Sit still, won't you?

Быть бедным художником совсем не так романтично, как казалось Ким Тэхёну. Четвёртый курс универа, слишком творческие одногруппники, которых больное вдохновение за эти годы сделало распиздяями, и просмотр через неделю быстренько спустили его на землю. Что делать, когда натура нужна позарез, а денег платить за то, чтобы для него раздевались, нет? Приходится искать творческие пути решения проблемы. − А ты правда художник? Не пиздишь? Тэхён не знает, что на это ответить, и с тоской поглядывает на бар. Напиться сейчас хотелось не просто сильно, а до безумия. Может, тогда он сможет расслабиться, закадрить какое-то более-менее адекватное тело и притащить в свою крохотную студию, чтобы срисовать. Возможно, не только срисовать. Но денег не было. И если проскочить в крайне подозрительный клуб у дома ему ещё удалось, то наливать за красивые глазки Киму, конечно, никто не будет. Поэтому нужно собраться и действовать. Подходящих кандидатур на роль натуры для бедного студента, на первый взгляд, было много. Тэхён профессиональным взглядом оценивает (насколько это возможно в почти полном мраке) дёргающиеся под электро тела, до краёв наполненные алкоголем, и отстранённо думает о том, что стробоскоп, будь он человеком, был бы похож на него. Такой же отбитый. Тэхён всегда хотел творить, но его окружение не считало творчество чем-то стоящим. В итоге Ким окружение просто сменил: родительский дом — на комнатушку под крышей, людей — на кисти, холсты и краски. Они хотя бы могут выслушать и принять любой порыв, не заливая в уши и в душу дёготь. Не сказать, чтобы Тэхён жалел, но временами одиночество ощущалось остро. Он не был социофобом, нет, но как-то не сходился с людьми. Даже одногруппники — в большинстве своём такие же непонятные творцы, как он — не смогли найти с обладателем редкой квадратной улыбки общий язык. Чтобы как-то сводить концы с концами, Тэхён рисовал всем и всё: рисунки для школы детям богатеньких родителей, плакаты, рекламу, как-то даже делал на фестивале аквагрим. В целом, ему всё нравилось, но ощущение изоляции и серости жизни давило и побуждало чувствовать себя фриком. Не таким, как все. Никому не нужным. Вот бы судьба сжалилась над ним и послала ему кого-то такого же одинокого, как он… Или хотя бы просто бесплатного натурщика прямо здесь и сейчас. Пожалуйста. Задаваясь экзистенциальными вопросами на трезвую голову, Тэхен, правда, не думает, что судьба его слышит. Но неоново-голубой луч стробоскопа, проплывший мимо, вдруг освещает дальний угол барной стойки, за которым, подперев кулаком всклоченную голову, сидел настоящий Дионис-Посейдон. Дионис — потому что заметно пьяненький, Посейдон — потому, что качает его в такт музыке, как на волнах. Тэхён, особенно ни на что не рассчитывая, медленно подплывает к потенциальной жертве и садится рядом. — Тяжёлый день? — в клубных разговорах он был силён ещё меньше, чем в обычных, но неприкрытая усталость во взгляде напротив вызывала желание задать только этот избитый вопрос. Парень мычит что-то неразборчиво, поворачивая голову размашистым кивком и чуть более осмысленно смотрит на него. Тэхён же, как завороженный, всматривается в приятные черты чужого лица, отмечает поблескивающие в губе и на мочках колечки и широту плеч, на которых натягивается джинсовка. Идеальный анфас и профиль. И наверняка идеальное, как у греческих статуй, тело. На вид, правда, этому полубогу-получеловеку не больше двадцати, одет он довольно