На заре

      — Пацаны, сегодня никак. Сестра приезжает, встретить надо.       Начало декабря: до сугробов далеко, но дороги уже припорошило снегом, и серые пятиэтажки как будто стали ещё унылее. Трое парней стоят, привалившись к стойкам красных футбольных ворот, окруженных невысоким бортиком. Заношенные зимние куртки, в руке у каждого дешевая сигарета. Взглянешь на таких, и сразу ясно — группировщики. Сейчас первая половина дня: взрослые на работе, ребятня в школе. Улицы и дворы пустуют. Только на «пацанов», ищущих себе развлечений, наткнуться и можно.       Самый высокий из троих запрокидывает голову, выдыхает дым. Русые кудри падают на лоб, когда он поворачивается, щуря глаза:       — Это когда у тебя сестра успела появиться, а?       Рядом парень в чёрной шапке качает головой и улыбается во весь рот.       — Что, Турбо, нормально тебе вчера по тыкве прилетело? Аж память отшибло, — он заметно картавит, а голос пропитан издёвкой.       — Зима, блядь, — бычок летит на землю, тут же попадая под серый ботинок, — не доводи, по-хорошему прошу. Ну, Калина?! Че за сестра-то?       Кудрявый кивает молчащему до этого парню. Илья Калинов, или Калина для пацанов — высокий, темноволосый и жилистый. Карие, чёрные даже, глаза, острые скулы и прямой нос. Почти красавец. Почти, потому что вместо правого клыка дыра, а под глазом огромный фиолетовый фингал. Впрочем, его приятели выглядят не лучше: у кудрявого Турбо голова замотана изрядно порозовевшими бинтами, а у картавого Зимы рассечена губа и синяк на лбу. Костяшки в хлам сбиты у всех троих.       — Да она с бабушкой в Питере жила, — голос у Ильи грубый, с хрипотцой. — Бабули позавчера не стало, вот мелкая и едет к нам. Не оставлять же одну.       С «мелкой» парень, конечно, погорячился. У них разница в два года всего. Но в последний раз он сестру совсем малявкой видел и именно такой образ закрепился в памяти. Вообще, вся эта история с переездом Илье не нравилась. Отец — дальнобой, дома бывает дважды в неделю, если не реже. А сам Калина вечно с пацанами мотается, не может же он всё бросить и в няньки записаться? В его жизни нет места таким, как Оля — домашним милым девочкам, если верить отцовским рассказам. Илья вздыхает; второй бычок летит вниз. Зима отправляет вслед свой и подходит ближе.       — Смотри, сборы завтра не пропусти, — протягивает ладонь, сплёвывая в сторону.       Илья кивает и пожимает протянутую руку, а потом ещё раз, но уже Турбо. Кудрявый губы в улыбке растягивает и, разворачиваясь к выходу с площадки, хлопает Калинова по плечу:       — Ну бывай. Сестре привет.       Оба уходят в сторону гаражей. До Ильи вскоре доносится злое: «Да ты заебал!», и следом хохот Зимы. Поцапались опять. Парень усмехается и идёт к остановке. Время воссоединиться с семьей.

***

      Оля не любила поезда. Шумные, пропитанные разными запахами и следами чужого присутствия. Она вымаливала билет в купе, но заведующая по делам несовершеннолетних, тучная женщина с неприятным лицом, сказала, что девчонка и плацкартом обойдётся. И что вообще это отец должен был за ней приезжать, а не одна девочка сутки добираться в другой конец страны.       Отец… Оля закусила щеку, стараясь не обращать внимания на детский плач с полки напротив. Сколько они не виделись? Лет пять точно. А с Ильей и того больше. Бабушка забрала девочку к себе, когда и месяца со смерти мамы не прошло. Оленьке тогда было четыре, а Илье — шесть. Отец не спорил. Ему и так было ужасно тяжело, и если с сыном он ещё представлял, как обращаться, то что делать с дочкой — понятия не имел. Так она и оказалась на полном попечении бабушки, Жанны Михайловны. Вдова начальника УВД, для неё лучшая женская доля была проста и понятна — красивая, послушная жена. Эту прописную истину она и вколачивала в голову дочери (да без толку, всё равно сбежала в Казань с молодым суворовцем), а после взялась то же самое втолковывать и внучке.       Оля всегда была хорошенькой, а годы всё приближали превращение из «хорошенькой» в «красавицу». Русые густые волосы, огромные голубые глаза, тонкие бровки. Ещё по-детски округлые щёчки обещали превратиться в изящные скулы, как у матери. Оля вообще, по уверениям бабушки, была её копией. Такая же высокая для своих лет («Ну манекенщица вылитая!», «Вырастешь — в актрисы иди»), стройная, как тростинка, белокожая. На таких оборачиваются, в таких влюбляются. И вниманием Оленька никогда не была обделена. Такое опьяняет. А заверения бабушки, что большего и не надо, так и вовсе выбили все сомнения из девичьей головки. Кому нужно сидеть за книжками и страдать на уроках, если твоё лицо само по себе — билет в прекрасное будущее? Училась Оля посредственно, если не сказать плохо. Нет, она не была совсем уж глупой или бездельницей, совсем нет. Она одиннадцать лет занималась фигурным катанием (пусть и без особых успехов), любила читать (только любовные романы, но всё же), ходила на уроки готовки и шитья. Идеальная жена, как и завещала Жанна Михайловна.       Тут вагон качнуло, и поезд окончательно встал, проводница объявила нужную станцию. Девочка пружинкой подскочила с полки: ей уже не терпелось вдохнуть свежего воздуха и размять затёкшие ноги. Ремень тяжёлой спортивной сумки лег на плечо, заставив покачнуться, поверх Оля закинула и пару зачехленных коньков. Уф, а ведь ещё нужно осилить два немаленьких чемодана. На поезд-то её сажали собесовские, они и занесли в вагон все её вещи.       — Помочь, красавица? — добрый мужской голос окликнул её из прохода.       Мужчина лет сорока, с припорошенными сединой густыми усами, тепло улыбался и протягивал руку. Оля очаровательно беспомощно (бабулина наука) заулыбалась в ответ.       — Ой, спасибо большое, я была бы вам та-ак благодарна! А я, давайте, портфель ваш понесу, — Оля, хлопая ресничками, препоручила заботу о неподъёмных чемоданах мужским рукам, а сама подхватила легонький кожаный портфельчик. Вместе они начали пробиваться к выходу.       Оказавшись на перроне, девочка с интересом огляделась по сторонам. Любезный попутчик, кряхтя и отдуваясь, вылез следом и сгрузил чемоданы возле Олиных ног. Протянул руку за портфелем, оглянулся, к чему-то прислушавшись, и всмотрелся вперед, тотчас горестно покачав головой:       — Боже, что же это творится…       Оля тоже перевела взгляд туда, куда показывал мужчина, и охнула. Впереди, за большой колонной, разгоралась настоящая драка. Один высокий парень против двоих, пониже. Все трое остервенело работали кулаками под возмущенные вскрики пассажиров и встречающих. Один из них показался смутно знакомым. Оленька вытянула шею и вгляделась. Ну точно: чёрные отцовские волосы, лицо, как на фотографии с выпускного, что папа осенью присылал… Это что, Илья?

