Привычка

      — Ну, че? Когда брательник возвращается, а, Маратка?       Пацан зыркнул на него исподлобья. Его дискомфорт в тесной хрущевской кухоньке был почти осязаем: он мялся, избегал смотреть в глаза, хотел свалить побыстрее. Кащей испытывал от этого какое-то извращенное удовлетворение. И дело было, конечно, ни в коем случае не в пиздюке — Марат его не интересовал от слова совсем.       — На следующей должен, — выдавил пацан, шмыгая носом.       Доставать Маратку в отсутствие Вовы для Кащея стало некой отдушиной. Адидас бы ему за это не поленился и по роже дать — хранил малого, как зеницу ока. Поэтому, собственно, Кащей его и доебывал. И близко это не было равно тому, сколько говна ему сделал Вова — но так становилось полегче. Ехидный и злой голос в голове радовался, когда Кащей стопорил беднягу на улице — вот, смотри, Адидас, бросил не только меня, но и мелкого своего, буду шакалить его, ты только…       Возвращайся, что ли.       Отношений у них как таковых никогда не было. Поебались раз, второй, третий — потом перешло уже в какую-то рутину, повседневность. Это всегда была ночь, всегда убогая подсобка в качалке, никогда — его квартира, Вова сразу четкие границы поставил.       Кащей ведь и сам понимал — знал изначально — отношения с Вовой ему не нужны. Омега, да, но мужик же — нахуя он ему сдался? Пидором прослыть? Ему тогда не то что в группировку, а в принципе на улицу путь заказан. Им обоим. И все равно не заметил, как из обезличенного Адидаса ему Суворов стал просто Вовой. И как вот эта вот его несерьезность, насмешливость по отношению к их ночным встречам начала раздражать.       Вова и сам не знал, чего хотел, Кащей это быстро просек. В пацане наравне с желанием скрыть себя, заткнуть поглубже, существовало и другое, обратное. Он то обрывал их тет-а-тет свидания, то ластился обратно, набрасываясь на злого, оскорбленного Кащея с влажными поцелуями.       Кащей в ответ срывал на нем всю обиду, втрахивая в диван жестче, грубее, чем обычно, цепляясь руками в чужие волосы. Ответные болезненные стоны Вовы ему не нравились никогда. Совсем другое дело — когда тот хрипло дышал, сдерживал себя от громких звуков, но ему было так хорошо, что приходилось кусать собственные руки. От этого Кащей с ума сходил сам, возбуждался сильнее, чем от чего угодно.       Но вот эта вот их «боль за боль» все равно казалась правильной — Вова поступал хуево, Кащей делал так же в ответ. А тот принимал, не жаловался; для этого же и приходил, заглаживал свою вину.       Кащей вообще думал часто — как же он заебал, нахуй оно надо? Как будто трахать некого, как будто всралась ему вообще его задница? И ведь каждый раз в ответ на эти молчаливые извинения сдавался.       И все равно это были не отношения. Так, временная интрижка. Оба понимали.       Но если Кащею, в принципе, нормально было, то Вову эта самая интрижка изнутри убивала, потому он и устраивал весь этот цирк.       Они никогда об этом не говорили, потому что Вова бы в жизни рта не открыл на эту тему. Но Кащей его приучился понимать едва ли не за месяцы — по малейшим жестам, по тону голоса. Вова себя ненавидел, и то, что приходил к нему подставлять свою задницу, ненавидел тоже. Он так долго и старательно притворялся кем-то, кем не являлся, что теперь у него совсем не получалось принять себя.       Каждый день после того, как очередной ночью Вова возвращался к нему, в подсобку, он словно с цепи срывался. Лез на рожон, руками махал более дико, чем обычно, выебывался на Кащея при пацанах — так старался заработать утраченное уважение к себе обратно. Получал за это пизды и смотрел одновременно зло и виновато.       — Как же ты меня заебал, — Кащей прижимал его к стене, крепко, до синяков стискивая чужие бедра. — И все равно сил нет эту хуйню закончить.       Вова молчал. Скорее всего, в тайне надеялся на то, что хотя бы у Кащея они появятся — потому что у самого не получалось, сколько раз ни пытался.       