Ты даже не сможешь сказать

Билет Казань-Москва жжётся в кармане. У них на двоих только две сумки и маленький чемодан. С этими сумками раньше семейство Туркиных ходило на базар, но Москва своего рода тоже один огромный рынок, где каждый зовёт в свой павильон на посмотреть и попробовать. Зима старался со своими прощаться без слёз. Всё равно же будет каждый год приезжать. Мама смотрела грустно, но понимала. Ей байка, что на заработки уехали, не зашла. Когда твой сын-группировщик резко уезжает из города, это всегда не к добру. Её доброе лицо в едва заметных морщинах от улыбок, от слёз, от жизни. Зиме часто говорили, что он похож на неё, как комплимент. Только характер у него отцовский. Это комплиментом, конечно же, не было. Мама стоя в коридоре, укладывала в чемодан свои закрутки. У неё немного дрожали руки. — Ты же никому ничего не сделал, балам? — Нет, мам. Никого не тронул. Мама улыбается. Вахиту хочется крикнуть: а стоило бы. Стоило бы найти тех уродов, что сломали ему Турбо. Но выбора у них действительно нет. Не сейчас. Только звенящая тишина стоит в доме. Даже младшие не ревут, их уже подкупили пломбиром. Зимой. Горькая ирония и сладкая гордость за своих.

***

У них было всего три дня. Чтобы гематомы на лице чуть спали. Надо было найти среди старых связей возможность поработать на стройке и даже съёмную квартиру недалеко. В Москве это задача для настоящих пионеров. Таким занимаются за месяц, за год, если вообще по-хорошему. Им свезло, что они знают много людей и многие их уважают (и боятся, если быть совсем честными). А уезжать всё равно больно. Шум вокзала, люди вокруг мельтешат. Их до самого поезда поехала провожать только скорлупа. Старшим уже нельзя показываться рядом с Турбо. Кто-то скривился. Понятия, они же такие — даже если против своих. Вот Сутулого, Кеглю и Гвоздя не смутить. Правда, специально или нет, на прощании они с Валерой одну сигарету не делили. И стаканы. Благо, хоть руки пожали, но это так, после Адидаса, конечно, и его сурового взгляда. На перроне уже как-то слезливо. Даже не скажешь, что они пацаны, так резво бегущие в драку. Ещё не ревут, но чё-то подозрительно хлюпают носами. Тренироваться можно сколько угодно, но эмоции мышцами не обрастут. Даже Марат совсем молчаливый. Стоит и шаркает. Между ними повисает «спасибо». За Ахмерову. Зима тоже не знает, как отблагодарить, когда твоего близкого человека защищают ценой себя. Но Валера сам для себя всё решил. Он для них старший не только на словах. Вон, уже читает какие-то наставления Ералашу и Лампе. Довольный, будто они просто собираются на очередную вылазку. Пиздюки не гнушаются Турбо обнять. Какие-то вещи забираются выше понятий. Пальто окликает их прямо перед тем, как они заходят в вагон. Последние, а то бы выслушивали сейчас проклятья старушек. — Берегите себя, ладно? Марат тыкает в него локтем. Типа глупость сказал. Но Вахит только сейчас задумывается. Может, Андрей давно заметил? Когда ещё пришивался или спустя столько времени, заметил то, что не особо скрывалось. Они ему улыбаются прежде, чем скрыться в поезде. Железная машина увозит их в безопасность. В новую жизнь.