***

      Платформа была полупустой, когда Илья наконец-то добрался до вокзала. Он угрюмо кинул взгляд на часы и сел на скамью, нахохлившись, как воробей. Ровно час. Олин поезд должен прибыть в 13:25, а значит, есть время покурить. Парень уже полез было в карман куртки, как задумался. Странное волнение вскипело внутри, скрутив желудок тугой пружиной. А как он её вообще узнает-то? А она — его? А ну плакать начнёт или по бабушке скучать, то что говорить? Не то чтобы Илья не знал, как с девчонками обращаться — с ним уже аж двое ходили за его восемнадцать лет. Но это ведь совсем другое. Тут сестра. Питерская, изнеженная и ранимая. Откуда он такое взял — без понятия, но почему-то был уверен, что девочка бойкостью характера не отличается. Снова вздохнул, уже в который раз за день. Глаза слипались сами по себе — вчера вечером «универсамовские» пацаны с «разъездовскими» столкнулись, отмудохали их хорошо, но и сами получили. Полночи потом, как собаки, раны зализывали. В итоге никто толком и не поспал.       Потерявшись в своих мыслях Калинов не заметил, как пролетели двадцать минут. Снова взгляд на табло: 13:23, чёрт! Вокзал заполнился людьми. Кто-то собирался уезжать, кто-то, как и он, ждал родных или близких. Парень тяжело поднялся и направился было к нужной платформе, как сзади его окликнули:       — Слышь, урод!       Илья замер. Медленно развернулся и наткнулся взглядом на двух мальчишек. Оба ниже его чуть не на голову. Тот, что стоял ближе, был тучным, в плечах побольше самого Калинова, с густыми «злыми» бровями и хмурым лицом. Мальчишка сзади — веснушчатый и курносый, — держался не так уверенно, но ладони сжал в кулаки. Первый сделал шаг навстречу, сокращая расстояние до вытянутой руки.       — Вы вчера со своими дебилами брата моего зацепили, он в больничке теперь лежит. Гони трёшку или извиняйся.       Калина, конечно, мог бы и поспорить. Или попытаться объяснить, что «разъездовские» первыми докопались до чушпана с их, «универсамовского», района. Что брат этот — крыса, раз со спины Турбо по башке доской заехал, когда уж и дело-то вроде замяли. Что пацаны вообще-то не извиняются, да и было бы за что. Но вся эта словесная шелуха в любом случае была бы просто прелюдией к драке. Поэтому Илья любезно решил сэкономить всем время и поставленным ударом (отец, бывший военный, многому научил) прописал парнишке точно в нос.       А дальше всё как в тумане: он кого-то бил, кто-то бил его, вокруг что-то кричали. Вроде он въехал курносому с ноги в живот, а растаскивали их уже трое (или четверо?) мужиков.       — Прекратите немедленно, пока я милицию не вызвала! — срывающийся голос билетёрши резанул по ушам. Зачинщики драки уже вовсю улепётывали, и лишь хмурый крепыш напоследок зло сплюнул Илье под ноги. Ну и денек.       Парень грубо выдернул руку из хватки, державшего его мужчины, и отдышался. Вроде цел, новых травм не наблюдалось. После хорошей драки Калинов всегда чувствовал себя на подъёме. Он вообще это дело любил, если по правде. Адреналин кипит в крови, а сильнее, круче, опаснее тебя, как будто и нет никого. Сейчас бы покурить. Парень утёр пот со лба и, ещё не совсем придя в себя, услышал за спиной неуверенное:       — Илюша?