Так у них продолжалось пару лет. Иногда Вова его настолько бесил — гордостью этой своей, не граничащей с идиотством, а уже давно перелезшей за черту — что хотелось раскрыть его секрет. Возненавидел бы Кащея — ничего, зато перестал бы терзать их обоих. Съебался бы куда подальше, хоть в Москву ту же — мажор же, отец бы деньгами обеспечил. Жил бы как раньше, когда никто не знал.       И все равно Кащей так не мог. Представлял, как Вова на него смотрит своим щенячьим обиженным взглядом, а потом исчезает, и они больше никогда не встречаются, не пересекаются даже, и некого больше подтянуть к себе прохладной ночью, игнорируя недовольное мычание.       И казалось, что так будет всегда — Вова будет постоянно уходить и возвращаться, виновато зализывать свои и чужие раны — настолько это все плотно вошло в жизнь Кащея. Хоть расписание составляй — сегодня Адидас злой, что пиздец, наверное, опять скажет, что ему вся эта хуйня надоела, прям как в прошлый четверг. А вот через неделю — посматривает исподлобья, но взгляд уже мягкий, сомневающийся. Кащей останется на подольше и дождется его одиночных неуверенных шагов.       Но Вова сдался первым. Отчислился из института, чтобы свалить подальше — знал, что срочником поедет, самоотверженно пацанам заливал, что нужен он на войне, в Афганистане, что неправильно себя чувствует, отсиживаясь в безопасности, пока его незаменимой помощи так ждут где-то там. И только Кащей понимал среди всех этих восторженных его смелостью пацанов, что уезжает Вова из-за трусости в первую очередь.       Кащей не знал, как его отпустили родители, как вообще у них там прошла тема с документами — может, давно еще где надо заплатили, чтобы Вова омегой не числился. По редким его рассказам Кащей помнил, что дома за него трясутся, оберегают, как зеницу ока. И это одно означало; Вова опять себе в голову вбил что-то и никого уже не слышал. Ни отца, ни мать, ни… А Кащей-то ему, впрочем, ничего и не говорил. Ни слова против — хотя хотелось пиздец. Хотелось его за шкирку взять и оплеух надавать, чтобы в себя пришел, сука.       — А с течками как будешь? — все-таки спросил Кащей накануне Вовиного отбытия. Этот вопрос ему покоя не давал.       Это была их запретная тема. Вова никогда даже Кащею, знающему наверняка, не говорил, что пропадает не из-за очередной простуды.       — Нормально буду, — твердо ответил Вова. Поза у него сразу стала более закрытой, челюсти сжал, руки сложил на груди.       — Ну да, там-то есть, с кем их проводить, — в Кащее говорила обида.       Он прекрасно понимал, что Вова бы ни в жизнь — он даже его самого к себе уже за неделю до течки не подпускал, шарахался, обходил по дуге. Иногда Кащей представлял, как они проводят ее вместе, дрочил на это, но всегда знал, что дальше фантазии это никуда бы не пошло.       Вова ему ожидаемо врезал. И опять все повторилось, как в сотни раз до этого — они валялись на полу, Кащей пытался его усмирить, а потом все как-то само собой переходило к сексу. Но тот раз — он был особенный; каждый из них знал, что эта ночь может стать прощальной.       Вова не любил трахаться лицом к лицу и никогда этого не позволял. Он всегда поворачивался, утыкался в диван, словно пытался абстрагироваться от происходящего. Не видит Кащея — значит, Кащей его и не ебет.       Но тогда Кащей ему сам не позволил перевернуться, надавил на плечи, игнорировал отчаянные, панические попытки вырваться, когда Вова понял, к чему все идет. Это не было изнасилованием — секса Адидас хотел сам. Но не такого.       — Хватит, — голос у него дрожал, и Кащея это изнутри будто бы разрывало, настолько он все это ненавидел.       Он видел, как Вова плачет, только один раз. Тогда, в подсобке два года назад, когда Кащей надавил на него, перепуганного раскрытием своего самого страшного секрета. Но запомнил, кажется, на всю жизнь — а теперь Вова снова на грани, снова по его вине, но уже совсем в другой ситуации.       