Не то, чем кажется

Самое жуткое воспоминание из детства — падающий на меня шкаф. Нет, даже не шкаф — так, непропорциональное комодообразное недоразумение из дешёвых материалов. Но мне всего года три, не больше, и он кажется весьма внушительным. Я тяну на себя заклинивший верхний ящик, в который мама спрятала от меня конфеты, но он всё никак не поддаётся, я злюсь и упорствую, тяну всё сильнее. Дёргаю изо всех сил, упираясь в выдвинутый нижний ящик, на который встал для удобства — ещё слаб, но уже упрям и целеустремлён — и вот, ненадёжное крепление вырывается из стены, а сам он начинает крениться на меня. В зеркале на дверце на секунду отображается моё испуганное лицо, бледное, без единой кровинки. Взъерошенные белёсые волосы, красные глаза, распахнутые от испуга. И рука кого-то из взрослых, появившаяся в последний момент и выдернувшая меня из-под этой махины. Казалось бы, обычное воспоминание, хоть и едва не завершившееся трагедией. Ну и что тут такого? Сколько детей точно так же роняют на себя телевизоры, шкафчики, гардины и прочее, лишь чудом избегая смерти? И не сосчитать. Вот только, шкафа у меня такого никогда не было, да и выгляжу я иначе. Это не совсем моё воспоминание, хоть и пережил я его как наяву, долго мучимый кошмарами впоследствии. Я видел близкую смерть другого мальчишки. Такое бывает, если вы родственные души. Дар и проклятье нашей жизни — знать, что где-то в мире существует человек, идеально тебе подходящий. Разделяющий твои интересы, способный смеяться над твоими шутками и понимающий тебя как никто другой. Один только минус: узнаёшь ты о своей родственной душе только в тот момент, когда Костлявая протягивает к ней руку. И никогда не понять, не узнать, не проверить, чем же такая встреча завершилась. Только отчаянно цепляться за детали видения, пытаясь запомнить вывески магазинов, обрывки фраз, лица людей поблизости, надеясь, что хоть что-то из этого приведёт тебя к предначертанному самой судьбой человеку. Что ещё не слишком поздно. Мне всегда хотелось найти того мальчишку в отражении. Не столько из-за невероятных планов мироздания на нас, сколько из отчаянного желания вправить ему мозги. Он, как будто насмехаясь надо мной, над нашей связью, из раза в раз рисковал жизнью. Посылал «приветы». Осознанно, или по-глупости — не знаю, так и не спросил. К слову не пришлось, как-то… Но как же мне хотелось самому прибить его за эти выходки! Взять хотя бы ту, когда мне было двенадцать. Ну, и ему примерно столько же. Мы ещё не были знакомы, если не считать таких вот заочных встреч. И я не думаю, что он вообще знал о моём существовании — рисковым меня не назвать, хотя… кто знает — говорят, и от пореза бумагой люди гибли. Но речь, всё же, не обо мне. О нём. О нашей связи. Я к тому моменту почти привык выпадать из реальности, наблюдать за фильмом ужасов с нами в главной роли. Падение с высоты, утопление, удар током — череда возможных смертей, ни малейшего шанса на выживание. И каждый раз восторг и всеобъемлющий ужас нового видения. Матушка даже хотела отвести меня к экстрасенсу: разорвать ли связь, потянуть ли за неё в попытке найти это луковое горе и передать пару ласковых его родителям — не знаю. Так и не собралась, а может, вовсе не верила во всё сверхъестественное. Последнее на долгие годы видение: он из последних сил хватается за выскальзывающую из пальцев ручку позади троллейбуса. Затем закономерное падение на мостовую, в глазах темнеет, и лишь откуда-то издалека доносится испуганный окрик кого-то из его друзей. Гил!.. Если он мёртв, то у меня хотя бы есть его имя. Я думал, что в тот день он и погиб либо от удара, либо попав под колёса автомобиля. Нет, ну скажите на милость, что ему стоило купить билет? Зайцем он побыть