Поставьте памятник болезненной любви моей

      В этот вечер он не хотел ничего. Абсолютно. Хотя нет, пелена слез окутывала глаза, значит, хотелось плакать. Плакать так, чтобы остановить никто не смог. Выбросить это все и заснуть, чтобы проснуться опухшим под вопросы мамы. Тихо плакать, ведь никто не должен знать. Он мужик или кто? Плакать, стискивая зубы, чтобы не издать и звука, лишь тихий всхлип из-за нехватки воздуха. Потом тихо открыть окно, охлаждая мокрые дорожки слез и кожу щек. Зажечь сигарету об спичку, которую трясущимися руками кое-как подожёшь. Поднести её к губам, зажав между двух пальцев, вспоминая, как говорил о том, что в жизни эту дрянь в рот не возьмешь. Но, похоже, самовнушение того, что это помогает расслабиться было сильнее принципов. Сигарета - это меньшее, что может помочь справиться со стрессом. Лучше же курить, чем на медицинском обследовании узнавать, что у сына все руки нахуй в порезах глубоких от лезвия, которое с точилки снял.  — «За то не плакал, — думал про себя, затягиваясь снова. — Интересно, как там Марат? Айгуль? Счастливы ли они вместе? Недавно видел, как за ручку шли, он её провожал вроде как..», — и в горле сразу ком, а давление поднимается от ревности. От несправедливости. И от ненависти к самому же. И Марату с этой тупой Айгуль.        Было ясно, что недружеские чувства Андрюшки к Марату явно не являются нормой. «Это по-чушпанки. Даже хуже, по-пидорски. Таким здесь не место. Да даже жить они недостойны» — вот так говорил Марат, к которому лучший друг его неровно дышит. И друг этот, вышеуказанный, понимал, что если хоть заикнется - изобьют до смерти, в лучшем случае так, что мать родная не узнает. Вот и все. Либо молчи, либо сдохни.        Пришлось всё в себе держать. Не поноешь никому, как хуево, о том, как болит, ведь не поймут. Никто не поймет никогда. И это бьёт сильнее самой тяжелой биты. Любовь эта обжигает сильнее языков пламени. Как слезы горячие после очередной встречи с другом, ведь снова рассказывал он о любимой. Но ведь она никогда не полюбит младшего адидаса сильнее Андрея. В этом даже нет смысла сомневаться.       Ненавидит себя за все, что можно. Начиная от внешности, заканчивая влюбленностью в парня. Устает сильно от всего быстро, хоть и виду не подает. И проблем куча, но большей части даже не рассказывает, ведь нет смысла. Помочь ему некому, а лживые слова зачем нужны? Лживые, потому что знал, что чудесным образом его проблемы не уйдут, себя он, сука, в один день резко не полюбит. Пусть уж перетерпит или пойдет поноет, чтобы с новыми силами начинать что-то решать. Не делаются так дела, чтобы к пацанам бегать и ныть.        Портит себя как хочет, не жалеет: кулаки в кровь разбивает, часто даже не об людей, об кожу запястья окурки тушит, чтобы себя в чувство и осознанность происходящего привести, на коже кучу шрамов оставил, которые никто кроме того врача и мамы не видел, ведь никто его в футболке из друзей не видал, да и тот не позволит увидеть, не ест ничего, ведь не хочет или не успевает, кофе попил и погнал, губы в кровь кусает так, что пднщица та предлагает купить ему гигиеничку. Стыд-то какой.        Этой ночью он, казалось, сгорал вместе с этой несчастной сигаретой. Огонь любви к Суворову не оставлял и пепла в сердце юноши, а Айгуль его как бензин работала, обжигая пламенем душу потрепанную. И вкус участи, будто кнопка, прибавляет острых ощущений, состоящих из привязанности Марата к нему, ведь они часто до поздна гуляют, много говорят и доверяют друг другу. Смотря в чем.        Окурок тушится об кожу, парень воздух глотает холодный. Спать бы пора, завтра собрание ранее, а он тут ноет, потом опять опухший весь будет. А Маратка, сука, подозревает что-то, резко начинает самочувствием или прошлым ночным времяпровождением интересоваться. Как будто не похуй. Напрягает Андрея это «не похуй», ведь не привык по-иному. Все нормальные люди свои проблемы разгребают, а не чужие. 

— «Не верю я в вашу заботу, навидался уже», — в голове играет про себя, не понимая, что за бред несет. Потом ложится он на кровать свою холодную, накрываясь одеялом и даже забыв закрыть окно, чтобы потом проснуться под упреки матери. И думает только об одном, что хочет, чтобы любви его болезненной памятник поставили. За отвагу.