Кащей так часто это представлял: секс лицом к лицу, он, наблюдающий за яркими эмоциями на покрасневшем Вовином лице, его блестящий взгляд и мокрые от слюны губы. Глаза в глаза — их эмоции, умноженные на двое.       Но Вова лишь отвернулся, сжал зубы так, что даже Кащею это было видно, лежал бревном, терпел, пока Кащей вбивал его в диван, пока наклонялся так, что их скользкие тела касались друг друга слишком плотно. Ему нужна была эта близость, он хотел чего-то большего, чем секс, но Вова этого давать не собирался.       Кащей пытался к нему прильнуть, повернуть чужое лицо, впиться в губы привычным поцелуем. Ощутить, наконец, Вовино присутствие. Но тот упрямо не поддавался, игнорируя утыкающийся в скулу нос и стекающую по нему чужую влагу.       Вова тогда сдержался, в отличие от него.       — Я тебя ненавижу, — сказал он напоследок, в спешке надевая свитер. — Больше к тебе ни на шаг не подойду, сука.       Кащей только заржал, вытирая лицо от пота и слез.       — Ты сначала вернуться попробуй, герой нашелся, бля! — закричал он вслед зло и обиженно.       А сам подумал — пожалуйста. Не пропади там.       Насчет течек Кащей все равно потом уточнил у Марата, хоть тот и старался его обходить за километр после того, как выдал Вовин секрет. Наверное, справедливо получил за это пизды — Кащей бы на месте Вовы вообще убил. Но тот малого обожал, трещал о нем гордо и мягко, когда тема заходила.       — Там какие-то инъекции, чтобы все это заблокировать на время, — хмуро выдал ему Марат, смотря исподлобья. — Не будет у него ничего.       Несмотря на то, что Кащей братьев Суворовых не находил похожими от слова совсем, взгляд у них был иногда до невозможности идентичным. Только вот Вова его и близко не опасался, нарывался, разве что, а мелкий — ссал, старался избегать.       И ведь пришился все равно же, не дожидаясь возвращения брата, у которого мог бы сидеть под крылом — Кащей эту их семейную упрямость одновременно ценил и ненавидел.       Сначала два года шли медленно. Кащей бы не сказал, что он только о Вове и думал. Нет, конечно. О чем там думать-то? О сексе? Вова не был чем-то незаменимым в постели — были поактивнее, посмелее, поярче. Не мужики, к тому же. О чем там скучать? О том, как он мозги умело ебал своими перепадами вечными?       Вот Кащей и не скучал. Просто прикидывал иногда, сколько до дембеля — даты на календарях не зачеркивал, и слава богу. Только в уме держал — зимой восемьдесят девятого.       Кащей иногда думал, что чем больше он ожидает, тем меньше шансов — поэтому специально себя отвлекал. Он и не планировал целибат какой-то держать; едва ли не сразу нашел себе новый интерес. Девушка, омега — и запах свой не скрывала, и в постели была открытая, разгоряченная. В первый раз она хотела было насадиться на его член сама, сесть сверху, но Кащей ее все равно в коленно-локтевую поставил — то, чего он так жаждал от Вовы, от других даром не сдалось. Наоборот даже, не хотелось. Впечатление портилось.       Секс в итоге отвлекал как-то не очень. Кащей вдобавок к нему еще и пить начал больше — вот это уже помогало сильнее, дни едва ли не пролетать начали, и каждый — без навязчивых мыслей о ком-то далеком и почти забытом.       Зимой восемьдесят девятого Вова и правда вернулся. Не инвалидом, не калекой — здоровый, уверенный, завалился в качалку так, словно не было между ними вот этих вот двух лет разлуки.       Предъявы начал кидать сразу же. Кащей не то чтобы не ожидал. Он за время, что они ебались, привык, что у Вовы это все защитная реакция — напади, пока можешь, обруби все, сразу покажи, что тебе не всралось ничего больше всех остальных.       