скромно — и очень похож на пай-мальчика, который недавно вылетел из-под родительского крыла. Парень внезапно наклоняется ближе, ещё сильнее натягивая джинсу на своих раскачанных плечах. Тэхёну в ноздри бьёт запах дешёвого виски и чего-то сладкого — вероятно, колы. — Меня Чонгук зовут, — он икает, и его чёрная как ночь чёлка смешно подпрыгивает вместе с ним. — Пошли танцевать. Тэхён не спрашивает себя, почему, и правда идёт. Иногда хищнику лучше прикинуться жертвой. Чонгук танцует смазано-резко, технично, как молния, расчерчивающая небо разломами ослепительной белизны. Он закатывает глаза, плывёт на волнах битов прямо в бухту истинной экзальтации, тянет к потолку неожиданно тонкие запястья и весь кажется сплошным воплощением искусства. Тэхён бы назвал это направление «в пропасть с первого взгляда». Будучи трезвым, в отличие от толпы на танцполе, он начинает безбожно залипать на Чонгука, обгладывает его изгибы (уже не)профессиональным взглядом и понимает, что о другом натурщике ему теперь можно и (не) мечтать. Он всё равно этого заберёт. И, как минимум, нарисует. Ощущая чей-то болючий толчок локтем в бок — а нехуй зависать трезвым в насквозь проспиртованной толпе — Тэхён неловко кашляет и, для приличия покачиваясь в такт музыке, переходит ко второй фазе плана. — Ты здесь один? — не лишним будет сначала прощупать почву. А то вдруг Тэхён не заметил двухметрового амбала или какую-нибудь истерично-розовую шубку, и ему в спину уже дышит смерть ударом под дых или наманикюренным ноготком прямо в глаз. Увлечённый танцем Чонгук отвечает не сразу, медленно выплывая из личной нирваны на поверхность осмысленно-серого бытия. — Мм, не-а, — он часто моргает, расслабленно озираясь. — Меня друзья привели. Мы выпили, а потом им понадобилось выйти, — внезапно чуть хмурится. — Наверное, ещё не вернулись. Бросили, − сразу понимает Тэхён. Привели мелкого в клубешник, заставили нажраться и бросили. О том, что эта за друзья такие, Тэхён предпочитает не думать, чтобы не кормить злость внутри зря, не имея возможности её выплеснуть. Чонгук вдруг начинает напоминать брошенного щенка, который играет с хвостом в картонной коробке и ещё не подозревает, что за ним не вернутся, а за коробкой — жестокий мир. Хочется приласкать и забрать домой. Тэхён не был совестливым. Все оплоты его сердобольности давно рассыпались под натиском одной большой игры на выживание под названием «взрослая жизнь». Хочешь есть, умей вертеться. Некогда думать о других, думай о себе. Пиздеть, если это упростит жизнь, можно и даже нужно. Так Ким жил последние несколько лет, и его, в общем-то, всё устраивало. Но один мелкий щенок, у которого губы сейчас приоткрыты и так соблазнительно блестит мелкая испарина на лбу, неожиданно заставляет что-то внутри кольнуться. Не будет ли слишком так его использовать? Тряхнув грозящей лопнуть от какофонии звуков вокруг головой, Тэхён пресекает деструктивные мысли. Во-первых, он не собирается его насиловать или убивать. Не сейчас, по крайней мере. Во-вторых, он же ему только лучше сделает — он, порядочный гражданин, а не какой-нибудь там маньяк. Чонгука — такого красивого и пластичного, размазанного кайфом по часу жизни — лучше забрать себе. И никому больше не отдавать. Поэтому Тэхён, забивая на ложную скромность, забрасывает в алкогольный мозг единственно верную мысль: — Поехали ко мне, — и тут же добавляет. — Там ещё потанцуешь. Если, конечно, сможешь дойти до пятого этажа, — проносится в мыслях.

