Перелетные птицы

6 января 2025 года       

Симон

      Симон сидел на кровати в своем большом пустом номере и сверлил взглядом экран телефона. Казалось, это длилось вечность — но на самом деле прошло два дня. Он отключил все уведомления, кроме тех, что могли прийти от Элиаса, перед этим предупредив семью и команду, что уходит с головой в работу и решил побыть какое-то время вдали от телефона. Соврал. Телефон не покидал его рук ни на секунду, а глаза отрывались от экрана лишь ночью — и то на каких-то пару часов.       Он без конца прокручивал в голове тот вечер — как он услышал голос Элиаса, рисующий строчки написанной песни по воздуху, как попросил его спеть вместе. Как услышал отказ, как дернулся, открыв его ноутбук…       Как прочитал новость о смерти Шведского Короля.       И как в ту секунду все переменилось.       Яркими вспышками перед глазами Симона возникали отрывки — вот он поднимает глаза на Элиаса, тот стоит, едва дышит, еще бледнее обычного. Вот он зовет его «Вилле» снова и снова, а Элиас пытается сделать шаг, но его ведет, и он хватается за стол, тут же окропляя его слезами. Симон закрывает ноутбук, садится на пол, голова его оказывается на уровне колен Элиаса. Тот недвижим — лишь кисти его рук, обессилено свисающих вдоль тела, дрожат, не унимаясь. Симон тянется к левой, но останавливается — и тут его будто прошибает — внезапно контакт, которого он всегда так старательно избегает, кажется необходимым, единственным правильным — и он берет руку Элиаса в свои, поглаживая и приговаривая:       — Я здесь, Вилле, я здесь, я с тобой.       Спустя какое-то время он чувствует, что Вилле успокаивается. Он медленно сползает к Симону на пол, а затем поднимает на него глаза — большие и красные — и в них Симон четко читает короткое: «Можно?», а затем отвечает кивком.       Элиас роняет голову ему на грудь, задыхаясь и плача. Симон прижимает его к себе, и, сам того не осознавая, гладит его по спине, зарывается носом в белоснежные волосы. Элиас льнет к нему все сильнее и ближе, а потом плечи его опадают, и он чуть слышно произносит:       — Ухо…ди.       Но в этот раз Симон выбирает остаться.       Он не уходит. Не уходит, когда Элиас умоляет его об этом, в то время как его руки сжимают плечи Симона, что есть силы. Не уходит, когда он отказывается есть и пить, и в противовес Симон бросает единственное оставшееся: «тогда я тоже не буду», и Элиас с грозным, но отчего-то преисполненным облегчением и мягкостью взглядом кусает яблоко. Он не уходит день, не уходит второй, две ночи слушая учащенное дыхание Элиаса, сопровождаемое тихими всхлипами.       А потом на пороге появляется высокий худощавый парень — кожа с розоватым оттенком, кудрявые черные волосы, застывшая на лице ухмылка — и последнее «уходи» от Элиаса звучит уже иначе. В этот раз он не прогоняет, а искренне просит — в это уходи, в эти пять букв Элиас вкладывает и сожаление, и извинение, и словно объясняет, что по-другому никак, что это необходимо. Но Симон снова отказывается, заметив, как переменился Элиас — весь, от выражения лица, до акцента и осанки, и тот закрывает перед незнакомцем дверь, кладет дрожащие руки ему на плечи и говорит:       — Я позвоню тебе. Я никуда не денусь. Прошу тебя, Симон, доверься мне, просто доверься.       Он произносит это по-шведски.       И Симон уходит.

***

Элиас

на каменном сердце — твоя ладонь;

что дальше? что было «до»? –

не важно. я рухну в густую тьму,

и вдруг осознаю, и вдруг пойму… –

не важно. я вырву из тела боль,

и стану самим собой;

а звёзды, забывшие как мерцать, –

зажгутся на белых щеках творца,

напомнив о горечи нежных фраз…

мой ангел — меня не спас.

