Дуализм

      Это можно сравнить с пламенем, что ярко горит средь густой чащи леса. Яростная сила сметает за собой все живое, охватывает все новыми и новыми языками прежде столь дивный мир, крепкой хваткой улавливает саму нить жизни и тянет за собой, куда-то глубоко в бездну. Шепот огня разносится над высокими деревьями, его жестокие слова обращают все в тусклый пепел, искры взметаются к россыпи звезд в небесах, и тяжелое дыхание смерти уносит их куда-то вдаль в бесконечность.       Это можно сравнить с водами в океане, что стерегут покой чего-то неизведанного, чего-то спящего тысячелетия на дне. Волны плещутся о скалы, годами точат камень, обращая бесформенные глыбы в острые пики, бьются о сталь кораблей, так и норовя потопить его команду, схватив их ледяными руками в свои объятия. Медленно дрейфуют в океане массивные айсберги, проносятся над водной гладью холодные ветра, глубоко на дне сдвигаются литосферные плиты, предрекая прибрежные города и его население на страшную гибель в ужасающей стихии.       Это можно сравнить с космосом. Мириады звезд зарождаются в его глубине, вспыхивают, гаснут, умирают. Холод, тьма, пустота окружают бесчисленное количество галактик, тяжко дышит вселенная, расширяя свои собственные границы, выходя за пределы самой себя. Его память — космос, бесконечный, хранящий манящие тайны, пугающий, но вместе с тем привлекающий взгляд.       В его памяти вспыхивают звезды, тонкие нити воспоминаний сплетаются в паутину… Нет, скорее хаотичный клубок, в котором едва ли улавливается намек на собственное существование. А затем эти звезды гаснут, оставляя после себя лишь черные дыры, пробелы, звенящую пустоту, от которой хочется схватиться за голову и кричать. Кричать изо всех сил, стараясь заполнить бездну в своей памяти хоть чем-то.       Это можно сравнить с вулканами. Лавовые потоки ожидают своего часа, медленно текут в недрах земли, слушают биение жизни, хватаются за каждый шанс низвергнуть окружающий их мир в пучину страданий. Взрыв сотрясает остров, искры разлетаются в разные стороны, и тот же самый огонь вспыхивает, разносится по свету, принося всему живому гибель. Его память — извержение вулкана, что сотни лет мирно спал в ожидании своей минуты славы.       Его память — нечто абстрактное. Стихия, что пугает его, что таит в себе бесконечные тайны и изредка яркими вспышками охватывает все его тело, бросает в дрожь, разгоняет по телу кровь и уходит. Снова засыпает, обрекая его на страдания, мучительные и долгие. Пальцы проносятся по экрану телефона, слегка давят на его поверхность, и спустя жалкие доли секунды дисплей высвечивает жестокие слова.       «Кто я?»       Его память — образы и звуки, едва слышные голоса, что шепчут во снах его имя. Кто-то кричит, кто-то плачет, кто-то проклинает его, а кто-то зовет к себе. Лололошка просыпается, хватается за грудь, сминая пропотевшую футболку. Дилан едва слышно храпит и переворачивается на бок, отчего спящая на его кровати Абилка жалобно мурчит и спрыгивает на пол, мягкой подступью отходя в сторону. Лололошка смотрит в окно, на сплетенные в причудливые узоры уродливые ветви деревьев, листья которых опалены осенью. Луна освещает просторы студенческого городка, где-то в окнах женского корпуса горит свет, и Лололошка недовольно хмурится. Смотрит, молчит, слушает тяжелое биение собственного сердца и морщится от пронзающей его сознание боли. Юноша трогает свой лоб, утирает выступившие на коже капли пота и отворачивается. Недоумевает, пугается, дрожит, но ускользающие образы медленно уплывают из его головы, и ночной кошмар отступает, уходит в тень, ожидая новой минуты славы.       Его память шутит и потешается над ним, гулко смеется, эхо проносится по коридорам сознания, отворяет двери, впуская в запыленную черепную коробку тусклый свет и отзвуки прошлого. Его память издевается над ним, сквозь щели и грязные оконные стекла показывает смутные тени былых дней, через тонкие стены доносятся голоса, но слова тонут в океане охватывающей его паники, холодные пальцы вдавливаются в глазные яблоки, норовя вырвать их вместе с нервными окончаниями. Его память убьет его, убьет и посмеется, топчась на его могиле, кривой рукой выводя на надгробии «Лололошка — кто?».       «Он был… Хотелось бы сказать «любящим мужем», «верным другом» и «надежным товарищем», но все это наглая ложь. Он был никем, никем и останется. Представляете, он не помнит ничего, кроме своего имени!» — мрачный голос разносится над пустым залом, и немая аудитория слушает каждое издевательское слово безликого выступающего. Лололошка сам морщит губы в язвительной ухмылке: а разве это не правда? Разве есть хоть кто-то, кому не безразлична его жалкая жизнь?       