***

Через полчаса Тэ с горем пополам возносит чонгуково тело в студию и, привалившись к косяку, удивляется, как ещё не вознёсся сам — на небеса. Потому что Чонгук только с виду весь такой стройный, а на деле — гора мышц весом, наверное, около восьмидесяти кило. Как сказал бы весящему едва ли шестьдесят пять Тэхёну с руками-веточками его знакомый-тренер Намджун: «Не твоя штанга, не выёбывайся». А Тэхёну просто ну очень надо, вот он и пошёл на рекорд. — Мм… Мы пришли? А где музыка? Чонгук, в крови которого всё ещё жжётся вискарь, с неожиданной силой отталкивает от себя Кима и ковыляет вглубь студии. Не мог минут десять назад проснуться, сучёныш такой! — Такими темпами этой музыкой будет реквием по моим нервам, — бурчит Тэхён, стаскивая с себя ботинки и краем глаза наблюдая за траекторией движения пьяной тушки. Его студия — храм искусства, который должен остаться нетронутым. Когда Ким, наконец, справляется с обувью и проходит дальше, то обнаруживает Чонгука сидящим на одном из стульев с ногами в разные стороны. Голову, которая, видимо, уже начинает трещать, его горе-натурщик умостил на одном из ящиков с всякой всячиной, вперив взгляд — такой же мутный, как контингент в том гадюшнике — в стоящий напротив холст. — Красиво, — спустя минуту глубокомысленно изрекает Чонгук. — Эт ты чтоль нарисовал? В одной из его рук Тэхён замечает бумажную корону, которую склеил перед уходом и оставил сушить — заказ для одного пиздюшонка, сыночка богатых родителей, которого решили на утренник нарядить в костюм короля. Не совсем его профиль, но платят нормально, так что хули нет. — Я, да, — машинально отвечает Тэхён, концентрируя всё внимание на короне и максимально мягко забирая её из чужих загребущих рук. И только потом поворачивает голову влево. — Блять. Тем, что Чонгук принял за картину, оказывается обычный кусок фанеры, на котором Ким перед уходом намалевал подобие логотипа «Нирваны». Чтоб помнить, что будет с ним, если не закроет просмотр. Так сказать, для мотивации. Натурщик, не будь пьяным в стелечку, пользуется его замешательством и неожиданно резко выхватывает бумажную корону из рук, водружая её себе на голову. — Я здесь король! — тычет пальцем в указывающем жесте едва ли не Тэхёну в глаз. — И я требую музыку! — встаёт со стула и, пошатываясь, уходит дальше. Тэхён поднимает глаза к потолку и просит кого-то там послать ему ещё два грузовичка нервных клеток. Пожалуйста, всего два. — Давай-ка отдохнём, ты устал, — Ким спешно догоняет Чонгука, который уже успел заинтересоваться устройством мольбертов в дальнем углу, и, взяв его под руку (тёплую и мускулистую руку), мягко пытается увлечь свою жертву в сторону постамента, где ей, собственно, и предстоит выполнять свою роль. Но Чонгук не спешит ему помогать. — Нет, я требую музыку! Королю нужна музыка! Высвободившись из его хватки, Чонгук, поддаваясь внутренним ритмам, начинает танцевать так, будто он Элвис Пресли, прикрыв веки и соблазнительно покачивая бедрами. У Тэхёна начинает дергаться глаз. Вопреки тому, что они знакомы меньше часа, Чонгук в его заляпанной красками студии выглядит… естественно. Гибкий, взъерошенный, с широкой блаженной улыбкой и бумажной короной на голове, танцующий так, будто его никто не видит, он удивительным образом вписывается в интерьер — в весь тот хаос, в который незаметно превратилась тэхёнова жизнь и который с появлением в ней новой «звезды», кажется, стал ещё хаотичнее. Тэхён сглатывает. Танцующий Чонгук не замечает, как варёная светло-синяя джинсовка спадает с его плеч, едва удерживаясь на узких запястьях, обнажая острые ключицы, мощные мышцы рук и груди в вырезе майки-алкоголички — под стать своему хозяину. На припеве он закидывает голову назад, открывая взгляду молочно-белую шею, которую так и хочется раскрасить… Тэхён, ещё минуту назад боровшийся с раздражением, смотрит на своего натурщика неотрывно и чувствует волну жара, поднимающуюся внутри. Вот ведь блядство. Эмоции и желания, которые успели схлынуть, пока он фактически тащил на себе Чонгука на пятый этаж, проклиная его