Ты даже не сможешь сказать

Вахит даже не знал, что боль бывает такой. Физически — всё просто. Ему пару раз прилетало до сотряса. Ещё несколько он светил сломанным носом, рёбрами и рассечённым лицом. Всё стерпится, почти слюбится. На сотый раз тело уже не будет взрываться от агонии. Боль — это то, к чему действительно можно привыкнуть. У него даже пару раз отит был. Там вообще ад, от такой боли весь организм идёт судорогами: получается только блевать и истекать соплями вперемешку с гноем. Моральная ощущается, как ощущается мрак. Тебе и физически больно, до дрожи в пальцах и до сбитого дыхания. Правда, за себя не больно. Ну чё ему жаловаться? Мама с папой любят. Найдут время в плотном графике, просто чтобы спросить, как дела. Сверстники никогда не обижали, а те, кто обижал, убегали от его кулаков. Младшие сёстры и брат — сплошная радость и гордость. Сердце у него болело только за Валерку. И от него тоже. Когда между ними всё только начиналось, эмоции били через край, да и не только они. Зима тогда не сразу сообразил, что это тяжёлое ноющее чувство внутри, именно та самая тошнотворная влюблённость. Ему никто не объяснял, что делать, если вместо пассии выбираешь себе парня из группировки с ебанцой. Турбо как раз-таки с ебанцой. Сворованные яблоки у соседей на даче, вечные драки, в которые он лез за ним без задней мысли. Мысль у него была, есть и будет только одна — Валера. Как этот оболтус спал, нормально ли поел, не ругался ли с отцом, не турнули ли с шараги, о чём он сам думает и думает ли в принципе, как себя чувствует и что же сделать, если не очень. Вахиту казалось, что это всё его доконает. Ну нельзя испытывать столько нежности к человеку, с которым вы с утра дрались за перемяч. Хотелось выдохнуть. В голову не пришло идеи лучше, чем немного отстраниться. Буквально самую малость. Это ведь имело смысл. Это его убило. Чем быстрее бежало время, тем тяжелее им становилось быть в позиции братков. Глупости, да и только. Он всё знал. Когда в очередной драке они переставали бить со всей силы, когда Валерка дышал ему в лицо со всей злостью. От него пахло сигаретами, хозяйственным мылом и нелепая тишина между ними расширялась, как его зрачки. Касания становились не быстрыми-резкими, а мягче, намного медленнее и вдумчивее. Смотреть глазами нельзя, они так хорошо друг друга читают, но вот трогать уже совсем другое дело. Всё становится только запутаннее. Они хлопают друг друга по плечам, а потом не убирают руки. Валера виснет на нём, опирается всем телом, и его смех от шутки Сутулого будто отдаётся в грудной клетке Вахита. Даже сидеть рядом тяжело. Они соприкасаются бёдрами, и возникает ощущение, что кожа плавится. Ничего нет, Зима проверял. Стоя в собственной ванной, под тусклым светом пытаясь разглядеть. Турбо настолько в нём внутри, что, может, снаружи тоже видно? Он пытался понять, а замечают ли остальные? Да нет, никто даже не стебал. Только по-доброму и с уважением. Когда Валера тоже понял, стало хуже. Они снова, как в старые добрые, пиздились до крови. Металлический вкус во рту отдавался желанием поцеловаться. Валера психовал сильнее. Грубил, откровенно огрызался, но всё равно был близко. Фантомное тепло превращалось в огонь, но ожогов всё ещё не было. Зима отстраняется, и становится по-настоящему больно. Без Турбо ему этот мир не мил. Это пугает. Ему в этой жизни грех на что-то жаловаться, у него всё есть. Но теперь сидеть на детской площадке под крики мелких уже не так интересно. Валера бы сидел рядом, шутил и играл с малышами. Они бы по очереди бегали курить, потому что совсем не хотят подавать плохой пример. Папа хмурится, когда Вахит вяло ковыряется в еде. Уточняет, отнесёт ли кыстыбый Туркину, не зря же мама полвечера простояла на кухне. Кусок становится поперёк горла, и продолжать есть вообще невозможно. Только мама понимает. Только она. Ну конечно. Спрашивает, почему поругался с Валерой и когда уже помирятся. — Я же вижу, как тебе с ним лучше. Вот именно. Зиме с Турбо лучше. Легче, увереннее и просто, сука, счастливее. Поэтому он ждёт. Ждёт, когда это напряжение между ними взорвётся на тысячу осколков и можно будет уже начать собирать и строить что-то стоящее. Настоящее. Но всё только копится, прячется под кожей и зудит. Первый ожог он получает в пятнадцать. Им разрешили выпить с лёгкой руки старших. Кащей налил им даже не самого убогого спирта. Вообще, такие пьянки он не одобрял. Ему