решил… Бравада? На спор? Глупость. Идиотизм, иначе и не скажешь. Своими руками бы задушил! И, словно чувствуя мой гнев, он успокаивается, перестаёт «выходить на связь». Каюсь, грешным делом я даже подумал, что его и вправду больше нет. Не хотел верить, но как иначе можно воспринимать «тишину в эфире» от того, кто попадал в передряги каждые несколько месяцев? Проходит лет десять, может больше, прежде чем я посреди ночи вскакиваю с кровати. Лёгкие сковывает нехватка воздуха, сердце заходится от ужаса, мозг не сразу переключается со страшных картин пожара на спокойную действительность. Но с кошмаром это не спутать. Он жив, я уверяюсь в этом ещё сильнее, когда записываю всё, что видел и слышал, не давая образам ускользнуть из памяти. Мне тяжело понять, что именно я видел. Реальность мешается со сном, искажая смысл. Гил спас кого-то из огня. Он герой. Но это чувствовалось как что-то само собой разумеющееся. Как обыденность или… работа?.. Может ли он быть пожарным?.. Вечный риск, соперничество со смертью — разве ему это не подходит? Весь следующий день обшариваю новостные порталы. Пожаров в стране происходит немало, многие, к сожалению, с жертвами. Но смерть пожарного нигде не отображается. Либо скрывают, либо… Обзванивать все больницы мира с вопросом «А не привозили ли к вам за прошедшие сутки пожарного по имени «Гил»?» кажется лютейшей дичью. Но что мне ещё остаётся?.. Начинаю со своего города. Разумеется ничего. Продолжаю звонить в ближайшие города. Идёт, правда, туго. Нет, фразы типа «Мы не разглашаем такие данные» встречаются не так уж и часто. Их можно обойти слезливой историей, почти не несущей в себе лжи. После этого сердца тают, и отрицательные ответы вперемешку с соболезнованиями-ободрениями льются на меня как из рога изобилия. Так что проблема не в «неидущих на контакт» — в регистратуру в принципе сложно дозвониться. Сначала это вызывает лишь раздражение, а затем неприятный холодок осознания пробегается по спине и ерошит волосы на затылке: это сколько же таких же как я, нервных, встревоженных, отчаявшихся, переживающих за близких и за себя, звонит каждый день, каждый час, каждую минуту? Сколько людского горя и страха выливается на человека по ту сторону звонка?.. Как у них крыша не едет?.. Первый категорический отказ что-либо говорить следует за продолжительной заминкой, в которую девушка с приятным голосом сверяет записи. Она не может сказать прямо, но намёк я понимаю. Благодарю, вешаю трубку. Нашёл. Совсем рядом, пара часов езды. Но как быть дальше?.. Что ему сказать? Да и нужно ли вообще связываться?.. Мы друг другу никто. Я всего лишь утолял своё болезненное любопытство, не больше. На дежурстве в больнице суровая матрона, мимо которой ни один нарушитель не проскочит. Такую не уговорить пропустить в палату, не передать через неё апельсины — клише всех больниц — и даже просто находиться под её суровым взглядом невозможно долго. Но мне везёт: сердобольная медсестра, украдкой слышавшая наш разговор, то ли из сострадания, то ли из желания досадить старшей коллеге, вызывается помочь. Конечно, никто не пустит меня в палату, но вот цитрусы и записку передать ему удастся. И теперь у меня есть его полное имя. Уже дома нахожу его профиль в соцсети, но долго не могу подобрать верных слов для сообщения. Существуют ли они вообще? С чего начать? Представиться и сказать, как есть, или познакомиться «просто так», не вываливая на него всё это сразу? Несколько раз начинаю и стираю текст, в итоге так ничего и не пишу. Идиотская затея. И я идиот, раз всё это придумал. «Апельсины — ужасная кислятина!» Несколько минут пялюсь на это сообщение, пока мерцает пометка «Гилберт пишет…». Именно так и начинается наш бурный текстовый роман, если это можно так