Перелетные птицы

Симон

             — К чему такая спешка? — глаза Симона округлились.       Они вошли, точнее — ворвались в студию, и Элиас мгновенно, ничего не объяснив, приступил к работе. Симону казалось, что он едва замечает его присутствия — ну или ему просто настолько не до него. Он настраивал свет, переставляя аппаратуру, сновал туда-сюда, пытаясь определить, какая из стен подойдет лучше, пару раз поменял объектив… Симон не знал, что и думать, но больше всего отчего-то его беспокоило происходящее не вокруг, а прямо перед глазами — и то была стрижка Элиаса. Его пальцы — предатели, зачем такое помнить? — ныли от призрачного ощущения белоснежных прядей меж ними — как они, играючи, струились, нежные и почти стеклянные, пока Элиас лежал на коленях Симона всего несколько ночей назад… Симон сжал кулаки, зажмурившись и умоляя — не сейчас.       Но конечно же, они не слушались. Как не слушалось его трепещущее сердце, всё также изнемогающие плечи, да что там — каждый миллиметр его кожи. То, что он принял за простуду, сейчас обострилось до предела. Эта непонятная дрожь не давала собраться с мыслями, просто на просто сводила с ума. Вилле, господи боже, зачем, ну зачем ты постригся!       — Симон — позвал Элиас, слегка наклонившись, когда в очередной раз пробегал мимо него.       Симон приложил нечеловеческие усилия, чтобы открыть глаза.       Элиас стоял перед ним, готовый сорваться с места в любую секунду. Симон не сразу это заметил — он видел всё в пьянящем расфокусе — но друг протягивал ему свою бордовую рубашку, а на лице у него читалось: ну же, бери скорее, мне еще кучу всего переделать здесь надо!       — Зачем? — выдавил из себя Симон.       Он вытянул руку, чтобы принять рубашку, и его будто ударило током. Пальцы Элиаса — слегла холодные, бархатистые — скользнули по его запястью.       И Симона повело.       Сомнений не осталось — никакая это не простуда. Вот по чему так отчаянно тосковало его тело, вот что так старательно выискивала во снах и чего так сильно просила душа. Симон оступился, сделал шаг назад и впечатался в стену. Он прижал рубашку к груди и уставился на Элиаса:       — Где здесь туалет?       Не помня себя, он побежал в направлении, наспех указанном Элиасом, почти силой заставив его не идти за ним. Симон влетел в уборную, включил кран и принялся хлестать ледяную воду себе в лицо.       Такого просто. Не может. Быть.       Он избегал встречи взглядом со своим отражением, потому что всё в нём самом сейчас казалось таким чужим и не вызывало ничего, кроме тошноты и отторжения. Одновременно ему хотелось забиться в темный угол, обхватив колени руками, и вприпрыжку спуститься на улицу, а затем пробежаться по ней, улыбаясь во все тридцать два и постоянно повторяя Вселенной: спасибо, спасибо, спасибо!       Не сейчас, не до окончания сроков контракта с Маркусом.       Не Элиас Муньос.       Не его единственный друг.       Только не это.       Только не Вилле.       Паника захлестнула его с головой, а затем принялась танцевать безумный танец с еще таким юным, едва зародившимся и почти незнакомым чувством счастья. Симон негромко взвыл, прислонив мокрые ладони к груди, но сердце его как назло оставалось спокойным и безмятежным — это были идеальные шестьдесят ударов в минуту — ни больше, ни меньше.       

Элиас

             Элиас расхаживал по студии, сцепив руки в замок за спиной. Он нахмурился, опустил тяжелые плечи и думал, думал, думал.       Что могло пойти не так?              