без этого всего весело. Но Валера только дорвался, ему всё интересно было и жутко хотелось попробовать. Зима смотрел, как он смешно морщится от первой рюмки, и такое убогое тепло снова разливалось по телу, будто выхлебал бутылку без закуси. Через часа три они сидели в толчке. Романтика, которую заслужили. Турбо — МашАллах — блевал не мимо толчка, уверенно придерживаемый Вахитовской рукой. — Ненавижу, когда так делают. — Чего? Вахит правда не особо услышал. У Валеры заплетался язык так, что даже короткая фраза требовала время на обработку. — Ненавижу, когда трогают за шею и затылок, — Зима готов был возмутиться и отдёрнуть руку. Пусть этот дурак утопится в толчке, — но, когда это ты, почему-то приятно. Зима обрабатывает. Думает, что на это говно ответить. Видимо, слишком долго думает, обычно Турбо, в отличие от остальных, даёт ему время, дожидаясь ответа. Сейчас нет. — Дядька, когда насиловал меня, вечно лапы тянул к лицу, голове и шее. До сих пор дрожь берёт, — будто в подтверждении своих слов его снова выворачивает. Вахит перестаёт дышать. Тёплое чувство сменяется холодным камнем в желудке и страхом, что он всё правильно расслышал. В качалке уже никого нет. Расползлись по домам. Зима остался с Турбо, потому что знал, если тот пьяный припрётся домой, ему с порога шею свернут. — У тебя поэтому с отцом такие отношения? — слова даются даже тяжелее обычного. — Нет, что ты. Он, вроде, убил этого урода. Папа вообще умный, знаешь. Он и за меня, и за маму, — у Валеры влажные глаза. Он не договаривает, Вахиту и не надо. Страшно представить, что там у них творилось. Слышится копошение. Неприятно скрипит кран, звук воды. Валера уже не покачивается, стоит почти уверенно. У Зимы нет сил подняться и помочь ему умыться, сидит на полу, будто прибитый, без возможности пошевелиться. — Жалко, да? Руки мне теперь не подашь, пацанам скажешь? Туркин улыбается на свой лад. Котовской ухмылкой, блестящими глазами, будто не пиздец спрашивает. Он и зубы успел почистить, ночует на базе чаще остальных по понятным причинам. Слушать его, такого дурака, совсем нет сил. Зима резко встаёт, хватает его за руку. Как на буксире тащит в каморку. Реально буксир, Валера пытается упираться. Они заваливаются на старое кресло, спутанным клубком. Хочется крикнуть, мол, остановись. Что ты творишь?! Дай ему поддержку. Не получается. У Зимы всегда со словами не очень, поэтому с Турбо так хорошо. Он его понимает с полувзгляда, любым неловким движением читая между строк. Сердце стучит в горле, в висках отдаётся пульсацией за закрытыми веками. То есть где угодно, но не там где надо. Это всё — как прыжок в самую гущу драки. Как первая молитва. Как впиться зубами в свежую лепёшку в пятницу утром. Вахит решается. Целовать Валеру легко. Даже непонятно, как он так долго прожил без этого. Туркин горячий, как печка, и всё оставляет свои следы где-то на лице мокрыми каплями. Плачет, но целует в ответ. Ужасно упрямый, весь какой-то болезненный в ожидании не то удара, не то смерти. Ничего не происходит страшного. Только напряжение внутри немного отпускает. Дышать становится легче, всё становится на свои места. Валера усаживается ему на колени нормально. Утыкается лицом в плечо, и его кудряшки смешно щекочут шею. Он дышит шумно, разгоняет мурашки. — Ваха, я не могу тебе всё сказать. Мне кажется, что всё тут ненастоящее. Нет ощущения, что я принадлежу этому миру. Он какой-то неправильный. Или я неправильный. Только с тобой становится хорошо. Зима улыбается, хоть улыбаться не хочется. Кладёт ему руки на спину, Валерка вымахал быстрее, вон даже на коленях нормально не помещается, грозясь съехать в любую секунду. — Может, потому что мы и есть другой мир, Турбо. Мы создаём его сами, по своим правилам. Валера смеётся. Всё еще немного зажато. Не, так дело не пойдёт. — Давай так. Валер, если сейчас упадёт решка, то это значит, что с тобой всё хорошо и мир сам просто не такой. — А если орёл? Зима не отвечает. Лезет в карман спортивок и достаёт десять копеек. Подкидывает отточенным движением, большинство проблем в жизни он решал таким методом. Он знал, как нужно подбрасывать и как ловить, чтобы на ладонь выпала нужная сторона. Показывает Турбо решку, лежащую на руке брюшком вверх. Тот улыбается уже в открытую. — Отпустило? — Отпустило. Снова лезет целоваться. Зима роняет на пол монетку, забывая о ней в ту же секунду. У него есть дела поважнее. Та падает ребром.