назвать. С ним на удивление легко общаться, мы и впрямь на одной волне: от глупых шуток и несерьёзных разговоров до полупьяного флирта и попыток докопаться до смысла жизни вампиров, великих колдунов и медуз — всех бессмертных. Иными словами, нерешительность быстро проходит, и даже не верится, что когда-то я не мог начать этот разговор. Мы не здороваемся и не прощаемся, не говорим друг другу «доброе утро» и не желаем «спокойной ночи», не останавливаемся словно и ни на миг, даже не задумываемся об этом. Я узнаю о нём всё больше с каждым новым сообщением и с каждым же новым сообщением всё сильнее привязываюсь к нему. Общие вкусы в кино и сериалах, совершенно разные в книгах и музыке. Он не выносит классику за исключением нескольких, особо нравящихся и мне, мелодий, я не фанат рока, но некоторые песни его любимой группы мне и впрямь «заходят», как он и уверял. А ещё Гилберт оказывается именно таким, как я и представлял по видениям: полнейшим придурком. Но каким-то… своим. Может, это пресловутые розовые очки влюблённости, но даже самые раздражающие его черты кажутся мне вполне сносными. Даже необходимыми — ведь без них он не был бы собой. И быстро выясняется, что сам он обо мне не знал вовсе ничего, ведь я ни разу не «пытался умереть». Как-то странно осознавать, что жизнь к тебе трепетна и благосклонна. Мы переписываемся невероятно долго. Кажется, что проходит не один год, но сбоящий календарь отчего-то упрямо показывает, что прошло всего две недели, когда он вновь делает «первый шаг». «Я тут проездом в твоём городе. Пересечёмся?» Отчего-то с лёгкостью верится, что никакого «проездом» не существует. Я не хочу торопить события, да и вообще, как-то настороженно отношусь к плану Вселенной на нас. Но устоять перед искушением пообщаться с ним вживую невообразимо тяжело. Загорается красный свет. Вижу его на другой стороне пешеходного перехода. Тот самый парень из отражения, но намного старше, мой ровесник. И вот, мы наконец-то встретились. Он заинтересованно разглядывает меня, усмехается своим мыслям, а я неуверенно улыбаюсь в ответ. Не так уж часто происходит подобное. Встретить свою родственную душу наяву, пока вы оба живы. Действительно поговорить, узнать, каково это, общаться с особенным человеком. И, вполне возможно, пытаться строить отноше… Мои глаза заволакивает привычной дымкой. Уже загорается жёлтый, и какой-то торопящийся водитель надеется проскочить. Но Гилберт слишком нетерпелив, чтобы выждать зелёный пешеходный. Ровно на полпути его сбивает машина. Задевает по касательной, но этого оказывается достаточно — люди такие хрупкие существа… Свою смерть увидеть невозможно. Он даже не догадывается о происходящем в тот миг, когда меняется сигнал светофора. Мгновение между красным и жёлтым. Последнее из тех, что мы могли бы разделить. Поэтому рывок вперёд делаю я. Он замирает, задерживаемый первым в своей жизни видением. Удар. Визг тормозов. Боли нет. И страха тоже. Лишь оглушающая тишина и спокойная тьма. Всё же странная штука эта связь. Зачем знать, что твоя родственная душа умерла? Понимать, что лучший для тебя человек перестал существовать, и «вас» уже никогда не…

***

— Стоп, снято! Гилберт несколько раз моргает, оглушённый резким выходом из образа. Иван, которого он всё ещё держит в «предсмертных» объятиях, тихонько посмеивается и вытирает со лба искусственную кровь, норовящую стечь прямо в глаз. Возможно, для жути и драматизма это потом и впрямь дорисуют на компе. — Ты отлично справился, — так, чтобы услышал только он, замечает Иван. И Гил надеется, что лицо остаётся невозмутимым — получить похвалу от звезды с мировым именем, склонностью к капризам и придиркам, которые не в силах бывают вынести и самые терпеливые коллеги и режиссёры… Он