Рядом с ним никто не улыбается. Рядом с ним никто не чувствует себя нужным. Рядом с ним никто не ощущает себя настоящим.       А он сам чувствует свою собственную реальность? Разве он улыбается, глядя в свое кривое отражение запыленного зеркала? Поправляет очки, что давят на переносицу, завязывает ослабевший узел шарфа и убирает сбившуюся прядь волос. Голубые глаза в зеркале Дилана кажутся темными, почти карими, закатные лучи позади него пробиваются через оконное стекло, превращая просторную комнату в кроваво-красное зарево. Лололошка моргает, хватается за сердце, закрывает глаза, вызывая у Дилана издевательский смешок. Тот поправляет наушники и что-то произносит в микрофон своей команде, но Лололошка слышит лишь набор бессвязных звуков, сквозь обрывки слов выхватывая лишь яростный и пронзительный смех.       Свой собственный смех. Свой собственный голос, что кружит его в предсмертном танце, шепчет ему на ухо, отходит вдаль и вновь утягивает за собой вглубь опустевшего сознания. Его память — отчаянный авантюрист, что вечно пребывает в погоне за несметными сокровищами и властью. Его память ему не принадлежит, его сознание — пустое помещение, в котором давным давно поселился кто-то другой. Кто-то, кто ожидает лишь его гибели. Когда бедный квартирант наконец-то покинет завещенный безликими родственниками дом.       Иногда ему кажется, что все вокруг него — вымысел. Лишенная ясности картина, нарисованная наспех кривыми руками начинающего художника. Он сам себе кажется лишним на этом холсте, его краски блеклые, тусклые, невзрачные, его лицо лишь уродливое пятно, лишенное всякого намека на индивидуальность. Вокруг него улыбаются люди, куда-то спешат по своим делам, и он не по своей воле вливается в этот бурный поток, тянется к другим, пытается своими собственными руками исправить ошибку художника, но с каждым разом терпит поражение.       Он ненужный. Он ничтожество. Он просто бельмо на глазу, что мешает всем и вся. Такой же жалкий и никчемный, как и все то, что выходит у него на верстаке в мастерской. Лололошка видит в глазах Смита презрение, что льется слепящими взор лучами сквозь натянутую улыбку. «Ничего страшного!» — говорит он. Но Лололошка чувствует, насколько он ему омерзителен.       «Ты мерзкий» — произнес как-то Дилан. И это была горькая, тяжелая и бросающая в дрожь правда.       Его память — музыка, звуки тромбона, разносящиеся по его телу с током крови. Губы сами собой напевают какую-то мелодию, слова вертятся у него на языке, срываются вниз, обращаясь на ходу в чьи-то мысли. Мир вокруг заставляет обратить на себя взгляд, Лололошка опускает руки и плетется куда-то вдаль, охватывая взором все новые и новые горизонты. Его память пуста, но с каждой секундой пытается вобрать в себя нечто доселе неведомое, что-то, чего ей так давно не хватало. Лололошка глубоко вдыхает воздух, оглядывается по сторонам и улыбается. Уголком губ, но от этого камень в его груди слегка уменьшается, скукоживается, позволяя юноше сделать новый шаг.       А потом все опять охватывает пламя. И Лололошка почти смеется: это так странно. Не доверять собственному сознанию, заставлять самого себя верить в свое существование.       Я. Меня. Свое. Себя. Мой. Мне. Себе. Себе. Я.       Лололошка крутит в голове чужие мысли, пробует их на вкус, по кругу прогоняет ощущения от звука собственного голоса. Собственного? Своего? Чужого? «Ты словно картина, Лололошка!» — говорит он сам себе, глядя в чертово зеркало. «Картина, которую я бы с удовольствием повесил у себя в гостиной. Ты не против, если я прибавлю?»       Лололошка поправляет красно-клетчатый шарфик и глядит в яркую синеву собственных глаз. Уголок губы дергается, пытаясь нарисовать на лице улыбку, юноша морщится и отворачивается. Кончиком пальца сметает с голубой клеточки пылинку и хлопает дверью, оставляя Дилана в недоумении. Проносится мимо Карла и Брэндона, выбегает на улицу, старается заглушить шум собственных мыслей, что вопят ему сотнями голосов. Лололошка выдыхает лишь тогда, когда оказывается на автобусной остановке, жалобно стукаются позади него друг о друга колокольчики, и продавец, насвистывая себе под нос какую-то мелодию и звеня связкой ключей, куда-то идет.       