за любовь к спорту и себя за то, что во всё это ввязался, снова возвращались. Такими темпами Тэхён действительно не ограничится простым рисунком… Он ведь не железный. Будто услышав его мольбы, Чонгук вдруг перестаёт танцевать и устало выдыхает, опуская на хозяина студии осоловелый взгляд. — Мне грустно, — выдаёт он. И смотрит своими большими и круглыми, как у оленёнка, глазами. — У тебя есть банановое молоко? Не видя логики между предложениями, Тэхён выдаёт первое, что приходит на ум: — Куплю тебе целый ящик, если посидишь здесь, — указывает на постамент рядом. Чонгук оживляется, но тут же сникает. — Но я хочу сейчас, хё-о-он… Это его просительное, тягуче-капризное хё-о-он мгновенно заставляет внутренности скрутиться в узел. Тэхён шипит, бессильно поднимая глаза в потолок. — Сядь уже. Сейчас что-нибудь придумаю. Дождавшись, пока Чонгук подойдёт к постаменту и начнет усаживаться, Тэхён бредёт в зону кухни, на которой ожидаемо повесилась мышь. Причём уже давно. Осмотрев пустой холодильник, в котором ничего так и не появилось, Ким переводит растерянный взгляд на подоконник и почти подпрыгивает, потирая руки. Он ведь совсем забыл, что вчера к нему заходил Чимин — один слишком весёлый придурок с хореографического факультета, который хочет «быть лёгким, как пушинка» (читай, греметь костями) и вторую неделю сидит на питьевой диете. Учитывая их график, питается Чимин, в основном, водой, на крайний случай — соком без сахара или, чему Тэхён особенно благодарен, детскими молочными кашками в пачках. И особенно он благодарен себе за то, что вчера выставил Пака за дверь, устав слушать его нытьё про какого-то охуенно-загадочного Юнги с факультета звукорежиссуры, и не разрешил забрать свой скудный обед, о котором они просто забыли. Сейчас этот обед поможет ему успокоить одного не в меру активного натурщика и, наконец, сделать то, ради чего он всё это затеял. — Вот, пей, — Тэхён протягивает Чонгуку коробочку, сжалившись над пьянчужкой и милосердно воткнув трубочку, и с удовольствием отмечает, что Чонгук действительно сел на постамент, даже почти так, как нужно, и, получив свой долгожданный напиток, мгновенно затих. Дело оставалось за малым. Раздеть. — Слушай, у меня тут жарко, давай-ка разденемся, — чтобы вызвать доверие и подать пример, Тэхён снимает с себя бежевую худи и наклоняется к натурщику, чтобы окончательно снять джинсовку с него. Тот, к счастью, выглядел настолько умиротворённым с трубочкой между (блядски пухлых, Ким только сейчас заметил) губ, что покорно позволял себя раздевать. Очнулся только, когда Тэхён потянулся к ремню джинсов. — Хён, мы ещё не настолько близки, ты что, секс только после свадьбы! — произносит скороговоркой, слабо пытаясь оттолкнуть, но после неудачной попытки вдруг опускает голову, залипая на чужих руках. Руки у Тэхёна были красивыми — настоящие руки творца: худые, с длинными, тонкими, чуть узловатыми пальцами… Чонгук машинально облизывается, представляя, как приятно, должно быть, ощущаются эти пальцы внутри. Его жест не укрылся от взгляда Тэхёна. Стащив, наконец, с Чона джинсы, он тоже откровенно пялится на его тело — и думает, как ему теперь стащить с него и трусы. И не скончаться в процессе. — У нас в стране запрещены однополые браки, — парирует аргумент целомудренной аджуммы-Чон, касаясь пальцами резинки белых боксёров с логотипом СК и не отрывая взгляда от тонкой дорожки волос, сбегающей от рельефного пресса под кромку. Чонгук вздрагивает, выдыхая через стиснутые зубы с полустоном. Чувствительный — между делом отмечает себе Тэхён. — Ммх, — мычит натурщик через приоткрытые губы, когда Ким, стаскивая с него бельё, всё же (не)чаянно задевает пальцами уже покрасневшую и чуть влажную головку. — Я готов сбежать с тобой в другую страну и пожениться там, если ты продолжишь. Тэхён довольно скалится. Ему нравится направление, которое принимает их разговор. — Правда? — он на пробу ещё раз задевает пальцами головку, срывая с губ Чонгука негромкий стон. — Ты готов поступиться своими принципами ради меня? — Мм… ах! — Чонгук снова не