ведь не спит?.. — Знаю, тебе не хочется, но можешь меня уже отпустить. Гилберт спешно отшатывается, всё же заливаясь краской и кляня себя на чём свет стоит. Но никто его уже не замечает. Все подобострастно столпились вокруг Ивана Брагинского, предлагая ему стакан воды со льдом, стирая с лица грим жертвы ДТП, наперебой поздравляя с окончанием съёмок и не скупясь на похвалу. — Иван, ты как всегда на высоте! — мурлычет режиссёр, когда Гил отходит к своему агенту. Бонфуа зависает в телефоне, отчаянно переругиваясь в сообщениях со своим бывшим (или опять «настоящим» — слишком уж активна переписка). — Чёртов выскочка!.. — Я-то думал, что заслужил похвалу, — хмыкает Гил, разумно не относя это на свой счёт. Пока Бонфуа ведёт ожесточённые бои на любовном фронте, для него не существует иной действительности. — Ага, ты молодец… да что ты о себе возомнил?! Есть ещё один плюс от нахождения на одной площадке со звездой такой величины — на кофеварку никто не претендует. И после нехитрых манипуляций и недолгого ожидания Гилберт может выдохнуть и насладиться очень даже неплохим кофе. Он сейчас просто жизненно необходим. Хотя, гораздо лучше с нервяком справилась бы сигарета. Вот только пришлось бросить курить, так как говорят, что Брагинский не выносит табачный дым… На автомате Гил скользит взглядом в его сторону. Иван всё ещё окружён толпой лизоблюдов. Тяжела ноша популярности. Интересно, если удастся перехватить у него хотя бы часть, как быстро самому Гилберту это наскучит? Должно быть, нереально напрягает такое усиленное внимание к своей персоне. Не говоря уже о вездесущих папарацци. Хотя, как раз с ними-то Гил знает, как бороться. Читал об одном коллеге, который в каждый свой выход из дома одевался одинаково, из-за чего у журналистов месяцами не было «свежих» фоток. Гил обязательно затроллит их так же. Одинаковые шмотки есть, дело за малым — найти хоть одного журналиста, которому он интересен. Будто прочитав его мысли, Иван посылает ободряющую улыбку. Самую что ни на есть искреннюю, не медийную. Гилберту хочется верить, что ему это не показалось. И это точно в его адрес, ведь за ним никого не стоит. Вскоре Брагинский уходит в свой трейлер, и толпа сама собой рассасывается. Нет, никто не уходит полностью — последний день съёмок, импровизированный фуршет, да и праздник на носу. Народ жаждет общения и обсуждений, сбивается в объединённые общим интересом группки по три-четыре человека. Разговоры везде разные но не говорить о работе просто невозможно: кому-то сильно недоплатили, а кому-то, наоборот, переплатили и от этого ему надо перемыть кости; обсуждают прошлые проекты и проекты грядущие, актёров и актрис, продюсеров и режиссёров, любовников и любовниц, слухи и неподтверждённые факты, строят невероятные теории о том, кто кому приходится внебрачным ребёнком, но в большинстве своём всё крутится вокруг одной единственной звезды, такой близкой и такой далёкой. — А я тебе говорю: не окупится. — С Брагинским в главной роли окупается всё, даже откровеннейшее дерьмо. Он единственный тянет этот, прости Господи, фильм. Гилберт в обсуждении не участвует, хоть и стоит рядом со спорщиками. Вообще, они правы. Фильм сильно на любителя, но любителей творчества Брагинского дохрена и больше. Они вывели на верхнюю строчку хит-парада трек, в клипе к которому он мелькнул всего на пару секунд как случайный прохожий. Ребята вообще отбитые. — Одно только понять не могу: сначала отказывался, даже на сценарий просмотреть не хотел. А потом вдруг раз — и согласился. — Видать заплатили хорошо. — Да ни у кого денег столько не хватит, чтоб его принципы сломить. Гилберт согласно кивает, создавая видимость участия в разговоре. Внимания на него по прежнему не обращают, а кофе подходит