Симон

                    Симон — само спокойствие — вернулся. Он взял рубашку, которую перед своим побегом бережно повесил на спинку стула, и принялся снимать кофту. Элиас, увидев это, отвернулся. Симон чуть было не выругался — лучше бы сделал вид, что ничего такого не происходит, зачем отворачиваться? Он видел его без рубашки, когда они играли тенями у него дома, видел его без рубашки, когда у него же дома он и спал. Так почему же…       — Почему мы так торопимся? — вдруг выскочило у него.       Элиас обернулся, восприняв его слова как сигнал того, что Симон уже переоделся, но его глаза столкнулись с обнаженным торсом. Он замер. Казалось, что это невозможно, но его кожа сделалась еще бледнее обычного. Симон одеваться не торопился, а лишь напомнил о своем вопросе:       — Сам же сказал, я сегодня выгляжу очень уставшим, и я и правда за эти дни вымотался…       — Симон, — Элиас прочистил горло, — ты выглядишь прекрасно.       — Спасибо, но ты же сам сказал...       — Это прекрасно. Для этого куплета, ну же.       И Элиас напел слова песни, а Симон покрылся мурашками. Опомнившись, он поспешно накинул рубашку, но застегивать ее не стал.       — Хочешь использовать мой изнеможённый вид для клипа? Умно, — ухмыльнулся Симон.       — Говорю же — прекрасно.       Элиас улыбался. Симон вдруг понял, что еще ни разу не видел его таким спокойным, таким свободным, как сейчас. Если в отеле это спокойствие казалось наигранным, картонным, то сейчас оно не просто слилось с ним, он ему целиком и полностью отдался. Симона это снова насторожило, даже испугало. Но что он мог сделать? Одно дело, если бы он застал Элиаса подавленным и расстроенным — тогда он бы попытался найти какие-то слова и поговорить с ним, но… спрашивать у человека: «Ты чего такой радостный?», казалось неуместным и грубым. И все же с каждой секундой страх в подсознании Симона нарастал.       — Я попробую еще раз, — решил рискнуть Симон.       Дело было не в том, что он решил воспользоваться приподнятым настроением Элиаса. Просто все в нем кричало о перемене — что если эти изменения коснулись и сáмого волнующего Симона решения тоже? В любом случае, с него не убудет — и вряд ли Элиаса этот вопрос разозлит или собьет с толку.       — Давай запишем песню вместе, — а затем он добавил отчего-то твердое, неоспоримое, — пожалуйста.       И Элиас кивнул:       — Как скажешь.       И тут Симон по-настоящему испугался.       Он не сомневался, что услышит отказ, не было ни единого сомнения, что именно этим вопросом он вернет Элиаса назад — вернет Вилле, которого, он был уверен, успел узнать за эти короткие, но в его голове равные вечности, дни и ночи. Но вот он стоит напротив — ближе не придумаешь — и этим «как скажешь» безмятежно и с легкостью образовывает между ними необъятную пропасть.       Сердце Симона упало. Ему хотелось прокричать: ты же шутишь? Молю, скажи, что ты шутишь!       Но одно Симон видел точно — он не шутил.       Он и правда согласился.       Словно заметив его состояние, Элиас бросил спасательный круг:       — Я сам хотел поднять эту тему, если честно, — он почесал затылок, и в этом жесте Симон на секунду уловил прежнего Вилле. Пожалуйста, не исчезай. Но он продолжил: — Если ты считаешь, что так будет лучше, значит не зря. Ты профессионал, и я должен тебе довериться. Тем более… мне правда нравится с тобой петь. Вот я и подумал, может, не такая уж это и плохая идея?       Может, ему это всё просто кажется? Сейчас Элиас звучал совершенно обычно, он был таким же, как раньше — эти ужимки, беглый взгляд, рука, заведенная за голову. Что если у Симона просто на просто разыгралась паранойя на фоне хлынувших на него чувств — что если нащупывая изменения в Вилле, он лишь пытался отвлечься от тех, что постигли его самого? Эта мысль показалась логичной, она словно легла недостающим кусочком пазла меж всех остальных.       — Ты уверен?       — Всецело, — снова эта чужая улыбка. Симон почти физически от нее отмахнулся — ему ведь снова просто показалось.       Вряд ли он мог проконтролировать порыв, что последовал мгновением позже — Симон прильнул к Элиасу, встав на носочки. Теперь не только его тело — предатель — горело, к нему присоединилась осчастливленная, окрыленная душа. Ему хотелось передать обрушившиеся эмоции Элиасу, сказать спасибо — но он мог только припасть своей грудью к его груди, только обвить его талию руками, только стоять вот так, и молить время, чтобы оно застыло.       

Элиас

      Иногда я хочу раствориться, как тень Мне не надо с тобою ни песен, ни танцев Иногда я совсем не хочу целоваться Целый день, целый день, целый день

Иногда я вообще не боюсь умирать Знаю точно, что долгой не будет разлука Как обычно узнаешь до первого звука И румянцем зальёшься опять

Монеточка

             Знал бы Симон, что Элиас испытывал то же самое, вот только его немая молитва начала звучать еще задолго до этого.       Он опустил взгляд на макушку Симона. Руки его висели вдоль тела, борясь с желанием стиснуть льнувшее к нему тело в крепких объятиях. Элиас помнил, он все прекрасно помнил и не мог себе позволить вот так бездумно дотрагиваться до Симона даже тогда, когда, казалось бы, он сам об этом просит. К горлу вдруг подступила кипятящая кровь горечь — он сглотнул, пытаясь ее прогнать, но она лишь усилилась. Время, которое так молил Симон, играло с Элиасом одну злую шутку за другой — оно смеялось, корчило ему рожицы, надоедливо повторяло: тик-так, тик-так, тик-так.       Тело Симона вдруг предстало ему чем-то настолько непостоянным, способным в любой момент ускользнуть, развеяться с очередным взмахом ресниц. Он терял его, терял его с каждой секундой, по крупице и одновременно целиком. Подобно котенку, Симон прижался щекой к ключицам Элиаса, и тот тут же мысленно укорил себя за то, что не застегнул верхние пуговицы рубашки. Кожа его была холодной, и теплая щека Симона обожгла ее тут же — Элиас закрыл глаза и вспомнил Клару, ее образ предстал перед ним — четкий до невозможности — она мотала головой, молчала, но он прекрасно знал, что у нее на уме.       Тоску, что испытывало его жаждущее прикосновений тело, Клара изучила наизусть. Она всегда повторяла — для тебя это хуже наркотика — и нисколько не ошибалась. Чем больше он получал, тем больше нуждался. Теплота разливалась по груди Элиаса подобно страшному яду, но он не хотел этому противиться.       Тик-так, тик-так, тик-так.              Пожалуйста, еще ближе. Хотя бы немного.       Время вдруг обратилось таким смешным и неважным. Элиасу стало плевать на его издевки и жалкие ухмылочки, на то, что оно неумолимо сыпалось сквозь пальцы — пусть делает, что хочет. Этот момент у него никто не отнимет, никто не отберет, не изменит, не извратит. Элиас поймал себя на мысли, что вот так, наверное, человек и сходит с ума — от дыхания родственной души под полы рубашки, от едва уловимых касаний сжимающих спину пальцев. От осознания того, что человек, которого ты боялся спугнуть, взяв за руку, второй раз за сутки собирает тебя по частям в объятия сам и ничегошеньки не просит взамен. Он ни разу не спросил его, отчего они перешли на шведский, ни разу не попросил объяснить градом катившиеся с щек слезы в те ночи — он просто верил, просто был рядом.       Видишь, время? Я уже победил.       Ты меня не догонишь.