сдерживается, когда Тэхён резко проводит по нему вверх-вниз и сжимает кулак. — Такими темпами… думаю… да!.. Надрачивая ему не слишком быстро и наблюдая, как и без того пьяного Чонгука даже от такой простой ласки размазывает так сильно, Тэхён понимает, что этого натурщика он определённо запомнит надолго. — Хён!.. — Чонгук почти скулит, толкаясь ему в кулак. — Не останавливайся, пожалуйста. Так хорошо, м… Тэхён жмурится, стискивая зубы, но продолжает свое дело. Хотя его второе после кисточки орудие уже вовсю готовится к бою. Чёртов горячий натурщик. Услышав очередной несдержанный стон, Тэхён невольно распахивает глаза — и мгновенно об этом жалеет. Раскрасневшийся, взмокший Чонгук, распластанный на постаменте, томно смотрит на него из-под полуприкрытых век. Прямо в глаза. По его выгнутой тонкой шее скользит заметная даже в полумраке, который начинает спускаться на студию, капля пота. Тэхёну внезапно хочется слизать её языком. Блять. Он стискивает в ладони крупную розовую головку, обводя её большим пальцем и толкаясь в щёлку уретры. Чонгук снова голосит, запрокидывая голову, заставляя кадык натянуть тонкую молочную кожу, на которой, определённо, чего-то не хватает. Например, тэхёновых укусов. Из последних сил стряхивая наваждение, Тэхён ускоряет движения кулака в надежде, что, получив свой оргазм, Чонгук успокоится и даст ему сделать своё дело. Пока же его натурщик извивается под его руками, гоняясь за удовольствием, шипит и трясёт башкой, подаваясь навстречу. Слишком податливый. Слишком. Тэхён начинает злиться — на Чонгука или на самого себя — и двигать рукой ещё активнее, прокручивая запястье, заставляя метаться сильнее, будто бы желая свести с ума. Как многолетний вампир, Тэхён питается этими эмоциями расслабленного, пьяного тела под ним. Упивается состоянием, в которое его могут ввести лишь его руки. Одна рука. Чонгук переходит на монотонное мычание, едва не срывается прямо на пол, окончательно теряясь в пространстве. Оргазм догоняет его стремительно, врезается в солнечное сплетение и выбивает из лёгких воздух, рассыпаясь цветными точками на изнанке век. С последним высоким стоном Чонгук изливается в кулак своего палача, который продолжает двигаться, выдаивая до последней капли. — Хё-о-о-н!.. — Чонгук снова скулит, близкий к тому, чтобы действительно сойти с ума от чувствительности. — Хён, пожа… луйста!... Жалость в его голосе заставляет Тэхёна вздрогнуть, смахнуть с себя наваждение и разжать пальцы, испачканные в белесом. — Ну ты и громкий… — вздыхает, отстраняясь от всё ещё считающего звёзды натурщика, чтобы вытереть ладонь, и пытаясь скрыть собственный стояк. Не выходит. — Хён, — когда он возвращается, Чонгук уже приходит в сознание и теперь внимательно смотрит на него. — А ты? — А мне надо нарисовать твою голую тушку, пока не стало совсем темно. Так что будь добр, сиди и не двигайся. После оргазма Чонгук действительно становится сговорчивее. Садится на стуле, молчаливо выполняя все указания хёна: — Ногу левее поставь. Голову выше. — Прикройся немного. Да не рукой, блять, шторкой! — Не смотри на меня так жалобно. Смотри в стену. Да, так лучше. Наконец, удовлетворённый позой художник берёт карандаш и приступает к делу. Но не успевает Тэхён обрисовать тело (весьма привлекательное тело) и в общих чертах, как Чонгук снова подаёт голос. — И долго мне так сидеть? — Пока я не закончу, — сквозь зубы цедит Тэхён, пытаясь наметить детали, пока Чонгук не начал ёрзать. — Может, я тебе помогу? — Ты поможешь, если не будешь двигаться. — А что это в углу? — Холсты на просмотр. — А где ты спишь? Почему здесь нет кровати? — Чонгук, блять! — не выдерживает бомбардировки вопросами Тэхён. — Угомонись, ради бога или в кого ты там веришь. Если посидишь так ещё полчаса, я правда куплю тебе ящик бананового молока, — скрепя сердце. — Моё предложение ещё в силе. — Ладно, — Чонгук кажется обиженным, но действительно замолкает. Тэхён продолжает рисовать. Погружаясь в работу, он увлекается настолько, что теряет счёт времени. Рисование всегда затягивало его как чёрная