денис туманов

***

      

Симон

      Ему казалось, что «я позвоню» — это пара часов, максимум — до наступления вечера. Но прошло уже два дня — и лишь тишина, неизвестность, вдобавок — абонент вне зоны действия сети.       Симон прошелся по номеру, обхватив голову руками. Он не знал, что делать, не знал от слова совсем. Вчера он даже порывался попросить у Мейв телефон Клары, но остановился — Элиас просил довериться ему, а значит доверился ему и сам — вдруг Кларе не нужно знать о визите высокого незнакомца? И об остальном… тоже.       Он сел на пол, потер горящие от усталости глаза.       — Ну же, Вилле, — произнес он, — прошу…       За то время, что Симон провел у Элиаса, они почти не разговаривали. Симон разговорить Элиаса не хотел и не пытался, а тот, в свою очередь, был ему за это благодарен. Когда Элиасу становилось плохо, Симон тут же оказывался подле него, когда Элиас что-либо начинал искать взглядом, он спрашивал — что подать? — и следил, чтобы он принимал лекарства и ел. Прокручивая все это в голове сейчас, сидя на полу в пустом номере, Симон почувствовал непривычную дрожь в предплечьях, на затылке, вдоль спины… он задумался.       Неужели за несколько дней он настолько привык к рукам Элиаса на своем теле, что физически стал по ним тосковать?       Бред.       Дрожь перекинулась на грудь, раскрываясь нотками волнения, разливаясь теплом где-то под ребрами. Она не унималась, становилась увереннее, росла — Симон резко вскочил и в почти панике обхватил себя руками, а затем замотал головой:       — Только простуды не хватало.       Но дрожь, будто ведя с ним диалог, тут же его успокоила, словно погладила изнутри. Симон, ничего не понимая, уже чуть ли не принялся гуглить непонятные симптомы, как вдруг раздался стук в дверь.       — Мистер Эрикссон, вас внизу ж…       Он сорвался с места тут же и рванул в холл по лестнице.       — Вилле! — врезалось в каждую из стен.       Ни секунды не колеблясь, он кинулся на Элиаса, обвив его шею руками и чуть не сбив с ног.       А потом резко задержал дыхание и замер.       Симон вдруг представил себя на месте Элиаса — если бы парень, с которым он работает от силы неделю, сделал что-то подобное по отношению к нему, он бы не просто разозлился, он бы… и в эту же секунду Элиас обнял его в ответ.                    — Привет, — поздоровался он.       — Я уже собирался тебя искать.       — Прости ради бога, — легонько отстранился Элиас, чтобы иметь возможность посмотреть Симону в глаза, — я потерял телефон. Черти что творится. Решил прийти сам, надеялся, что застану тебя тут.       — Как ты?       Симон нахмурился. Элиас выглядел… другим. И дело было не в:       — Твои волосы. Решил постричься?       И даже не в как будто бы наигранном спокойствии. Перемена сочилась изнутри, кричала о себе каждым его жестом, каждым взмахом ресниц. Что-то изменилось — едва уловимое — но отразилось на нем целиком и полностью, завладело его голосом и телом. Он улыбался, и улыбался искренне, но было в этой улыбке что-то не так. Кусочки пазла кружились над Симоном, но он понятия не имел, какую картину из них нужно складывать, и с каждой секундой их количество увеличивалось, а стоило ему попытаться сложить хотя бы два вместе, они бесследно, смеясь, исчезали.       — Все хорошо. А волосы — давно хотел, просто так вышло. Ты сам как? Выглядишь…       — Уставшим?       Короткий кивок.       — Все нормально, главное, что ты нашелся.       — Прости.       Симон отмахнулся.       — Итак, — Элиас сделал глубокий вдох, — у нас осталось не так много времени, знаю, что это из-за меня, но все же придется поторопиться… Приступим?       — Конечно.       Они говорили на шведском.