Mockingbird

где-то в глубине души ты хочешь заплакать, потому что боишься, что меня нет рядом?

– Сугуру, – хрипел Годжо, лёжа на широкой кровати. Он тяжело дышал, сопел, ёрзал и шмыгал носом. Гето взглянул на Сатору. Тонкие брови альфы печально вскинулись над переносицей. Юноша оставил ворох тетрадей и учебников, освещённых настольной лампой, поднялся. Он подошёл к магу, осторожно зарылся пятернёй в белёсые прядки. Те за время беременности стали очень хрупкими и ломкими. Сугуру поглаживал омегу, успокаивая его, готового тревожно метаться на постели. Потому что всё было не так. Как бы он не лёг, как бы не повернулся – в выросшем животе постоянно кололо и тянуло. Шаман мог долго не спать. Тогда он тихо ругался и неприкаянным духом шатался по комнате, не зная, куда себя деть от давящей боли. В такие ночи Гето просыпался от слабых толчков в плечо. Сатору тряс его, шипел, пока не начинал тихонько выть, словно брошенный зверь. Подросшее дитя совсем не давало покоя. Сугуру приходилось подниматься, укладывать любимого, ласкать, шептать все самые нежные глупости и долго обнимать, целуя взмокший висок. Под своей сухой ладонью он ощущал слабые толчки в животе омеги. В такие ночи Гето больше не засыпал. Он оставался рядом с возлюбленным, тихо скулящим даже во сне. Сейчас уголки его кристальных глаз были влажными. Солёные капли блестели в тусклом свете заходящего солнца. Наискось они катились по щекам. Годжо было больно. Больнее любых ссадин и царапин, полученных во время заданий по уничтожению проклятий. Сатору было восемнадцать. И за все десяток с лишним оборотов земли, он не помнил боли сильнее той, что теперь распирала его изнутри. Ребёнок стремительно рос. Он сдавливал органы, растягивал бледную кожу. На округлившемся животе ветвились сизые и мятные вены. Он тянул вниз, напрягая поясницу. Юноше чаще приходилось просто лежать. Сил выйти и прогуляться летним погожим днём не было. Сугуру мягко уговаривал, брал под руку и заставлял омегу немного пройтись вокруг колледжа. Чаду и самому магу нужен был свежий воздух. Альфа терпеливо помогал юноше приводить себя в порядок. Усталый Гето разминал вечно затекающие ноги и поникшие плечи шамана, желая, чтобы омеге стало хоть немного легче. Дитя в его чреве крепло, а сам Сатору слабел, будто ребёнок высасывал из него всё: от проклятой энергии до крови. Юношеские скулы впали и заострились, голос осип, тонкие губы побледнели. Годжо вяло отмахивался от альфы, который поддерживал его на своих коленях. Омега зарывался носом в изгиб шеи юноши, обнимал его, вдыхая запах ели. Хвойный аромат, насыщенный и густой, хотя бы на время притуплял боль. Малыш рос, пожирая своего отца. Сатору его ненавидел. Потому что теперь Годжо был действительно слаб. Восстанавливающие техники Сёко не помогали. Они поглощались обезумевшей бесконечностью, стоило только девушке попытаться коснуться друга и помочь. Иейри было тяжело видеть некогда весёлого и беззаботного юношу смертельно усталым, болезненным. Она отводила в сторону Гето и взволнованно шептала: – Погибнет либо он, либо ребёнок. Иногда захаживал проведать магов Нанами, однако он не мог сделать и шагу за порог их комнаты. Неустойчивая техника шестиглазого играла против своего хозяина. Бесконечность не подпускала к Сатору никого, кроме Сугуру – того, чья кровь, сливаясь, текла внутри омеги. Синий всполох яростно обрушивался на плечи Кенто. Заходящее солнце персиковым лучом скользнуло на подоконник. Тусклая настольная лампа отбрасывала медовый свет. Гето провёл вдоль позвоночника омеги, делясь своей проклятой энергией. Морские капли продолжали тихо стекать ручьями. Годжо шмыгнул носом и поджал искусанные губы. Под его веками залегли глубокие тени. Самому магу энергия Сугуру никак не помогала, однако ребёнок внутри переставал истощать своего отца, насытившись подарком альфы. Гето чувствовал себя беспомощным. Он надеялся, что всё обойдётся. Юноша бессильно осел на пол перед судорожно вздыхающим возлюбленным. Обычно шаманы не рождались омегами. Это могло быть опасно. Проклятая энергия если и не выходила из-под контроля, то вредила малышу в утробе. Если маг не был достаточно опытен, то ребёнок мог пострадать. Реже случалось, когда сам плод начинал питаться энергией родителя, лишая его сил. Именно поэтому природа позаботилась о том, чтобы маги, призванные быть сильнее, рождались бетами и альфами. Это стало правилом. Аксиомой. Порядком, укоренившимся в общества. Так что родиться омегой и стать шаманом значило заклеймить себя "неправильным", а родиться в одном из трёх великих кланов – опозорить семью на века вперёд. Дети магов-омег пожрали своих родителей изнутри. Сатору тихо всхлипывал, сидя на кушетке, пока Сугуру разминал его шею и плечи. Он чуть продавливал позвонки и гибкие мышцы юноши, даря немного успокоения. Последний молчал. Слёзы катились, капая с подбородка. За лето живот омеги стал намного больше. На улице холодало, что говорило о скорой осени и появлении неспокойного дитя на этот свет. – Возьми, – Сёко протянула Гето шприц с обезболивающим. Альфа, отвлекаясь, неуверенно взглянул на бету. Плечи омеги дрогнули в болезненном всхлипе. Тело ломило. Обеспокоенному Сугуру не осталось ничего, кроме как взять тонкую иглу и самому ввести лекарство в вену. Сатору должно было стать легче. Альфа поцеловал юношу в макушку, пахнущую терпкой ванилью. Он зарылся носом в тонкие ломкие пряди. – Больно, – прошептал Сатору, опуская свинцовые веки с пустеющим взглядом. Шаман крепче хватался за тёплые руки возлюбленного. – Скоро всё закончится, – пробормотал Сугуру, кончиком пальца лаская влажную щёку. Сёко позади тяжело вздохнула. Сколько ещё Сатору придётся терпеть? Сколько сил он отдаст, чтобы выносить и родить то чудовище, которое росло в нём? Годжо не хотел об этом думать. Он ненавидел дитя, успевшее опорочить его и принести одну только боль. Омега любил Сугуру. Всей душой и телом. Подобно тому, как поднявшиеся морские волны ластились к скальным выступам. Сатору всегда тянулся за горячим поцелуем, полным бесконечной нежности. Но своё дитя – кровь от крови Гето – он ненавидел. Однако позволил оставить плод. Ради Сугуру. Может, всё происходящее являлось просто юношеской глупостью. Может, всё напрасно. Может, не надо было слушать альфу. Не надо было внимать его десяткам обещаний. Но... Чужой алокровный сосуд бился под сердцем Годжо в унисон.