к концу, как и халявные канапешки. В конце концов ассистентка режиссёра всё-таки втягивает его в нечто походящее на диалог. Спорщики тоже подключаются, внося свои пять копеек в обсуждение работ разных маэстро. Но в итоге и эта беседа сворачивает в привычное русло: какой же Брагинский охерительный, как он горяч и как, должно быть, хорош в постели. Гилберт быстренько сливается с разговора. Потому что Брагинский не просто охерительный, он лучший партнёр из всех, что у Гилберта были. По съёмкам, в смысле. Даже удивительно, как кто-то может с лёгкостью разрушить напряжение всего одной дурацкой шуткой. А второй — напрочь влюбить в себя. Нет, ну это тупо. Гил понимает. Он слышал, что в их профессии такое не редкость — страсть экранная путается с реальной, и всё такое. Но улыбка Брагинского, адресованная ему, так назойливо воскресает в мыслях, что ничего иного не остаётся. Может, Гил и рехнулся, но он должен хотя бы попытаться. Вот как отошьют, так и будет сокрушаться. Несколько минут он мнётся, не решаясь постучать. Чёрт, даже звать звезду школы на выпускной было не так нервно (лучше бы это вообще не вспоминать, тем более сейчас). Хотя, тоже блин, сравнил масштабы «звёздности»! Дверь распахивается сразу, как её касаются костяшки. Нет, тут дело не в пресловутых мелодраматических эффектах, просто Иван уже собирался уходить. То ли к вечеринке присоединиться, то ли вовсе свалить, сейчас не настолько важно, ведь суть одна — гости ему сейчас ни в хер не упёрлись. Тем более незваные. — Привет. — Привет. — Я хотел спросить… предложить… — Гил лихорадочно перебирает все возможные варианты, но на ум приходят только наитупейшие варианты подкатов. С кем-то шутейка про зятя для мамы может и сработала бы (кто-то ж её придумал и в массы принёс), но что-то подсказывало Гилберту, что недавно потерявший мать Иван такое вряд ли оценит. Возможно, это не доконца задушенный здравый смысл?.. — отпразднуем окончание съёмок и… ну, вдвоём, в смысле… только я и… Лицо Брагинского вмиг мрачнеет. С чего Гил вообще решил, что у него может быть шанс?.. — Я же уже сказал, что не собираюсь играть сумасшедшую любовь ради пиара фильма. — Ради пиара?.. Должно быть, недоумение Гилберта столь ярко и неподдельно, что Иван и не думает сомневаться в его искренности. — Заходи. — Дверь распахивается широко и настойчиво-гостеприимно, как бы намекая: отступать некуда. Изнутри трейлер кажется больше чем снаружи, словно грёбаная ТАРДИС на минималках. Неестественно длинный диван, стол, способный вместить целое семейство, симметрично расставленная мелочёвка. Гилберт несколько раз моргает, прежде чем иллюзия спадает окончательно — всё дело в огромном зеркале. — Не люблю маленькие комнаты. Это не клаустрофобия, но… неуютно как-то, — пожимает плечами Иван в ответ на незаданный вопрос. — Да и собеседник так всегда есть. — Незнакомец в отражении? — неловкая шутка Гилберта принимается с неожиданной благосклонностью. — Никогда его не понимал полностью. Сколько ни разглядывал — всё равно загадка, — мимоходом цепляя чайник, Иван открывает шкафчик под потолком и достаёт оттуда две большие пёстрые кружки. — Чай или кофе? — Кофе. — Не угадал. Гил сдерживает смешок и осторожно присаживается на край дивана, разглядывая комнату. Ему раньше не доводилось бывать в трейлерах знаменитостей, но отчего-то кажется, что этот какой-то неправильный. Никаких афиш-постеров, ни намёка на актёрское ремесло. На диване одиноко валяется растянутый свитер, на стенах — личные фотки. О семье Брагинского не писал только ленивый, ведь это же была такая многообещающая картинка: трио маленьких звёзд на пути к мечте, уникальные, одарённые дети. Старшая сестра, Ольга, сверхпопулярная певица, сейчас собирающая полные залы в