тускло сияет, а на стенах вокруг висящие кривовато пыльные иконы с изображениями лика святых, внимательно наблюдают за происходящим. Тени тянут руки вдоль всей комнаты, отступая лишь у самого алтаря, где тёплый свет свечи обволакивает небольшое пространство и двух людей. В холодных аметистовых глазах отражаются тёплые тона, ветхая книга, змеёй тянущаяся вдоль алтаря серебряная цепочка, искусно сотворённый крест, свисающий вниз, и сам канделябр, стоящий на практически истратившей цвет красной ткани. А на бледной коже и иссиня-чёрных волосах пляшут тепло-жёлтые отсветы и пятна. Возле уха слышится шумный вздох и Осаму утыкается носом в эти же пряди волос, ощущая лёгкий аромат едва уловимых чайных ноток и ягод. Фёдор бы и рад игнорировать все прикосновения, да только они порядком отвлекают, не позволяя сосредоточиться. Спиной он ощущает, как вздымается при жарко опаляющем дыхании чужая грудь, как чужие руки бережно скользят под тонкую рубашку. Руки, что так много раз наносили удар сзади и подставляли его, впрочем, как делал и он сам. Дазай обводит тонкую талию, поднимаясь выше, оглаживает выпирающие рёбра, заставляя неприятные мурашки бежать по гладкой коже. Он ласкает его тело, первым делом желая добраться до души. До души, покрытой ядовитой алой кровью своих жертв, которую он с радостью примет в свою непроглядно чёрную. И он доберётся до неё, даже если придётся переломать все чужие кости и поглотить всю плоть и кровь. Леденящие душу глаза Достоевского – воплощение самой смерти. И даже огонь свечи неуверенно покачивается и мерцает, когда Фёдор, чуть повернув голову, смотрит в чужие полные озорства карие радужки с примесью крепкого алкоголя, что пьянят даже его. И устоять перед ними слишком сложно. – Есть ли смысл и далее так долго стоять здесь? – детектив аккуратно берёт маленькую прядь волос и подносит ближе, лениво перебирая пальцами. Шепчет практически в неё же, так что от томного дыхания прядь слабо покачивается, – Ты ведь прекрасно знаешь, что твой любимый Бог не поможет тебе. Фёдор не спорит, ведь нет смысла рассуждать об этом снова. Точка зрения Дазая ему уже давно прекрасно известна. И он, как верующий во что-то большее, чем ничтожное человечество, с ней не согласен. Конечно, он верует в Бога не потому что, ждёт помощи или решения собственных проблем, главная из которых стоит прямо за спиной, а потому что, сама идея его существования приносит нужное спокойствие. – И что же ты предлагаешь? – Достоевский смотрит на привычную лукавую усмешку, расползающуюся на чужих устах. И она очень не нравится ему. Не говоря более ни слова, Осаму резким движением с силой разворачивает лицом к себе, грубо толкая в плечо к самому алтарю. Фёдор недовольно морщится, ударяясь поясницей о его край, а в холодных глазах ясно читается недовольство. И всё равно, что минуту назад взгляд этого человека кружил голову так, что, казалось, становилось тяжелее дышать. Осаму считает до ужаса забавной набожность Достоевского, учитывая сколько его драгоценный враг совершил этих самых грехов. Люди, верующие в Бога, наивно полагающие, что из-за этого все их проблемы решатся, просто смешны. Если бы всё было так легко, если бы их Господь действительно существовал, разве сейчас его душа так же утопала бы в обители чернильной тьмы? Но Дазай знает, что Фёдор верует по-другому. И в любом случае, он вовсе не прочь помочь ему совершить ещё один грязный грех. Фёдор, как ядовитая змея, с каждой секундой проведённой вместе вплетается в его порочное сердце шипами и острыми зубами, с намерением остаться там до конца его дней. И Дазаю откровенно сложно игнорировать столь злобную красоту, неизмеримую ни в качестве, ни в количестве, лишь только в непроглядной пустоте. И эта демоническая красота принадлежит только ему. Её так трудно рассмотреть и ещё труднее заполучить. От того она столь же желанна, сколь скверна. И он целует её обладателя в бледные губы, грубо и ненасытно, вторгаясь языком внутрь и заставляя сплетать со своим чужой. Нагло сминает бёдра, обводя большим пальцем внутреннюю их часть так, что после наверняка останутся синяки, и сильнее вжимает в алтарь, вынуждая сесть на него. В отместку его