***

В новой комнате темновато. Вахит уже думает, какие лампочки подключать, чтобы ощущение склепа пропало. Валерка во всю пытается разгрести скромные пожитки. Даже вешает над кроватью снимок с прошлой поездки в столицу, где они ещё с Мараткой и Андреем. — Ну, вот теперь так будем. Валера сразу улавливает его меланхоличные нотки. Смотрит как-то слишком нежно. Зима даже не успевает испугаться, тут-то их никто не поймает, ни за что не предъявит. Осознание прошивает, как удар. И ухает чем-то тяжёлым вниз по желудку. Турбо снова всё понимает правильно. Сажает его на кровать, застеленную вахитовскими простынями, и лезет сразу целоваться. Так развязно и жарко, как целовался только с девочками в ДК, чтобы любые подозрения на корню пресечь. Становится совсем невыносимо, и Вахит отвечает. Как всегда хотел, как считал правильным. Валера смелет, толкает его в грудь, даже немного не рассчитав силу. Вахит хочет возмутиться, как только сможет дышать нормально. Перед глазами серый потолок резко мутнеет, потому что Туркин выцеловывает ему низ живота. Задрав лапищами свитер почти до горла и по самому низу доходя до пояса спортивок. Язык не слушается. — Валер, ты чего? — шёпотом, почти как молитву. — Всегда хотел так. Какая нам уже разница. И действительно. Разницы-то никакой. Они больше не часть группировки. Нет понятий, нет правил, нет всего остального, висящего, как ржавая цепь на больной собаке. Может, хорошее ушло, но и плохое тоже. Вахит чувствует, как Валера несмело, совсем не по-пацански стягивает с него штаны сразу с бельём. Думать получается плохо, но мысли всполохами мигают на краю сознания. Он сразу гладит кудрявую макушку, ему тоже всегда хотелось. Зима успевает подумать, что у них на двоих почти сорок лет в Казани. Жизнь, наполненная правдивым насилием. Меньше суток в дороге, быстрый душ, горячей воды в квартире нет. Они же не умеют жить без понятий. По-другому. Кулаком в морду универсальный в любом разговоре. Даже друг с другом. А сейчас нет ни Зимы, ни Турбо. Только Валера постанывающий у него между ног. Он берёт член в рот и давится от непривычного вкуса. Это не то же самое, что попробовать чужую смазку вперемешку с солоноватой спермой на вкус. Не то же самое, что целовать его губы, совать пальцы в рот с полунежным «попробуй, ну же». Не то же самое, что смотреть ему в глаза и думать, как бы хотелось всякого и в разных позах, о которых в СПИД-инфо даже не пишут. Нет. Это явно другое. Когда простыня в кулаки, а губы все в истоме, как в абрикосовом соке. Когда кожа горит, когда язык распухает, когда хочешь сказать что-то такое важное, но не можешь ни одного слова подобрать. — Ты знаешь, я… Мы. Всё правильно. — Знаю, — лапочка над их головами гаснет. — Знаю. А вот со светом что-то делать надо.