дыра, оставляя в реальном мире лишь оболочку с кудряшками и в широких брюках. Иногда Тэхёну казалось, что во время работы он действительно общается с космосом. Возможно, и на этот раз он устанавливает контакт с внеземной цивилизацией, потому что, увлекаясь приданием объёма, не замечает, как его слишком активный натурщик сползает со стула и перемещается ближе. Тэхён даже почти не чувствует, как чужие ловкие пальцы тянутся к его брюкам, лишь увлечённо хмурит брови в ответ на обволакивающий снизу жар. Только почувствовав острое прикосновение к себе, он вздрагивает, будто выныривая из-под воды. И сразу же опускает взгляд. От открывшейся ему картины Тэхён мгновенно роняет из рук карандаш. Чонгук у его ног — вот настоящее искусство. Непослушный, совершенно обнажённый натурщик сидел перед ним на коленях и внимательно смотрел в глаза своими круглыми тёмными глазищами… … растягивая губы вокруг его члена, заглатывая разом почти половину. Тэхён давится воздухом, когда Чонгук втягивает эти свои блядские губы. Его член в тёплом, влажном рту предсказуемо дёргается. — Ты что, блять, творишь… Чонгук! Тэхён шипит, но натурщик игнорирует его недовольство, лишь насаживаясь глубже и, прикрыв веки, начинает сосать. У Тэхёна в голове всё мешается. Ни одной здравой мысли. Содрогаясь всем телом, он опирается одной рукой на мольберт сбоку, молясь о том, чтобы карандаш не смазался под его вмиг вспотевшими ладошками. Чонгук сосёт слегка хаотично, но очень старательно, то почти выпуская член изо рта, обводя языком каждую венку, то резко насаживаясь глубже. Всё глубже с каждым разом. Тэхён клянётся себе, что не поддастся на провокацию и точно не спустит в эту услужливую глотку, даже если очень хочется. Натурщик, впрочем, делает всё для того, чтобы он передумал. Усаживаясь поудобнее, Чонгук хватается руками за его бёдра, подтягивая к себе и буквально зарываясь лицом между ног. Ненасытный, жадный, горячий, так сильно желающий подарить удовольствие своему хёну. Этот самый хён держится из последних сил, наблюдая за тем, как поднимается и опускается внизу темноволосая голова, как напрягаются мышцы на шее и на спине. Накачанному Чонгуку ничего не стоит удерживать его, относительно тщедушного, на одном месте, и творить свой жаркий беспредел. Путаясь в ощущениях, Тэхён звереет. Одной рукой отталкивая от себя мольберт, другой он за волосы оттаскивает от себя Чонгука и, наклоняясь, впивается в его губы. Поцелуй выходит кусачим и мокрым, Тэхён ведёт себя крайне эгоистично и лишь слегка успокаивается, когда слышит жалобный стон. — Если не прекратишь нарываться, я трахну не только твой рот. Чонгук будто не слышит, вместо ответа присасываясь к шее. Тэхён запрокидывает голову, пытаясь взбрыкнуть, но руки натурщика с новой силой впиваются в его бёдра, пригвождая к стулу. Несчастный предмет мебели скрипит, когда Чонгук, продолжая выцеловывать ключицы и грудь, мелко трётся о него, разгоняя огонь в собственной крови. Но Тэхён не позволяет ему перехватить инициативу. Пользуясь тем, что Чонгук увлёкся его не особо чувствительными сосками, Тэхён нажимает коленом тому на пах, заставляя простонать и на секунду отвлечься. Этой секунды Киму хватает для того, чтобы вцепиться в плечи и толкнуть Чонгука от себя прямо на обтянутый тканью постамент. Чонгук был расслаблен и не ожидал подвоха, поэтому по инерции заваливается назад, сбивая стул, откидываясь спиной на не очень мягкие доски. Тэхён мгновенно оказывается рядом, сцеловывая с губ стон — уже не удовольствия, а боли. — Прости, солнце, но ты не хотел меня слушать. Чувствуя, как влажные поцелуи рассыпаются по шее и подбородку, Чонгук расслабляется, отпуская боль, плавится в руках хёна, не будь тот почти вдвое его меньше. Эта податливость, искренность особенно нравится Тэхёну — кажется, Чонгук не стереотипный качок и умеет получать удовольствие. Его разнеженность возбуждает невероятно. Повинуясь своему желанию, Тэхён снова целует натурщика в губы, прижимаясь ближе, нащупывая рукой их члены, зажатые между тел. — Я предупреждал тебя, Гуки. Ты не