И все равно разозлило до жути, взбесила эта его чушь покровительская по отношению к скорлупе, твердый и спокойный взгляд. Сука, авторитета в себе нашел за время войны — так Кащей это за секунды сломает, вообще не сложно, на самом деле.       — Слушай! А ты сноровку то не растерял, боец?       И дело вовсе не в тридцати рублях было. Вообще не в деньгах — если бы Вова к нему пришел, как обычно, попросил бы спокойно разобраться, а не вот так вот — нагло, быкуя с порога, он бы хоть сразу из своего кармана выложил. Сука, жалел бы потом о том, что такой каблук, но выложил бы, с общака достал бы. Не сто, конечно, но часть бы компенсировал. Вове бы — только попросить.       Но он же не умел по-людски — нет, приперся, рожа автоматная, права качать. Кащея это все злило просто до невозможного.       Он себе часто представлял, как Вова возвращается. Всегда думал об одном — что за два года тот уже пожалел сотни раз, что уехал. Не мог не пожалеть. Должен вернуться и просить прощения за все то говно, что устроил им на двоих в своем привычном порядке — молча, без слов, целуя первым и снимая пиджак с кащеевских плеч.       И Кащей всегда представлял, как он Вову отталкивает. Потому что — нет, блять, мужик, так уже не пройдет, вот в этот раз он терпеть не будет, сам же съебаться решил. И Вове бы пришлось сдаться, просить о большем, уже словами, а не просто ртом; а Кащей бы поиздевался для приличия, а потом все закончилось бы, как всегда.       А Вова, как обычно, все его ожидания разрушил. Не только не сожалел об этих двух годах, но еще и, кажется, уверенности набрался, решил, что раз так долго продержался, то нахуй ему Кащей не нужен.       И это раздражало. Потому что у Кащея так при всем желании не получалось.       На ринге Вова был хорош, как и всегда, но против Демида не выстоял — и со своей гордостью идиотской хотел продолжения, понимал ведь, что там уже расквашен весь будет, а все равно рвался. Кащей знал, на что давить — в том месте, где Вова всегда выбивал из людей себе уверенность, забывал о том, кем является, он заставил его вспомнить.       Два года на войне из тебя альфу не сделали, Адидас, как и два года отсутствия течек.       У них всегда так было — один укусил, другой — в ответ еще больнее, и так по спирали вниз, пока кто-то не сдастся. И сейчас Кащей как никогда хотел, чтобы Вова сдался первым, потому что так нужно — это же он съебал, вот пусть и…       — Ну все, молодец, красава, достойно было, достойно, — Кащей почти физически ощущал, как Вова хотел его оттолкнуть.       Убеждал себя в том, что делает это назло — притягивает к себе за шею, хлопает по плечам, осматривает разбитые от крепкого Демидового удара губы. Блять, не было бы рядом пацанов, он бы еще и обнял крепко, чтобы Вова вырываться начал, шипеть, сопротивляться.       Исключительно назло.       Кащей специально той ночью всех повыгонял. Остался сам — и ждал. Можно было бы уйти к себе, но Вова бы туда в жизни не сунулся; подсобку они оба рассматривали, как нейтральную территорию, что-то, где их встречи оставались несерьезными и нерегулярными, даже когда это происходило по три раза в неделю.       На часах уже под три было, когда Кащей все-таки услышал чужие шаги. Ему всегда нравилось, как они Вовину неуверенность разоблачали — или же Кащей уже до того свихнулся, что в более тихой поступи всегда чуял, что ее обладатель с ума от напряжения сходит точно так же, как и он сам.       Вова остановился в дверях. Уже переоделся в гражданское — светил иностранной мастеркой, куртку специально не снимал, будто говоря — не знаю, на что ты рассчитываешь, но продолжения не будет, я здесь только для разговора.       — Просто хочу заранее обозначить, — Вова и правда предсказуемым был до пизды. — Как раньше не будет уже ничего. Давай забудем обо всем.       — А сюда-то нахрена приперся, родной? — издевательски заулыбался Кащей.       Вова напрягся еще сильнее, чем раньше.       — Считаю, так правильнее, — прямо сказал он после недолгого молчания. — Мало ли, на что ты рассчитываешь.       — Да ты мне нахуй не всрался, рожа ты автоматная, — заржал Кащей. — У нас же и не было ничего. На че мне рассчитывать-то? На уникальный секс с мужиком-омегой? Не, братец, наигрался уже.       Вова закусил щеки изнутри, те впали сильнее, чем обычно. Похолодел весь, привычно сложил руки на груди, кажется, решая, стоит ли вообще все это продолжать — а потом все равно не сдержался:       — Маратик мне рассказал, сколько раз ты обо мне спрашивал, — поднажал бы еще чуть-чуть, и даже Кащей бы яду в его голосе позавидовал. Но нет — чувствовалось все-таки, что задело. — Или как получается? Ты его все эти два года доебывал, про письма от меня спрашивал, потому что я не всрался тебе совсем?       Кащей улыбаться не прекратил, но чувствовал, как уголки губ словно окаменели.       — Так ты ж все равно пацан наш, универсамовский, Адидас, — он прикурил очередную. Привычное «Вова» успел вовремя заменить. — Конечно, спрашивал. О Деме бы не меньше спрашивал. Да и интересно — как там омега… на войне. Смешно пиздец — почти анекдот.       И вроде бы — все, диалог закончен, говорить тут больше не о чем. Один границы выстроил, другой явно показал, что ему и близко к ним подходить не хочется. Укололи друг друга по очереди. И все равно Вова стоял, уткнувшись взглядом куда-то в стену, кажется, решая что-то, надумывая себе всякое.       Кащей не вставал. Знал — поднимется с насиженного, подойдет, и Вова снова его собой отравит. Не, он такой хуйни больше не допустит — не после всего случившегося.       — Паш, — это было сказано совсем тихо, почти шепотом. Его имя — почти запрещенный прием.       — Сука, ты, братец, определись сам, чего хочешь, — вспылил Кащей. Им девки меньше вертели, чем этот ебучий Адидас — он уже сотни раз пожалел о том, что когда-то полез, куда не следовало, и узнал, что не надо.       — Давай… — Вова давился словами, заставлял себя говорить. — Последний раз. Мне нужно понять.       — Только ты мог прийти, бля, чтобы сказать, что мы не будем больше ебаться, и следом же на хуй напроситься, — восхитился Кащей. Даже в ладони пару раз хлопнул. — Я не хочу. Все, давай, гуляй.       Вова поджал губы. Стоял, сука, ждал, потому что знал, что Кащей просто из вредности это все — что ему хватит пары минут посмотреть на грустное ебало напротив, чтобы сдаться. Первым, как всегда.       — Ладно, — Кащей и правда кивнул через время. — Давай. Делай, что хочешь. Сам.       Развалился на диване, расставил колени пошире.       Вова на него смотрел так, будто он его собаку любимую на глазах сбил. Потому что они оба до сих пор помнили, как он боялся секса лицом к лицу, как едва не сорвался на рыдания в их последнюю ночь вместе. Но Кащей своего решения менять не собирался. Ждал, пока Вова сам сообразит, что делать — и либо он уйдет, либо все пройдет на его, кащеевских, условиях.       Вова выбрал второй вариант. Подошел ближе, даже куртку стягивать не стал, просто присел прямо на пол, между разведенных коленей Кащея. Расстегнул ширинку — пальцы у него подрагивали, он вообще редко в сексе проявлял инициативу, скидывал всю ответственность, ему так проще было. А теперь Кащей совсем ему помогать не собирался.       Член у него не стоял. Атмосфера вообще не располагала — как никогда Вове хотелось вмазать, а не присунуть. Так, чтобы до кровавых соплей и жалкого хрипа.       Вова сплюнул на руку, начал ему дрочить в полнейшей тишине. Ему было некомфортно и неловко, но Кащея это странным образом не удовлетворяло. Хотя казалось бы — вот, Вова стоит перед ним на коленях, то, на что раньше бы в жизни не согласился.       — Я думал, ты в Афгане поднаторел в таком, братец, — Кащей цокнул. — Слабовато, пиздец. До утра может и справишься, конечно.       