***

Жизнь начинает налаживаться. Постепенно, не сразу. Турбо, если честно, такого не ожидал. Он примерно понимал, как всё закончится. В хорошем раскладе он бы сел, успев немного поруководить Универсамом. Не за свой косяк, а прикрывая ребят. В плохом — убили, если бы раскрылась тайна. Этот вариант, кстати, был более вероятным. А тут вот как получается. Он каждое утро просыпается рядом с Вахитом. Почти каждое. Его летние отъезды в Казань всё ещё бьют ножом по сердцу, но с годами легче. Устаканилось с учёбой. Педагогика действительно оказалась его призванием. Там интересно. В Казани он учился на машиниста. Думал, что идиот необучаймый, лодырь, бездарь. У него из положительных качеств только смекалка, упрямство (Вахит поспорит, что нихрена это не положительно, но кто бы, бля, говорил) и умение мастерить. А теперь возможность ходить на учёбу не вызывает ничего, кроме воодушевления. Даже когда устаёт. Даже когда чего-то не понимает. Даже когда не спит почти и всё учит-учит. Сначала, правда, было неловко, на всю группу с ним было ещё два пацана. Но девочки — золото. Они не раз выручали немного необразованного Валеру на первом курсе. Он старался тоже не отставать. Звал к себе домой, чтобы они могли поучиться в тишине, рассказывал смешные случаи из жизни с детьми, не вдаваясь в подробности. Рассказал, как Ералаш сожрал немытые яблоки с чужого района, и история прям забавная, если не упоминать, что им с Зимой потом приходилось идти на стрелку. Стрелка за яблоки, вот что смешно по-настоящему. Может, вечно снующие девочки в их квартире и помогли. Соседи ни разу косо на них с Вахой не смотрели. Женский смех доносился из квартиры в обед почти постоянно. Сами Валера с Вахитом никогда не брезговали помочь соседям, будь то бабушка с тяжёлыми пакетами, угостившая их потом супов, или мужик с волгой, которая никак не заводилась, или многодетная мама, которой Туркин отдавал свои поделки с университета. Их набиралась куча. Он порывался выбросить некоторые, хотя бы с первого курса. Валера так-то на третьем устроил скандал, мол, хватит квартиру ерундой захламлять. Вахит наорал и обещал сломать руки, если всё-таки что-то выбросит. Глупость, ведь его даже не было, когда они делались или презентовались. Но Ваха сказал, что любит возвращаться вечером домой и слушать, как Валера с одногруппницами материт несчастные кружочки-квадратики из картона на чём свет и стоит, весь измазанный в клее, пытаясь ровно сделать маску лисички. Вахиту вначале было тяжелей. Его взяли на стройку. Он вставал безбожно рано, шёл на работу и приползал без сил ближе к ночи. Учиться нигде не захотел. С условкой поступить труднее всё-таки. Сказал, что на работе всё возможно даже без высшего. Видно, как с коллегами у него сложились хорошие отношения. Это не Валеркина подработка охранником около универмага. Там правда надо было хуярить. Поэтому хотелось как-то отблагодарить. Зарплата Вахита их действительно кормила, тот даже умудрялся домой отправлять. Легенду о заработках стоило поддерживать. Валера каждый вечер учился готовить. Сначала было терпимо, потом съедобно, затем даже вкусно, если посолить и запить крепким чаем. Вахит никогда не жаловался, но Туркин искренне хотел хоть немного соответствовать кухне дома. Ещё одно светлое пятно — папа Турбо. Валера всё-таки нашёл в себе силы написать ему спустя время. Естественно, под левым именем и не разглашая адрес, но очень удивился, когда получил письмо в ответ. Папа прислал денег, и они стали стабильно переписываться каждую неделю. Интерес сына к учёбе он поддерживал, восхищался, что совмещает с работой. Не говорить же ему, что основные деньги в семью приносил Зима. Это всё было приятно. Валера даже не психовал, мол, а где ты шлялся, папа, когда был мне нужен? Обида растворяется. Вода камень точит, а Турбо со всеми его уголками, зарубками и надломами — сглаживает. Может, он пережил слишком много говна, чтобы обижаться. На обиженных чушпаны ездят, так, вроде, говорил Кащей или кто-то такой же умный. Тем более, им действительно есть что обсудить. Отец, помимо учёбы, расспрашивал про коллег, но тут не густо. Туркин только иногда помогал пожилому уборщику, приходящему после закрытия. Дед помощи не просил, но иногда артрит его доканывал. Валера мыл полы в магазине, протирал полки и убирал мусор под чужие истории о молодости. Дед даже водил его в театр иногда с пенсии и зарплаты. Это было удивительно, в Москве, вообще, культурная программа поражала. Ещё он рассказывал про подруг, но тут не стоило углубляться. Одно упоминание — и начиналось. Спустя два года такого общения пришлось всё-таки сознаться. Он очень устал между строк читать, что учить чужих детей, конечно, здорово, но вот своих бы… Валера не сдержался. Выпил для храбрости, написал всё, как есть, было и будет, и отправил. Пожалел об этом на следующий день. Помимо головной боли ему было страшно до дрожи. Ощущение возникло, что ему снова пять и непонятный страх облизывает с головы до ног. Туркин даже не пил: может, пример папы так на него так повлиял, а может, и Кащей, будь он не ладен. У него же не было никого, кроме отца. Это Вахит мог ездить в Казань и его ждала семья, тёплый дом, свежий кыстбыи и священная пятница. Кому-то было искренне не все равно, как дела, что готовят, как спят и чем занимаются. Валера же не получал письма ещё полгода. Потом отец решил наведаться самолично. Это был тот уровень неловкости, который выходит куда-то в стратосферу, и подобие немой сцены в «Ревизоре». Они молча сидели на кухне и ждали Вахита. Валера, чтобы чем-то себя занять, разогрел еды, рассказал про практики в школах и добавил для уверенности, что по деньгам и у них всё хорошо. Иногда они любили мотаться в соседние города. Достал кучу открыток. Ерунда, вроде, но ему нравилось отправлять их в Казань скорлупе. Рука всегда тянется подписать «Лампе от Турбо». Но он не дурак, пишет поэтому их настоящие имена и своё левое. Пацаны, его к счастью, узнают. Туркин-старший улыбается, слушая весь этот нервный бред. Валера-то ожидал приезда отца. Как бы там ни было, тот исправно продолжал высылать деньги. Вахита со смены они дождались. Входная дверь распахнулась почти неслышно. Потом шуршание в коридоре. — Валер, у нас сегодня гости? — Зима говорит тихо, но слышно его хорошо. Вряд ли он сразу понимает. Турбо хочется рвануть из их квартиры куда угодно, но он остаётся. Пятками прилипает к полу. Лампочка мигает. Встреча заканчивается без бытовой поножовщины. Отец эти полгода пил, думал и мирился с ситуацией. Видно, как его это всё напрягает. Но или у него есть сын, хоть и педик, или нет ничего. Папа выбрал Валеру, а больше ему ничего для счастья и не надо было.