послушал. Теперь отвечай за последствия. Чонгук снова скулит, когда Тэхён, проведя пару раз по их общей длине и собрав смазку, мягко, но настойчиво оглаживает ладонью ягодицу, подбираясь к дырке. Его длинные пальцы кружат у входа, дразня, смачивая смазкой, но не проникая внутрь. — Вставь их. Вставь. Вставь, — как заведённый сбивчиво шепчет Чонгук, свободной рукой пытаясь оттянуть вторую ягодицу. Тэхён перехватывает его запястье, одновременно кусая в шею, но всё же проникает на одну фалангу. Чонгук под ним мгновенно выгибается, пытаясь насадиться глубже, бесстыдно стонет, чуть приоткрыв рот. Его губы после минета и поцелуев распухли и казались ярко-красными в полумраке. На них невозможно было не смотреть. Как и на всего Чонгука, который так прекрасно сгорает в удовольствии, легко принимая в себя второй палец. — Ты такой податливый, — шепчет Тэхён. — Трахался, что ли, вчера? — Мгм, — мычит Чонгук и приподнимается, чтобы прошептать в ухо. — Вгонял в себя резиновый член, чтобы не сдохнуть от тоски и желания быть вытраханным тобой. Тэхён хмыкает. — Слишком пафосно, но сочту за комплимент. Когда в Чонгука свободно проходят три пальца, Тэхён, в последний раз огладив изнутри стенки, убирает их, обхватывая свою длину и проводя пару раз. — Готов? — спрашивает почти заботливо. — Это тебе не резиновый член, который ты сам можешь вынуть. — Да, — снова шепчет Чонгук, тяжело дыша и смотря на него исподлобья. — Этот однозначно лучше. Тэхён фыркает, приставляя головку к пульсирующему кольцу мышц, и, надавив, плавным движением входит наполовину. Чонгук стонет слегка напряжённо, но расслабляется, отвлекаясь от боли и позволяя войти в себя полностью. Член Тэхёна не слишком толстый, но довольно длинный и так хорошо растягивает его. Всё, как он любит. — Ты в порядке? — заметив, что его натурщик притих, Тэхён поднимает взгляд, всматриваясь в его лицо. И совершенно не ожидает того, что Чонгук, прикинувшийся было мёртвым, резко схватит его за бока своими ручищами и прижмёт к себе, без слов упрашивая двигаться. Тэхён исполняет просьбу. Сначала медленно, но затем наращивая темп, он толкается в крепкое тело, натягивая его на себя, выбивая из него длинные стоны удовольствия, наслаждаясь хваткой рук и тем, как Чонгук сжимается на его члене. Ускоряя толчки, Тэхён чувствует, что снова приближается к своим звёздам, но хочет ещё немного продлить удовольствие. — Чонгук, — шепчет, не прекращая вбиваться, и вдруг резко покидает сильное тело. — Перевернись на живот. Хочу тебя сзади. Потерявший чувство наполненности натурщик скулит одновременно от стыда и от недовольства, но послушно (да неужели) переворачивается, устраивая голову на предплечьях. Тэхён с восхищением проводит ладонью по мощной спине, так доверчиво подставленной ему и такой красивой. Вряд ли у него когда-то будут такие мышцы, но он так рад, что ему позволили их коснуться. Ладонь спускается ниже, к ягодицам и, раздвигая их, Тэхён снова наполняет своего натурщика, проводя вверх по бокам, наклоняясь, чтобы неожиданно робко, почти интимно поцеловать в загривок. Чонгук не знает, от чего вздрагивает сильнее — от долгожданного проникновения или от нежности, с которой странный парень-художник, подсевший к нему в клубе, вдруг целует его. Тэхён вновь наращивает темп, с непонятно откуда взявшейся силой поддерживая его под бёдра и не отрываясь от шеи, вылизывая местечко у кромки волос. Чонгук беспомощно стонет, плавится от эти касаний, от этих умелых, ритмичных толчков, от тепла влажных и мягких губ. Тэхён берет его довольно жёстко, каждым толчком безжалостно задевая простату, но его нежные поцелуи с лихвой компенсирует перегибы. Поднимая голову, Чонгук прогибается в спине, заставляя простонать и художника. Новый угол проникновения и новый вид на крепкую спину лишают Тэхёна последних крупиц терпения. Сделав ещё несколько рваных толчков, он замирает, изливаясь глубоко внутри, наполняя Чонгука вязким и тёплым. — Я чист, — хрипит, прижимаясь к спине так, будто ни за что не отпустит. — Надеюсь, ты тоже. Вовремя он, конечно, задаёт