мировом турне, сам Иван, о котором и говорить уже излишне, и младшая сестра Наташа — в детстве начинавшая как вполне успешная актриса, но внезапно обернувшаяся белой вороной и пропавшая из поля зрения СМИ. Кажется, после смерти матери она всерьёз занялась учёбой, чтобы стать медиком. Если, конечно, это не очередные слухи. Иван ставит на стол две чашки чая, в котором на самой поверхности царственно держится щедрый ломоть лимона. Гил не уверен, что хочет пить такую кислятину, но его никто не спрашивает. Гора мандаринов на большой тарелке-подносе, которую Брагинский придвигает ближе, и вовсе выглядит угрожающе. — Спасибо. Иван молча кивает, садится рядом. Пара быстрых отточенных движений и очищенный фрукт ложится между ними. Комнату наполняет резкий аромат цитруса, но Гилберт стоически сдерживает позыв чихнуть. — Больше к столу ничего нет, — виновато тянет Брагинский, немного хмурясь. — Гости у меня, к сожалению, бывают не так часто… — Меж бровей появляется едва заметная складочка и Гил вдруг ловит себя на мысли, что прослушал почти все его слова, потому что залип на лицо. Сука. — Это здорово! — спешно отзывается Гилберт, чтобы не было заметно, что он всё пропустил мимо ушей. Судя по тому, как удивляется Брагинский, это было немного не в тему. — То есть, я… — Почему ты пришёл? Вопрос в лоб неожиданно возвращает способность мыслить и говорить связно. — А почему нет? Ты один, пока все там празднуют. Да и захотелось поговорить с тобой, поблагодарить за комфортные съёмки. И просто поболтать. — Просто поболтать, — эхом повторяет Иван и смотрит как-то странно. Гил спешно делает глоток чая, обжигается и тихо матерится. — Поцеловать, чтоб не болело? — под этот мягкий, совсем не обидный смех, Гилберт вздрагивает и едва не проливает чай себе на брюки. Судя по тому, как жжёт бедро, пара капель всё же сбегает из кружки. Брагинский приподнимает брови в наигранном изумлении: — Тебе не кажется, что ты немного торопишь события? — Нет, я не!.. — Гил буквально чувствует, как огненный стыд пятнами расползается по лицу. Если бы Брагинский не сидел рядом, перекрывая путь отступления, он бы уже был за несколько километров отсюда. — Я… я не… — Ты очень милый, когда смущён, — всё ещё смеётся Иван, нисколько не облёгчая задачу. — Прости, я иногда перегибаю палку. Давай забудем и сменим тему. Ты хотел обсудить фильм?.. Ты прекрасно справился с ролью, и мне тоже было комфортно с тобой работать. Как-нибудь обязательно повторим. — Ну, да, я крутой… то есть ты… мы круто смотримся вместе! — Смотримся мы и вправду неплохо, — хмыкает Иван, переводя взгляд на их отражение. Сам Гилберт в ту сторону смотреть не рискует и осторожно пробует чай. Теперь, когда это не обжигающий кипяток, ощущается насыщенный вкус. Изумительный, к слову. — Думаю, фильм это вытянет, несмотря на все огрехи сценария. Графомания в моём монологе, нулевая проработка мира, затянутая сцена-слёзовыжималка в финале. И это только первое пришедшее на ум. Нет, больше я в такой шлак ни за что не сунусь. И тебе тоже не стоит. — Говорят, сначала ты не хотел участвовать во всём этом. — Ага. — Так что же изменило твоё мнение? — Было любопытно взглянуть на твою игру вживую. Гилберт давится чаем, и Иван слегка похлопывает его по спине, виновато улыбаясь при этом. — Что?.. — Мне заплатили. И весьма неплохо. — А отказался от пиара тогда почему? Заплатили бы ещё больше. — Ненавижу играть чувства. — Но ты же в мелодрамах снимаешься… Иван делает медленный глоток чая, будто обдумывает ответ на это неудобное замечание. Меж бровей вновь появляется та едва заметная морщинка. — В триллеры и фильмы ужасов обычно ищут иной типаж. — Ты бы отлично вписался! — Настолько страшный? -Нет! Наоборот… погоди-ка, ты на комплименты