***

С больницы они возвращаются полком. Адидас выглядит так, будто готов убивать. Но убивать, то по сути не за что. Домбыт поступил честно, их вины в содеянном нет. Наказали виновных. Так бы сказал Зима, не случись это с ними. В итоге всё копится мерзким грязным комком внутри. Ему-то что? Ничего серьёзного. Кровь с морды утереть, и можно снова в бой. Правда в бой не хочется. Тошно от мысли, что рыдать, как Марат, будет кто-то ещё из скорлупы. Заштопанное ухо, державшееся на добром слове в дороге и молитвах Вовы. И Валера. Валера тихий и пустой. Пришлось его пару раз приложить, он искренне не хотел ехать с ними и упирался до самого кабинета. Тащить его силой оказалось не физически сложно, а морально. Вот он, Турбо. Старший скорлупы, пользующийся уважением у своего возраста и будущий авторитет. Наблевал от боли на серых ступеньках и на полном серьёзе просил медсестру Наташу усыпить его, чтоб не мучался. Надо же что-то сказать, сделать, в конце концов. Только войной идти на Домбыт — чистое самоубийство, те сразу расскажут остальным причину вражды и Универсам растоптают, похоронят, разнесут по всей Казани, что за тысячу лет не перегруппироваться. В другом случае придётся отшивать Валеру. По всем правилам. С кровью, причиной. Чтобы он потом по углам ныкался, не только от чужих, но и от своих тоже. И вот сейчас натурально тошно становится уже Вахиту.

***

Они сидят в коробке. После всего случившегося ноги несут в место, где становится легче. Как там говорят? Дома и стены лечат. Зима думает, что же для него всё-таки дом. — Так нельзя. Валера снова собирается в Турбо. Курит и смотрит строго прямо перед собой. Ему всё обработали обмотали всего бинтами и слёзно умоляли остаться в больнице, хотя бы до утра. Точнее, плакала Наташа, а Вова прямо приказал. Валера впервые ослушался. Будто всем своим видом показывая, что тот ему больше не автор. Только на прощание кинул грустный взгляд на Маратку. Не хотел никого трогать, чтобы не замарать. Но есть ли в этом смысл? Зима считал, они вместе лет пять точно. По их понятиям весь Универсам уже вафлёры, опущенные и точно не могут называть себя пацанами. Единственное отличие — теперь все знают. Никого это не остановило впрочем. Наташа обняла Валеру мягко, помня, что порезы ещё могут причинять боль, несмотря на все таблетки. Володя пожал руку, наплевав на всё. Марат тоже обнял, впрочем не рассчитав и почти впечатывав себя в Турбо. Валера потрепал его по волосам. — Меня убьют. Без шансов. Не отстанут, пока всё не узнают. Что, где, как и с кем. А может, Кащей уже всё распиздел. Но ты не бойся. Мне надо отшиться нормально, а если на тебя гнать начнут, то скажу что ты ни в чём не виноват. Если успею, уеду. Вахит слышит только, как бьётся его сердце. — А если нет? — Значит так мне и надо, — Турбо улыбается. Впервые улыбается. — Значит, мы едем вместе. Окурок летит в промозглый снег. Для уверенности по нему топают кроссовками, которые они вместе отжали у пижона в Москве. — Оставишь тут всё? Маму, папу, мелких? Универсам весь в придачу? — У моих всё будет нормально, — быстрая ложь. — А Универсам с Вовой не пропадёт, — уже правда. Валера наконец-то смотрит ему в глаза. Всё ещё улыбается, но выглядит это жутко с потухшими глазами. Он снова понимает его суть. — Нельзя так, — снова тупые повторения, будто весь диалог идёт по кругу. — С ними так нельзя и с тобой. У тебя тут жизнь. Зиме хочется сказать, что жизнь у него с Валерой, а всё остальное уже на самом деле не важно. Ему больно от мысли оставить родную Казань, но тут (да везде, бля) без Валеры делать нечего. Турбо озирается по сторонам. Никого не заметив, обнимает быстро, а потом, не успев себя остановить, целует. Мажет губами по лицу. — Я же люблю тебя, дурак. Спасти хочу. Зима стоит в ступоре. Вот Валера, наконец-то, сказал это. А толку? Теперь ничего нет, кроме его удаляющейся спины и тихого шороха шагов. Вахит думает: «Орёл — остаться дома, решка — бежать с Валеркой». Достаёт монетку и делает бросок. Ловит, и на него укоризненно глядит орёл. Не орёл, точнее, а герб. Но иже с ним. Перекидывает — снова жизнь дома, без вечного «опять ты, балам, маму свою не жалеешь». Перебрасывает. Перебрасывает. Перебрасывает. Давай же, сука. Перебрасывает. Выпадает решка.