экология

      Пауза повторяется. Только теперь ты чувствуешь себя так, будто потолок скоро рухнет на вас обоих.       Ты ожидаешь от него негативной реакции; ты надеешься на неё. Тебе хочется, чтобы он наконец понял, что ты не тот, кого стоит любить, и не тот, кто заслуживает этого. Чтобы он осознал, что ему стоит быть с кем-то честным, кто любил бы его в ответ, а не просто позволял себя любить, как это делаешь ты. Тебе хочется, чтобы он кричал на тебя, называл обманщиком, обвинял во всех смертных грехах; ты почувствовал бы себя спокойнее, если бы он дал тебе пощёчину сейчас и ушёл, запомнив тебя, как гнусного предателя, и никогда не скучал бы по тебе. Как сильно бы тебе не хотелось отрицать это, ты желаешь ему лучшего. А лучшее — это точно не с тобой.       Вот только Аякс, кажется, либо совсем идиот, либо совсем-совсем идиот. Он почему-то… вздыхает, а затем тихо усмехается. Удобно устраивается под твоим подбородком, оставляет летящий поцелуй на линии твоей челюсти. Как будто ты не сказал ему совершенно ничего необычного. — Любишь. — он звучит слишком уверенным: это заставляет тебя понервничать. — Просто… по-другому. Любишь и боишься признаться себе в этом. — Я серьёзно, — ты на грани того, чтобы накричать на него или даже ударить, а может, оттащить от себя за его гадкие рыжие волосы, — я не люблю тебя. Я позволяю тебе любить себя, потому что ты жалкий и тебе не к кому больше пойти, понятно? Тебе не следует оставаться рядом, я… — Помолчи, а?       К своему удивлению, ты и вправду замолчал. Ты всё равно не смог бы продожить фразу: в горле предательски защипало, и дышать стало гораздо сложнее. Аякс это либо видит, либо чувствует, и, как назло, не затыкается. Насколько беспощадным он может быть? — Я, может, не такой умный и опытный, как ты, Скара, но это не значит, что я не понимаю, что ты хочешь сделать. Ты хочешь, чтобы я ушёл, потому что не считаешь, что я выдержу кого-то вроде тебя, да? Хочешь, чтобы я злился? Хочешь поругаться?       Ты молчишь. Сказать тебе всё равно нечего. Даже стыдно, что ты настолько очевиден. — Может, то, что ты позволяешь себя любить, и правда, но разве это плохо? Мы ведь всё-таки не из одного теста слеплены. Моей любви хватит на нас двоих. Я рад, что ты просто позволяешь мне быть рядом с тобой. Это уже значит очень многое. — Так не должно быть, — ты почему-то пытаешься протестовать, — ты что, совсем придурок? Не слышишь себя? Отношения так не работают, ты— — А ты, конечно, многое знаешь об отношениях. — Аякс позволяет себе наглейшим образом фыркнуть, обвивая свои загребущие руки вокруг твоего прохладного тела. — Тоже мне, советник. Тебе разве не хорошо со мной?       Он ведь это специально, да? Он знает, что ты не сможешь соврать. Не сейчас. — …Хорошо. — А нужно что-то ещё?       А нужно ли? Ты прикусываешь нижнюю губу и смотришь на него, совершая самую роковую ошибку за сегодняшний вечер. Это не блеф — он и вправду всё понимает. Он улыбается. И он всё ещё рядом, как будто видит тебя насквозь и не хочет при этом отвернуться. — Аякс- Твой голос предательски ломается, не успев толком прорезаться, и тебя прорывает. Ты чувствуешь, как твой нос резко стал теплее, губы затряслись… И вот ты уже хватаешь ртом воздух, как ребёнок в истерике, пока горячие, горькие слёзы марают твоё лицо, некрасиво стекая вниз и пачкая подушку. — Блять, Аякс, это ты виноват— — Чшш.       Он не теряет ни секунды, сразу же прижимает к себе и гладит по затылку, массируя своими грубыми пальцами твой скальп, перебирая пряди твоих мягких, ненастоящих волос и не забывая периодически целовать твою взъерошеную макушку. Ему не надоедает. Проходит минута, вторая; ты всё никак не можешь успокоиться, у тебя не получается ни соврать, ни признаться. Он терпеливо ждёт, успокаивает, бормочет что-то, не ослабляет хватку ни на секунду. — Я тебя не отпущу. Понял? Слишком сложно было тебя добиться, теперь ты точно застрял, — он пытается разрядить обстановку глупой шуткой, и это заставляет тебя расплакаться только сильнее. Как он смеет? Как ему хватает наглости говорить именно то, чего ты хочешь услышать, за что хочешь зацепиться? — Просто заткни-и-ись… — ты тянешь, как капризный ребёнок посреди ярмарки. Он снова усмехается, совсем беззлобно и тихо, будто боится этим тебя смутить. Ты чувствуешь, как коротко вибрирует его горло в этот момент, и утыкаешься в него, словно цепляясь за теплящуюся в Аяксе жизнь и нежность. — Хорошо. Хорошо, маленький. Я заткнусь. Ничего страшного, поплачь… поплачь… станет легче… потом поговорим, Скара, хорошо? Обязательно поговорим. Ты просто позволяешь ему любить себя. И он слишком нагло пользуется этой своей возможностью; от его по-хиличурлски простой, чуть ли не тупой любви некуда деться. И ты вынужден сдаться. Вы поговорите потом.