этот вопрос, но сейчас ни один ответ не заставит его покинуть это тело. И что удивляет его ещё больше, так это то, что Чонгук, чувствуя, как Тэхён прижимается к его спине, тоже вздрагивает, кончая прямо на бархатную шторку под ними с красивым, гортанным стоном. Его руки подгибаются, и натурщик во второй раз за вечер падает на постамент. Тэхён падает вместе с ним, едва успевая выйти, проезжаясь чувствительным членом вдоль ягодиц и пачкая их. Они лежат друг на друге, пытаясь восстановить сбитое дыхание. Тэхён после секса, будь он хоть сколько угодно разозлённой сукой, всегда успокаивается, становится мягким и пушистым. Ему хочется тепла и объятий. Чонгук возвращается к жизни первым и, чувствуя, как зябко жмётся к нему со спины художник, осторожно сгружает его со спины, поворачиваясь на бок. Румяный и всклоченный Тэхён, прижимающий к груди руки, кажется трогательным и будто вдвое уменьшившимся в размерах. Такого хочется спрятать в кармашек где-нибудь рядом с сердцем и никому не показывать. Устало улыбаясь, Чонгук одной рукой придвигает его к себе, накрывая их краями испачканной шторки. Тэхён жмётся к широкой груди, ворочается и, наконец, почувствовав тепло, затихает. В этих ещё совсем недавно чужих объятиях ему становится хорошо. Так, как никогда не было дома. — В следующий раз ты трахнешь меня так, чтобы я забыл своё имя. Но это был бы не Ким Тэхён, если бы не нарушил идиллию. Чонгук усмехается, облизывая губы. — У нас будет следующий раз? — шепчет, наклоняясь и смазано целуя куда-то в висок. — Угу, — мычит засыпающий Тэхён. — Будет. Если я переживу просмотр. — Удачи тебе, хён, — зевая, ещё пару часов назад незнакомый парень кладёт подбородок на голову Киму, обвивая его своими сильными руками и устраивая у себя под боком. — Я помолюсь макаронному монстру, чтобы тебя не отчислили.

***

Тэхён приваливается к стене, едва сдерживаясь от того, чтобы не сползти по ней на пол. Не при людях же. В зале для просмотра полно народу — таких же студентов, как он, преподавателей и каких-то левых людей, зашедших на факультет живописи и дизайна просто поглазеть. От него две минуты назад отошёл профессор. Просмотр он закрыл. — А трахаешься ты не хуже, чем рисуешь. Тэхён вздрагивает, распахивая свинцовые веки. Не для того он три дня рисовал как проклятый, чтобы потом видеть и слышать галлюцинации. Наутро после того злополучного дня он проснулся в студии один. Одежды Чонгука нигде не было, как и его самого. На память Тэхёну остался только рисунок его великолепного тела — незаконченный и слегка помятый. Благодаря этому телу и его хозяину Ким действительно закрыл просмотр. Но вот в сердце после той ночи, по ощущениям, открылась какая-то дыра… И не то чтобы Тэхёну это нравилось. — А я думаю, почему ты сбежал. Побоялся, что затрахаю до смерти? — бросает язвительно, не желая обнажать свою уязвимость. Чонгук в ответ только понимающе улыбается. Проходящий мимо студент с факультета градостроительства — кажется, парень какой-то тэхёновой одногруппницы — здоровается с ним, и Чонгук кивает. — Ну же, не дуйся, — подходит ближе и, легко преодолевая все попытки взбрыкнуть, сгребает Тэхёна в охапку. — Мне пришлось уйти из-за срочных дел. Но я так хотел увидеть, как ты просыпаешься и хмуришь свой милый носик, — отстраняется и, наклонившись, игриво мажет по родинке языком. Тэхён глупо моргает, чувствуя, как начинает печь щёки. — Я по утрам ещё больше противный, — бурчит, опуская взгляд. — Пока не выпью свой чёрный чай с ромашкой, меня вообще лучше не трогать. — Что ж, я мужественно готов заливать в пасть дракону его волшебное успокаивающее зелье, — Чонгук снова улыбается и хитро щурит глаза. — Полагаю, ты закрыл просмотр? — Да, — без задней мысли отвечает Тэхён. Он слишком рад этому, чтобы соблюдать осторожность. Милая улыбка Чонгука вдруг становится хищной. Наклоняясь к его лицу, он зарывается носом в кудряшки и шепчет, кусая за мочку: — Тогда готовься сегодня вечером забывать своё имя. — Бляять, — в поражении скулит Тэхён, но всё же утыкается носом в шею своего лучшего натурщика.