кусают за нижнюю губу и поцелуй окрашивается знакомым металлическим привкусом крови. Ресницы Фёдора трепещут, когда он закрывает глаза, демонстративно медленно слизывая сладкие капли. Его руки скользят по груди и плечам детектива так развязно, так грязно, будто бы они вовсе не в церкви. Осаму вклинивается между его ног, отстраняясь от желанных губ. Ощущает, как холодные изящные пальцы зарываются в его кудри и, право, сходит с ума, глядя в эти обманчивые аметистовые глаза, хитрые, точно у лисы. Фёдор внимательно всматривается в его лицо в полумраке, до боли упираясь коленями в пояс и почти злобно усмехаясь. Дазай не обращает внимания, опускаясь поцелуями к шее, сильно кусая кожу и оставляя следы от укусов, что столь очаровательно расцветают яркими бутонами. Эти же тонкие пальцы, снимая с плеч, сбрасывают на пол его пальто и ловко скользят к пуговицам на рубашке. Каким бы гениальным стратегом ни был бы Достоевский, перед этим мужчиной устоять не может даже он. И ему хочется игнорировать тот очевидный факт, что этот человек наверняка станет его погибелью. Но не будь всё так, не будь они заклятыми врагами, разве тогда игра имела бы смысл? И несмотря на ненависть, на свою цель, что является самим смыслом его жизни, каждой частью тела и разума он необычайно сильно хочет быть с ним. Хочет давать заботу, страдания и боль, а взамен получать в два раза больше, теряясь в их всепоглощающей, так называемой, любви, пока тикают часы их жизней и время предательски ускользает из рук, рассыпаясь песком. Но время не предмет, а идея, что, в любом случае, погаснет в уме. Фёдор ощущает, как тёплые, в отличие от его собственных, ладони скользят по шее, задерживаясь на секунду, прежде чем неожиданно схватить за волосы и оттянуть назад. Движение это столь резкое, что ему приходится послушно запрокинуть голову, ещё сильнее открыв хрупкую шею, раскрашенную багровеющими укусами и засосами. Он слегка приоткрывает губы и тихо, нарочито протяжно стонет, сжимая пальцами мягкую ткань чужой рубашки. Крыша у Осаму едет ещё быстрее и стремительнее, стоит только увидеть, а главное услышать. Он нетерпеливо стягивает с Достоевского одежду, покрывая острые плечи и чётко очерченные ключицы поцелуями. – Богохульство, – медленно тянет сам Фёдор, однако, вообще без какого-либо недовольства в тоне голоса, блаженно прикрывая глаза и вглядываясь во фрески наверху. Конечно, он совершенно не в восторге от того, что с ним творят обожаемые руки прямо в таком месте, когда-то ранее наполненном божественностью и сотнями голосов, воспевающими молитвы. И всё же разве возможно хоть как-то сопротивляться обаянию Дазая? – Которым ты наслаждаешься, – он прерывается на считанные секунды, хитро усмехаясь и мягко поглаживая едва порозовевшую щеку большим пальцем. Одежда Достоевского бесформенной лужей растекается на полу, а бледное тело на растлённом алтаре кажется ничем иным, как произведением искусства. Которым он будет упиваться, пока мысли в голове не достигнут полнейшего морального разложения. Иногда Осаму чувствует себя одной из жертв Фёдора, которых тот старательно оплетает липкой паутиной, утягивая за собой в болото. Он чувствует как задыхается в этой трясине, но на деле совсем не прочь остаться там навсегда, лишь бы только с ним. С тем, кто, кажется, сам растерзает его лишь слегка бьющееся сердце острыми клыками. Дазай чуть сильнее сжимает пальцами угольные волосы от чего Фёдор едва ли не закатывает глаза, упираясь ладонями в твёрдую поверхность позади себя. Когда чужой язык ведёт ниже, очерчивая торс, одна рука сжимает попавшуюся как нельзя кстати ткань, а вот на другой, где этой самой ткани не подворачивается, дрожащие пальцы царапают короткими ногтями деревянный алтарь. Достоевский слабо выгибается в спине, когда рука детектива подхватывает под бедро, прижимая ближе к себе, и без каких-либо промедлений вторая выжидающе гладит покорно приоткрытые губы. Послушание Фёдора обманчиво, но приятно растекается сладостью по телу. – Будь хорошей мышкой, – ехидно усмехается Осаму, надавливая на нижнюю губу. И Фёдор мягко чмокает пальцы, обхватывая два из них и неотрывно глядя в глубокие омуты глаз. Соблазнительно медленно