Вова на издевку не отреагировал, хотя очевидно все слышал — просто продолжил в тупую, движения у него становились спокойнее, дрожь в руках медленно утихала. Кащей смотрел на него сверху вниз, цепляясь взглядом за знакомые вихры мягких — он помнил невыносимо отчетливо — волос и подрагивающую тень от светлых ресниц.       И все-таки Вова даже спустя два года отсутствия знал тело Кащея лучше, чем кто-либо другой. И в таком состоянии — мрачного, злого на него — он довел его до эрекции, трогал там, где надо, обильно смачивал руку слюной время от времени.       — Че замер? Ты подрочить мне хотел просто, или как? Ну так хотя бы до конца дело доведи, Вов, некрасиво.       На слова Кащея Вова вскинулся, посмотрел как-то совсем потерянно — решался, стоит ли оно того, наверное. В голове сразу всплыл он же, но часами раньше; когда приперся в качалку и начал бычить, твердо и уверенно. Где же все это было теперь?       — Сними штаны, — процедил Вова.       Кащей послушался.       А Вова начал раздеваться следом — наконец стащил с себя эту огромную куртку, скинул ее на пол, штаны с трусами — туда же. Остались только носки и мастерка, смотрелось смешно. Кащей заметил, что у него самого нихрена не стоял. Он не был удивлен вообще: Вова не из возбуждения сейчас перед ним корячился, скорее доказывал себе же что-то. Кащей знал — он это может исправить за минуты, стоит только захотеть.       И он хотел. Больше всего на свете хотел притянуть к себе этого упрямого идиота, обсыпать его чувствительную шею поцелуями, подрочить ему, шептать ему всякое прям под ухо — Вова всегда как-то сумасшедше на такое реагировал. Но не мог; это уже делом чести было — не сдаться за пять минут тому, кто его кинул на два долгих года.       Вова даже не растянул себя, как следует — взял вазелина побольше, вставил палец и почти сразу же вынул обратно, залезая к Кащею на колени, упираясь рукой в его плечо.       — У тебя же не было нихуя два года, — Кащей попытался его остановить. Такой боли он Вове вообще не желал.       Тот даже внимание не обратил — натянул презерватив, сжал зубами нижнюю губу, насаживался на член, вообще себя не жалея. Уткнулся головой Кащею куда-то в изгиб между шеей и плечом — так и замер там, тяжело дыша, сразу двигаясь, не давая себе времени привыкнуть. Внутри него было более узко, чем когда-либо.       — Ну и нахуя, Вов? — Кащей зацепился пальцами за мастерку. — Тебе вот этого так хотелось?       — Пытаюсь понять, — пряди Вовиных волос щекотали его уши.       — Понять что?       — Почему даже там, — Вова прервался. Поднял наконец голову, слегка отодвинулся: на лице у него были болезненно изломлены брови. Он впервые смотрел Кащею в глаза во время секса. — Ты мне в голову лез.       Кащею должно было стать легче. Наконец-то подтверждение — не только он эти два года как не в себе был, от одного бросался к другому, и все равно все казалось неправильным. Вова сбежал на войну, и даже у него не получилось — он еще более проигравший, чем Кащей.       Но не стало вообще. Вопреки всей этой хуйне — око за око, их вечным укалываниям друг друга по очереди — Кащей, кажется, не так уж хотел, чтобы Вове было хуево.       — Понял? — только и смог спросить он.       Вова прислонился лбом к его лбу. Кончики их носов почти соприкасались. Кащей никогда не ощущал себя настолько к Вове близко — во всех смыслах.       — Нихуя не понял, — честно ответил тот.       Почему-то сейчас Кащей даже не сомневался, что этот раз — последний. Поэтому и не целовал, не лез, не пытался смягчить процесс. Просто наблюдал, словно со стороны, как Вова заканчивает свой акт самоуничтожения, а потом одевается едва ли не за секунды — на войне научился, походу, раньше Кащей за ним такой оперативности не замечал — и уходит.       Кащей понимал, что ему стоит только позвать, окликнуть — и Вова останется, почувствует, как раньше, что может скинуть ответственность за их душащую связь на чужие плечи.       Но он так не хотел.