напрашиваешься? — Да, — спокойно признаёт Иван, озорно усмехаясь. — Ты мог бы сыграть жертву, противостоящую маньяку, или непонятого коллегами копа в поисках справедливости, или… — Скука. Мне надоели «правильные» роли и счастливые концовки. Как думаешь, а роль маньяка мне бы пошла? Цеплять в клубе разных красавчиков вроде тебя, творить с ними всякие непристойности, а потом… Зловещее «потом» повисает между ними тревожным ожиданием. Гилберт немного подзависает, когда до него доходит, что Иван только что вновь намекнул на его привлекательность. Не будь перед ним мировой звёзды, Байльдшмидт бы даже подумал, что его отчаянно кадрят. — Ты бы с любой ролью справился. — Льстец. — Да фильмы с тобой месяцами из вершины всяких топов не вылазят! Знаешь, я вообще не ожидал, что выберут меня. Франц даже сначала сбросил звонок. Думал, розыгрыш. — Агент из него так себе. Хочешь, сведу с профи? — Франц мой друг… не думаю, что это… — Я мог бы посоветовать тебе не смешивать работу и личное, но с моей стороны это было бы ужасным ханжеством. — Не думаю, что дружба с режиссёром сильно под это попадает, — нервно смеётся Гилберт, наблюдая, как Иван невозмутимо и немного даже отрешённо подносит к губам чашку. Разговор предательски не клеится. — Я не называл его своим другом, — холодно бросает Брагинский с явной неприязнью. — Это лишь взаимовыгодное сотрудничество, слегка приправленное шантажом. Ханжество. Шантаж. Весь этот флирт. Вывод напрашивается сам собой, но Гилберт никак не может это осмыслить, а потому задаёт новый вопрос, ответ на который просто невозможно интерпретировать как-то не так. — Что было твоим условием? — Ты, — Иван широко улыбается и пожимает плечами. А после резко становится сверхсерьёзным, по меркам Гилберта даже слишком резко. — Давай на берегу проясним основное. Я считаю тебя крайне интересным. И знаю, что это взаимно, иначе ты вряд ли пришёл бы сюда и затеял этот разговор. Вопрос лишь в том, сколько этот интерес продержится. Интрижек на одну ночь я не завожу, и карьеру портить, если не сойдёмся во взглядах, уж точно не стану. Взамен прошу не давать комментариев прессе — эти стервятники из чего угодно сделают сенсацию, но поверь, тебе самому такая слава не понравится. И ещё несколько основных моментов… — Ого. Постой-ка минутку, дай хоть переварю, — Гилберт делает несколько глубоких вдохов, как учили на каких-то шарлатанских курсах, но это конечно же нихрена не помогает. Он предлагает… что?.. Что, мать вашу за ногу, вообще происходит?! — Извини, если это прозвучало грубо, — Иван вертит в пальцах мандаринку, пристально её разглядывая. Словно этот ядовито-рыжий фрукт сейчас важнейшая вещь во вселенной. Гилберт пытается придать ей такую же значимость, но снова и снова отвлекается, переключаясь на пальцы Брагинского, на его руки, на то, какими мягкими кажутся его плотно сжатые губы. — Но намёками ты упорно не понимаешь. Так не начинались ещё ни одни отношения Гила. Настолько официально они обычно заканчиваются. Один раз даже запретительный ордер почти удалось словить. Но там проблема скорее была в бывшем, никак не желавшем понять, что, живя по соседству, люди так или иначе будут посещать одни и те же места. — Ладно… Может, тогда сходим куда-нибудь? — что вообще можно предложить человеку, который может побывать везде, где захочет и позволить себе всё, что захочет? — Какую кухню ты предпочитаешь? — В еде я неприхотлив, — хмыкает Иван, отрывая, наконец, взгляд от несчастной мандаринки. — На завтрак вполне подойдёт яичница. Нервный смешок от дурацкой шутки вновь разряжает атмосферу. Гилберт отчаянно подаётся вперёд, надеясь, что слуховыми галлюцинациями пока не страдает. И да, губы Ивана и впрямь оказываются мягкими, хоть и ужасно кислыми от лимона.