проводит языком по всей длине, заглатывая глубже и кусая в отместку за дразнящий тон не преминувшего досадить Дазая. Тот едва слышимо хмыкает, толкаясь фалангами глубже в горячие уста, совершенно не обращая внимания на царапающие кожу зубы. Ведь без боли удовольствие было бы уже совсем не тем. Такой Достоевский красив в темноте до неприличия. Сам по себе он настоящая загадка, о которой Осаму всё равно узнает всё до самых глубинных, извращённых вязкой тьмой секретов. Прочитает все до последнего, даже если придётся вывернуть чужие органы наизнанку. Но сейчас он лишь убирает ладонь, опуская и касаясь чувствительной плоти внизу. Неторопливо проникает в горячее нутро ледяного тела, слыша рваный вдох. Влажный жар, кажется, полностью замораживает всё внутри, а лёд разжигает тлеющий огонь. Ощущение нахально движущихся внутри пальцев доставляет дискомфорт, но Фёдор не напрягается, лишь только недовольство читается в поджатых губах и смертельно красивом взгляде. И стоит пальцам вторгнуться глубже, ощущая видимое сопротивление узких стенок, Достоевский вздрагивает, а с его губ слетает тихий не то полустон, не то полувздох. Дазай успокаивающе поглаживает по бедру, зная, что никому в сырости морозной церкви не нужна его нежность. И покрытое корой безжалостного льда сердце тоже не нуждается в ней, но как хочет ощущать. Вынимая влажные пальцы, Осаму больше не медлит, почти нетерпеливо расстёгивая ширинку джинс. На самом деле, трудно быть терпеливым, когда перед глазами такое очарование, заставляющее хотеть только быстрее овладеть им. И Дазай целует контур обкусанных губ, неспеша вторгаясь в горячее желанное тело, обжигающее твёрдую плоть. Фёдор возмущённо шипит, прикусывая губу до крови, совершенно не привыкший к чужим размерам. Хмурится, притягивает ближе, обнимая за шею, и прижимается сам. Впивается ногтями в расстёгнутую, но так и не снятую рубашку, закатывая глаза, когда бёдра этого наглеца тесно соприкасаются с его. Осаму не двигается некоторое время, не имея желания по собственной глупости поплатиться за грубость. Жарко дышит в бледную шею, ловя каждый тяжёлый вдох и выдох, пока кровь бурлит от безмолвной похоти. Аккуратно поддерживая за спину, он нависает над Достоевским, вынуждая полностью лечь. На его кожу давит серебряная цепочка, а из-за Библии и свечи особо не повернуться, но Фёдора в сей момент это волнует меньше всего. Думать о комфорте ему хочется в последнюю очередь, когда внутри медленно скользит чужой член. Кожа покалывает от смазанных поцелуев на линии челюсти, а в груди вязкой сладостью растекается удовольствие. Всеобъемлющее и нетленное, принадлежащее только этому самому великому злу в мире по праву. Движения постепенно становятся всё быстрее, всё размашистее, точно Осаму пытается выбить из него последний дух. И Достоевский зарывается рукой в его волосы, скользя дрожащими пальцами по тёмным кудрям, а другой сжимает тонкую ткань на спине, подаваясь бёдрами навстречу. Его длинные ресницы дрожат, на щеках горит едва уловимый румянец, а тело пронзает наслаждение. Залитые туманом вожделения очи отражают все испытываемые в пленённом сердце ненависть и желание. И Фёдор готов открыть их только для одного человека, как бы не отторгал все мешающие человеческие эмоции. Детектив сходит с ума, наблюдая за трясущимися коленями, подёргивающимся кадыком, слыша, впрочем, всё ещё не громкие стоны, и ощущая, как обжигающе сжимают его внутри. Каждая мелочь, подмеченная зорким глазом, распаляет только сильнее, заставляя теряться в пелене собственных губительных чувств. Брать Достоевского прямо тут, в его столь излюбленном святом месте так волнительно, что с каждым новым толчком Дазай желает выбить из дьявольских губ стоны погромче. Так, чтобы наверняка долетели до самых небес. Ведь его падший ангел столь прекрасен, что и всех слов мира не хватит для того, чтобы описать насколько сильно Осаму хочет боготворить и ненавидеть каждое сожжённое перо во имя их любви, в которой уже точно не осталось ничего святого. И он всё равно готов превозносить его на их вечном алтаре порока. На нём же готов терзать и развращать, разъедая мрачную душу и поглощая по кусочкам собственного Бога.