Перелетные птицы

2 января 2024 года

Симон

      Если не считать за слова текст песни, что Симон бережно накладывал на мелодию, струившуюся из-под подушечек пальцев Элиаса, сидели они молча. Симон попросил Элиаса не возвращаться к этой теме, пока не появятся какие-либо новости, и Элиас, пусть и непонимающе, кивнул.       Он сбился со счета, сколько раз уже пропел новый текст от первой до последней строчки — но точно достаточно для того, чтобы запомнить его и не подглядывать в телефон.       Телефон.       — Секунду, — Симон поднял руку вверх. Музыка прекратилась. Как будто перекрыли кислород.       Элиас вопросительно посмотрел на него.       — Я и правда забыл про мобильник. Сара.       Симон практически телепортировался в спальню. Взяв телефон с тумбочки и увидев три процента зарядки, он рванул к рюкзаку, откуда выудил блок питания с проводом. Подключив телефон к питанию, он наконец-то вернул себе способность дышать.       Сара — сообщения, пропущенные. Мейв — сообщения всюду, во всех соцсетях, последнее: «Не звоню даже, знаю, что не ответишь, хоть сообщение черкни». От мамы, на удивление, всего два пропущенных. Значит, они звонили вместе с Сарой.       Нажав кнопку вызова, Симон включил громкую связь и, пока время превратилось в короткие гудки, он воспользовался ими, чтобы написать Мейв. Мол, я жив, все ок, в курсе, спишемся позже.       — Я нормально, — предвидя вопрос, который неизменно должен был прозвучать вместо приветствия, начал Симон.       — Какая же скотина этот Маркус! — Выпалила Сара.       Как приятно было говорить с ней на шведском.       — Ты прелесть, — губы Симона растянулись в улыбке, и он приложил все имеющиеся усилия на то, чтобы эту улыбку сестра услышала в голосе, — я…       — Фейстайм! — почти прокричала она, — Ты там, слышу, улыбаешься, ну-ка дай-ка на тебя посмотреть.       — Ну Са-ара! — протянул Симон, пытаясь звучать разочарованно. Не вышло. Он тоже очень хотел ее увидеть.       На Саре — домашний топик в горошек, высокий пучок, глаза подведены темно-синим.       — Свидание? — поднял левую бровь Симон. Сказал специально, чтобы немного ее взъерошить. А еще — отвлечь от себя.       — Свидание? — надула губы Сара, задумчиво посмотрев куда-то в сторону, — Какое свидание, при чем тут?       — Мама не дома?       — На работе. Не работает, а забрать что-то поехала.       — Ты красавица, Сара.       Пока Сара устанавливала телефон на стол, пытаясь понять, что из толстой книги, кружки и флакона духов — самая надежная опора, Симон лег на кровать. Забавно, что из 6325 разделявших их километров не ощущалось даже пяти.       — Он больной, — выдохнула сестра, — но я не понимаю… зачем было вообще создавать этот аккаунт в твиттере, как его там… @issimonagodor, если эти фото он продал, раз их запостили местные новостные источники. Почему сразу так не сделал?       — Вчерашние фото не выложили на @issimonagodor?       — Нет. Ты их видел вообще?       — Их я видел, просто еще не вникал в детали. Это странно.       — Очень. И… мы с Фелис… точнее, Фелис. Фелис думает, что это не Маркус.       — Как не Маркус?       — Я не знаю, — она выставила руки перед собой, — я все еще думаю на него, но у нее такое предчувствие, будто именно вчерашние фото сделаны не по его наводке. Не знаю, Симон, просто говорю тебе то, что она мне сказала. Типа, все, что было до этого, было нацелено на то, чтобы тебя вывести из себя на людях, чтобы сбить с толку и разозлить, то есть как будто намеренно столкнуть тебя с фанатами и камерами, тычущимися в лицо. А вчера все сделали слишком тихо. И еще она сказала, что, будь это проделки Маркуса, вы бы проснулись от стука в дверь и окна. Но там ведь нет никого, верно? Локацию в этот раз не слили в сеть.       Симон вместе с Сарой, смотрящей на него с экрана телефона, подошел к окну. Пусто. Не только внизу у двери, а вообще на всей улице — пусто.       — Никого…       Он задумался. Погрузившись в работу сразу после известий об этих фото, он не думал о них ни секунды, но сейчас…       — Мы ведь на третьем этаже…       — Хочешь сказать, снимали из соседнего дома? — сразу же отозвалась Сара.       — Не знаю, — замотал головой Симон, — я так не хочу об этом сейчас думать, правда. Пошел он к черту. Маркус, не Маркус, плевать. Не сейчас. У меня осталось слишком мало дней с Вилле на съемки.       Он посмотрел на сестру и улыбнулся. Недостаточно убедительно — он понял это сразу, увидев выражение ее лица — но Саре оставалось только последовать за ним и перевести тему. Знал бы Симон заранее, что за тема у нее на уме, то лучше бы построил карту местности, выясняя, из какого окна какого именно дома можно было подобрать идентичный фотографиям ракурс. И говорил бы о том, какой Маркус поддонок часами, если нужно.       — Расскажи, что вчера случилось. Фотографии, так скажем, мало информативные. Я хочу подробностей!       — Ничего не случилось. Мы работали над клипом, потом легли спать.       — Симон.       — Сара.       Он пересказал ей в мельчайших подробностях события вчерашнего дня, не упомянув лишь о Вилле и о том, как Элиас закрылся в ванной. А еще — рассказал немного из того, что было утром.       — Он купил тебе щетку? Сходил в магазин за зубной щеткой до того, как ты проснулся, при этом будучи уверенным в том, что как только ты увидишь новости, то не захочешь продолжать с ним работать и уедешь?       — Так точно.       — Симон!       — Сара.       — Я хотела посмотреть на этого твоего Элиаса, а фото нигде нет. Парень вообще нигде не сидит, похоже. Инста — только рабочая… Только эти жалкие снимки от папарацци — но он на них так умело прикрывает ли…       — Сара!       — Я только знаю, что он пепельный блондин! Высокий пепельный блондин.       — Сара.       — Он красавчик? Красавчик, не так ли? — заговорщически улыбнулась она.       — Сара, бога ради, ты же на громкой связи!       — Мы говорим на шведском, Симон, вряд ли канадец Элиас знает что-то помимо французского.       — Он немного говорит по-шведски, — прошептал Симон.       — Что?       Приставив указательный палец к губам, а затем на всякий случай уменьшив до минимума громкость, Симон осторожно подошел к двери. Он услышал музыку и тихое пение, которое выбило землю из-под ног и заставило забыть о сестре, об этом доме, о своем имени, обо всем мгновенно. Симон закрыл глаза. Этот текст больше не принадлежал ему. Не принадлежал он и Элиасу, а существовал обособлено, по-своему красиво и естественно — как стихия, как семена одуванчика, порхающие в знойный летний день, как снежинки, те, что прямо сейчас за окном — не поймаешь, можно только смотреть. Слушать.       — Симон!       — Здесь, я просто…       — Он правда знает шведский?       — У него, — Симон откашлялся, тихонько прикрыв дверь. Знал, что нужды не было. Элиас их все равно не услышит, — у него бабушка, вроде как, из Швеции.       — Тогда понятно, что он такой бледный. Заботливый… — произнесла она почти по буквам, ожидая резкое, но тихое «Сара!» в любую секунду. Но Симон молчал.       — Мне надо идти, — отстраненно произнес Симон почти одними губами, смотря мимо телефона.       — Ладно. Люблю тебя, скучаю, мама тоже, не пропадай там. Вижу, ты в хороших руках, но все же…       — И я тебя.       Симон даже моргнуть не успел, как уже стоял напротив Элиаса, притянутый его голосом, как магнитом. Он вдыхал слова, переплетенные с безупречной мелодией, а выдыхал чувства — загипнотизированные, околдованные.       — Sjung med mig.*       Элиас дернулся, мгновенно прекратил играть. Он поднял на Симона глаза, до краев наполненные абсолютно нечитаемыми эмоциями. Конечно, он не понял, что он сказал, подумал Симон. Не расслышал, либо знает по шведски всего пару фраз, а если знает и эту, то вот так вот переключиться и понять без подготовки, не имея, наверняка, никакой практики годами — просто невозможно.       Он поставил перед собой выбор — повторить то же самое по-английски или забрать слова назад, отмахнувшись?       Но тут Элиас ответил:       — Vad? Simon, fan, jag trodde att du pratade i telefon! **       И Симон был готов поклясться — его шведский звучал куда лаконичнее, чем у большинства носителей.