***

Туркин Валерий Максимович специалист со стажем больше пяти лет. Он работал на практиках в маленьких деревнях и в их большой столице последние четыре года. Сейчас пришло время возвращаться. Турбо оставил Казань почти десять лет назад. Он крутит головой, как в первый раз оглядывая родные улицы, в которых что-то уже по-другому. Сентиментальность ему не присуща, но, даже выступив с поезда, он чувствует, как становится легче дышать. На улицах больше не нет СССРких плакатов. В двухтысячные все тут уже какое-то современное. Не как в Москве, конечно, куда им до столицы. Но от восьмидесятых не осталось даже асфальта, а девяностые уже прошлись тут ураганом и осели почти без напоминаний. Преподавать он будет в своей же школе. Там тоже все поменялось. Теперь это образцовой лицей с математическим уклоном. Валере без разницы, он учитель литературы и классный руководитель первого класса. Спустя столько лет он все ещё не гнушается классным руководством. Просто до этого ребята ему доставались постарше, и, подхватывая на девятом году, он их вёл до последнего звонка. А тут вот получается, что начинает с первого уровня. Казань красивая. В сентябре ещё тепло: видно, как на линейке школьники потеют, ругаются, но упорно стараются стоять одним рядом. Малышня галдит, у них букеты больше их в два раза. Родители умиляются, делают сто фотографий в минуту на первые мобильники и мыльницы. Валера даже неудобно как-то. Он весь такой готовый, но всё теряется, когда ловит на себе взгляды мам. Молодой, красивый и очень статный. А проблема безотцовщины в их стране, уже в России, не решилась. Благо, пару лет назад он всё-таки решил носить кольцо на безымянном пальце. У Вахита такое же. Обычное, серебряное. Если кто их спрашивал — вдовцы. Жён любили чуть ли не с садика, детей завести не успели, болезнь забрала. Люди не лезли, вопросов лишних не задавали. Правда, никто не знает, что гравировка внутри колец — Зима УКК и Турбо УКК. Главное, что они в курсе, а остальное не важно совсем. Когда дети ссыпаются в кабинет, который закреплён за 1 «А», то становится понятно, как их много. Ребята рассаживаются пока, как хотят. Перестановкой в классе Валера займётся позже. И пожалуется Вахиту, как он вспрел в этом дурацком блатном костюме. Нужно хотя бы без пиджака походить, но нет, его муж уж очень любит официальные формы. Турбо же искренне скучает по спортивкам. Процесс простой. Познакомиться, рассказать о себе (это больше для родителей), получить цветы, раздать учебники и пройтись по списку класса. — Суворова Алтынай. Валера подвисает. Ловит взглядом малышку, ну очень уж напоминающую кое-кого. Та важно кивает и смотрит неотрывно. Туркина немного бьёт воспоминанием о прошлом. Когда вся официальная часть проходит, он зачитывает расписание. Думает, как будет нести домой все букеты, и уже заранее выбирает поехать домой на такси. Так нести — заебётся. Его ловят перед выходом из кабинета. Марат совсем не поменялся. У Валеры щемит сердце, физически. Сильно щемит, как дверью по пальцам. Перед ним, вроде, взрослый парень, но озорной блеск, улыбка и короткий ёжик отрабатывает его куда-то совсем далеко. Даже шрам на ухе не скрывает. — Турбо? — видно, что Адидас-младший удивлён ни чуть не меньше. — Пап, это Валерий Максимович, наш учитель, — важно кивает малышка. Валера отмирает. Такой тупой, первобытный страх, что ему сейчас не пожмут руку — снова отголосок прошлого. Но Маратка все равно улыбается. Руку не жмёт — сразу лезет обниматься. — С ума сойти! А ты когда вернулся? Какими судьбами? Чужой энтузиазм и отсутствие отвращения успокаивают. Да, одиннадцать лет прошло, а он все равно чуть не поддался панике. Валера выдыхает и начинает рассказывать. Говорят долго. Успевают выйти за школу, покурить, обсудить и Москву, и развал СССР, и университет, и образование, и прошлых друзей. Марат обещает найти ему номера Альберта, Миши, Андрея и Кирилла. Зовёт в гости к себе. Мол, он с женой будет счастлив. Мимоходом спрашивает и про Зиму. Радуется сильнее и зовёт в гости уже вместе. Даже довозит его до дома, помогая со всеми цветами. Валера никогда не жалел о своих решениях. Универсам, кроме травм, оставил в его жизни много хорошего. И даже тот видеомагнитофон того стоил. Младшая Суворова — очень воспитанная и кроткая, но всё допытывала, откуда он, простой учитель, знаком с её отцом. Марат ответил, что Валера ему старший брат, и такой ответ её устроил. Больше ей ничего знать не надо было. Они очень тепло попрощались. Домой он шёл в два подхода. Цветов было слишком много. Вахит сидел на кухне. Пил чай с молоком и ел ириски. Валера с порога всучил ему самый симпатичный букет и поцеловал. — Ну, как первый день на новой работе? Валера не мог сдержать в себе солнечного счастья. Обнял его крепко, уселся на колени и помолчал долгую минуту, подбирая слова. От Вахита неизменно пахло мылом, сигаретами и домом. От Валеры пахло Вахитом. — Чего ты, а? — спросил он, нежно гладя Валеру по затылку шершавой от годов работы рукой. Слов было много. Они теплились на языке, вызывая почти физическую немоготу, но Валера уже давно сильнее. Он улыбнулся только и начал рассказывать обо всём, что случилось.