Идет. Куда-то. У него есть цель. И есть понимание того, кто он такой. А у Лололошки — нет. Нет и все, он пустой, белый, как альбомный лист. Мир вокруг него такой живой, такой идеальный, что хочется обмакнуть кисть в черную краску и перечеркнуть смазанными линиями порождение воспаленного сознания. Безумный бред, слишком яркий и шумный, слишком чистый и раздражающий, а как же он? Почему он такой…       Неидеальный?       Да он сама противоположность этого понятия. Сам для себя раздражитель, сам себе враг, сам себе друг. Его память — что-то далекое и туманное, что-то, что прячет от Лололошки его все. Его цели, его близких, его жизнь. Лололошка ощущает, как его тело летит куда-то вниз, в бездну, в бесконечный космос. Это чувство свободного падения — такое знакомое, старое, понятное, в отличие от окружающей его вселенной. Лололошка видит огни — яркие искры, что проносятся мимо него. Видит, как вдалеке горят звезды, как где-то там, где его уже нет… Устремляется в бесконечный полет его родная вселенная. Его дом, его друзья, его близкие… Но моргнув, Лололошка понимает, что это все лишь игра его собственного разума.       Нет ничего в глубине космоса. Нет никого, кто ждет его возвращения.       Крылья. Рваные тряпки. Зеленые глаза. Кремниевый нож. Его прошлое высечено кривыми символами на неизвестном языке. Его память — уродливый уголек сожженых воспоминаний. Лололошка сидит на подоконнике, глядя на снующих внизу людей — все такое предательски знакомое, но вместе с тем чужое. Непонятное. Пугающее. Лололошка касается пальцем стекла, оставляя на нем отпечатки. Свои? Чужие?       «Твой взгляд идеально бы мне подошел, улыбка твоя подчеркнула бы мои глаза. Мы вместе были бы, как единое целое, и знаешь? Я бы даже хотел этого. Но к сожалению, ты не главный герой этой истории, Лололошка. Больше нет».       Юноша утирает рукавом своей кофты родившуюся в уголке его глаз слезу. Стихает шум аплодисментов — пустая сцена, безликая масса, некогда бывшая его близкими, звенящая тишина и…       Он. Стоит, кланяется на прощание. Ощущает жжение на своих губах, слышит свой смех позади себя, хватает себя за руку, и темнота сковывает движения. Лололошка вертит в руках очки, что в свете закатного солнца блестят красноватыми огнями. Юноша закрывает глаза и дает волю своим чувствам. Трясется, вжимается всем телом в оконную раму, до боли стискивает кулаки и обхватывает себя руками. Надрывный звук слетает с губ, всхлип, протяжный и гулкий, наполняет их с Диланом комнату неприятным шумом. Сердце стучит в груди: слабо и вяло, будто ему надоело поддерживать жизнь в теле юноши. Дыхание сбивчивое, неровное, да и к черту его! Зачем вдыхать воздух, зачем плести паутину своей жизни, когда весь ты — уродливый обломок чего-то неизвестного. Когда ты сам для себя загадка, тайна, энигма, разгадать которую никто не в силах.       Это можно сравнить с безумием. Так глупо — видеть свое отражение и не признавать в нем самого себя. Так бессмысленно — вертеть в руках свои очки и не понимать, почему они из красных стали голубыми. Так пугающе — слушать собственные мысли и бояться слов, что шепчет сознание. Больно.       — Нет. Они смотрят не на меня, — шепчет Лололошка, обхватывая руками колени. — Я им не то что бы нужен. По правде говоря, с ним им будет даже веселее, сам посуди! Он смешнее, умнее, с ним любой день, словно праздник! А я? Могу ли я в чем-то быть лучше его? Его — кого? Он — кто?       Его память шепчет ему, что все хорошо. Его память — успокаивающий голос, что твердит ему о счастливом будущем. О том, что он находится на своем месте, что сама вселенная подстроится только под него. Родится заново, удалит все ошибки, изменит прошлое лишь ради него, только ради него. Ведь он — Лололошка! С ним каждый день лишен мрачных тревог, что поют тяжелые симфонии. С ним будут улыбаться, он будет всем нужен, он будет для всех настоящим, стоит только вглядеться в бездну. Перестать ощущать себя никчемным, стать для всех белым королем, ради которого будет ярко гореть бесконечная вселенная.       Стоит только захотеть… Стоит только сказать это самому себе, своими собственными руками построить свой идеальный мир. Расставить на доске фигуры, сыграть в игру бога, и не слушать голос времени, эхо прошлого, что зовет его из глубин бесконечного космоса. Ведь он — Лололошка? И он может все, верно?       Стоит только подумать… Стоит только возжелать… И все будет его. И он станет тем, кем так отчаянно хочет видеть его память.       И он станет.

Потеряв индивидуальность.