Элиас

Блеснул клинок в твоей руке, И тролль упал к твоим ногам, И наш отряд сомкнул ряды И песнь запел в лицо врагам. И кровь мне приснилась — ночью, И смерть мне приснилась — ночью, И снилось мне — пала я рядом с тобой, Смертельно ранена — ночью.

Карин Бойе

      Элиас уставился на Симона, пытаясь унять дрожь в коленях, на кончиках пальцев… и лишь спустя время заметил — унимать было нечего. Потому что не было никакой дрожи.       — Прости, отвлекся, — откашлялся он на английском, — так что ты говорил?       — Ты… слышал, — констатировал Симон, — я попросил тебя спеть со мной, — твердо, решительно.       — Симон, у нас не так много времени, чтобы развлекаться, — отрезал Элиас в надежде спугнуть Симона, заставить его забыть только что услышанный шведский, слетевший с его губ подобно птице, нашедшей лазейку в тюрьме-клетке.       — Нет, я имею в виду клип. И все остальное. Спой со мной, давай запишем песню вместе?       Элиас встал и подошел к окну в надежде, что в отличие от замершего выражения лица и полных удивления глаз, хотя бы его силуэт останется для Симона нечитаемым.       — Вилле, ну же! Не молчи, песня прекрасная, но она такая же моя, как и… твоя. Ты буквально вдохнул в нее жизнь. И теперь я вижу, что не только посредством изменения текста, но и голосом. Вилле, твой го…       — У меня нет голоса.       Симон замолчал. В воздухе повис его оборванный вздох — вопросительный, осторожный.       Элиас знал — он не скажет ни слова, он будет ждать продолжения, объяснений, не задаст ни единого вопроса. Оставалось только… говорить.       — Симон, — откашлялся Элиас, все еще стоя к нему спиной, — я часто теряю голос. В стрессовых ситуациях, например, как ты мог заметить. Он просто… пропадает, либо становится таким тихим, что я даже сам себя не слышу.       — Хорошо… — Симон подошел к дивану и сел на подлокотник, — Но Вилле, я не… черт, я не знаю, что сказать, но мы с тобой… мы могли бы записать песню в максимально комфортной для тебя обстановке, и…       — Нет.       «Нет» прозвучало как «Прости, бога ради, прости меня за то, что я — это я».       Симон вздохнул. Отчего-то Элиас прекрасно знал, что он не будет на него давить, не будет уговаривать и заставлять. От этого защемило в груди.       — Прости меня, — произнес он вслух то, что хотел оставить при себе, — но я правда не могу. Дело только во мне, я просто… подведу тебя       — Вилле, — почти одними губами, — не подведешь. Если ты отказываешься, если не хочешь — я тебя услышал. Все в порядке, я не обижусь и все такое. Но если ты это из-за меня, то не нужно. Просто знай, я бы позаботился о том, чтобы запись прошла спокойно и… короче, неважно. Glöm det.*** И я все же почитаю новости.       — Симон.       — Вилле, мне просто интересно.       — Ты уверен? Может, лучше не…       — Я в норме, — улыбнулся Симон, — И спасибо. За то, что переживаешь. Спасибо.       — Ладно. Я пока сделаю что-нибудь перекусить.       — Угу.       Элиас пошел на кухню, и Симон тут же последовал за ним. Он сел за стол, открыл ноутбук и…       — Ради бога, прости, я задумался и забыл, что это — твой! — прокричал он, закрыв лицо обеими руками.       Элиас дернулся и подбежал к нему, по такой реакции подумав, что Симон увидел весь список тех интервью, под которые он, словно под колыбельные, уснул прошлой ночью. Но перед Симоном был почти пустой рабочий стол.       — Я подумал, ты там наткнулся на какой-то порно-вирус, — выдохнул Элиас.       — Порно-вирус? — Симон опустил руки и поднял на него глаза, — Все смотрят порно, Вилле, даже я бы тебе не поверил, что это — вирус, если бы увидел.       — Как скажешь, — уголки его губ непроизвольно дернулись вверх, — но я не смотрю порно.       — Не знаю, что там за онлайн договор с тобой подписала Мейв, но нужно было добавить пункт про «не врать». Я вот тебе не вру — я смотрю порно. Разве это так сложно сказать?       Глаза Симона — Симона, который только что выглядел перепуганным до смерти — блестели, подчеркивая широкую улыбку. Он был очень рад тому, как Элиас помог ему перевести тему. Как помог отшутиться, сделать вид, что ничего не было. Но было.       — Почему ты так… среагировал? — внезапно спросил Элиас.       — Ты это о чем? — улыбка не просто не сошла с лица Симона, а растянулась еще сильнее, обнажая верхнюю десну.       — Когда открыл ноутбук. Почему закричал?       — Это же твой ноутбук, — непонимающе заморгал Симон.       Элиаса это выбило из колеи. Он приоткрыл рот, совершенно не зная, что сказать. Расспрашивать дальше? Но он не имеет права. Последовать примеру Симона и отшутиться? Но это же будет съедать его изнутри. И тут он вспомнил один из разговоров с Борисом, психологом, к которому когда-то ходил по наставлению Клары. Борис однажды преподнес ему очевидную истину, вычленив ее из, казалось бы, окончательно и бесповоротно запутанных мыслей Элиаса. Он сказал: «Но что, если просто попробовать? Люди боятся этого, как огня, и, видит бог, я никогда не понимал, отчего же. Ты можешь просто попробовать с кем-то подружиться. Просто попробовать попросить кого-то открыться тебе и, поверь, ты почувствуешь желание сделать то же самое. Ну давай представим, что самое худшее может случиться? Вот, мой дорогой, самый худший расклад из возможных: тебе просто откажут. Замотают головой или произнесут короткое «нет» — а это всего лишь три буквы, каким бы тоном они не прозвучали, они закончатся быстрее, чем ты успеешь вздохнуть.»       — Ты испугался, что я тебе что-то сделаю? За то, что ты дотронулся до моего ноутбука? — поэтому спросил Элиас.       — Я… не знаю?.. — растерялся Симон.       — Симон. Ты можешь брать мой ноутбук, когда захочешь, хорошо?       — Окей, — снова натянул улыбку он, — а пока я все же прочитаю новости.       — Может, не стоит?       — Все в порядке. Лучше знать, с чем мы имеем дело, раз пока не можем понять, с кем.       Элиас, осознавая, что запретить Симону читать новости он не может, решил приготовить обед. Он достал продукты из холодильника — в основном овощи — и принялся мыть их, параллельно доводя себя мыслями о том, что, возможно, видит сейчас на экране ноутбука Симон.       — Какой кошмар… — вдруг произнес он.       Элиас даже… вздохнул с облегчением. Словно пластырь Симон оторвал все надежды на то, что его не ранит написанное. Как странно, что эти надежды были вообще.       — Симон, я ведь го…       — Нет-нет, это не про нас, — Симон замер, вчитываясь в написанное, — ты вряд ли знаешь, но в Швеции пару дней назад скончался муж королевы, принц Людвиг. Королева дала откровенное интервью, — принялся зачитывать Симон, — если бы мой милый Вильгельм был жив, он бы нашел способ, как прийти на похороны отца, я уверена в этом, — плачет королева. Поэтому, спустя восемь с половиной лет безуспешных поисков, Королевским Домом было принято решение признать принца Вильгельма официально погибшим. Поиски прекращены. Покойся с миром, моя любимая семья — Эрик, Вильгельм. И Людвиг.       У Вилле никогда не было времени на горе, даже когда умер Эрик, ведь тогда он сразу стал Элиасом, а Элиасу не по кому было горевать, Элиасу нельзя горевать, запрещено. Он так умело бежал от этого обволакивающего, всепоглощающего чувства утраты, так искусно игнорировал подступавшие слезы, так мастерски справлялся с воспоминаниями, что имели привычку настигать его в самые неожиданные моменты — посреди экзамена, в супермаркете, в объятиях Клары.       Но сейчас сбежать он не мог. Его поймали, его настигли, его выпотрошили и тут же зашили наживую.       — Бедная Королева… — откашлялся Симон, — извини, отвлекся.       Позже Элиас поймет, что именно в это мгновение что-то в нем раз и навсегда переключилось, сломалось, точнее — доломалось, разделилось на холодные «до» и «после». Позже осознает, что теперь эти слова — жестокие, чужие, механические — въелись в подкорки мозга голосом Симона, именно его голосом, тем самым сводя с ума и заставляя кричать, вцепившись в волосы, которые он по этой причине позже и отстрижет, потому что это вещи несовместимые — слова о смерти отца, о признании его, Вилле, погибшим и родной голос Симона — и вместе они настолько неправильные и искусственные, но больше всего эта комбинация ужасала из-за того, что эти слова могли сотворить с его подсознанием неповторимое, а именно — заставить ненавидеть голос Симона также, как и их самих.       А если голос Симона, то и самого Симона тоже.