Сердце океана

Кабинет пропах старой лакированной древесиной и забористым табаком по типу «Явы». Когда-то похожий курил дед Арсения, делая самокрутки из прошлогодних газет и дешёвых бумажных фильтров. Этот запах успокаивал, возвращал в далёкое детство, но был столь же обманчивым, как и натянутая улыбка декана. То, что это конец, понятно по тому, как Евгений Демидович открыто ставит тяжёлую малахитовую пепельницу на дубовый стол, покрытый плотным стеклом, и протягивает металлический портсигар Арсению. — Спасибо, не курю, — коротко отвечает он, не меняясь в напряжённом лице. А вот выражение лица Евгения Демидовича выглядит подавленным и виноватым. Именно это доставляет Арсению больше мстительного удовольствия, чем густой сизый дым в лёгких. Мужчина приземляет обрюзгшее тело в потертое кожаное кресло и закуривает сам под уставший взгляд Арсения, руки которого сложены на груди, а вся поза выражает желание поскорее покончить с этим делом и выйти на свежий, не пропахший тяжёлым табаком воздух. — Арсений Сергеевич, — осторожно начинает декан, стряхивая пепел сигареты в пепельницу, — мне правда очень жаль, что так вышло, что вы проявили такую неосторожность, и я теперь вынужден… Усмешка расплывается на губах Арсения, его веселит абсурдность этой пламенной речи: «Мне жаль, но виноваты вы». Усмешка не скрывается и от Евгения Демидовича, он сглатывает и растерянно продолжает: — Ну, поймите, мне и самому всё это неловко. Вы такой большой специалист, Арсений Сергеевич, за вами столько заслуг и наград, которые повысили престиж нашего факультета. У меня у самого сердце кровью обливается от этого решения, — тлеющий огонек подбирается к пухлому пальцу. Декан нервно обхватывает ими фильтр, делая очередную затяжку, наклоняется ближе, выпуская табачный дым. — Мне лично насрать, кто там что у себя в постели делает и с кем. Арсений вздыхает. Только один вопрос мучает его голову — когда всё это закончится? Как будто декан прожигает не фильтр сигареты, а его истерзанные нервы. Евгений Демидович делает последнюю затяжку, тушит бычок о пепельницу и приосанивается, поправляя полы пиджака. — Но закон есть закон, Арсений Сергеевич. Весь факультет видел эти фотографии, а завтра весь университет будет в курсе. Мы не можем вас оставить, как бы нам ни хотелось. Сами понимаете, родители, — декан неопределенно ведет рукой в воздухе, — вряд ли захотят платить за обучение своих детей там, где процветает пропаганда. На этой фразе вся напускная толерантность и заканчивается. Арсений вновь усмехается и меняет позу, кладя оба предплечья на стол. — Я понимаю, геи у нас самая страшная беда в стране, — откровенно веселится он. — Дети в реальной опасности, ща как насмотрятся на сосущихся мужиков и пойдут в платьях и стрингах устраивать гей-парады, подрывая духовные скрепы. Других-то проблем нет. Ни болезней, ни бедности, ни насилия. Мы всё победили. — Арсений Сергеевич! — Где подписывать? — Арсений изрядно задолбался участвовать в этом цирке абсурда и параде лицемерия. Декан с тяжёлым сопением наклоняется к одному из ящиков стола, выуживая несколько скрепленных листов бумаги. Арсений тянется за ними, но Евгений Демидович откладывает бумаги в сторону, припечатывая их мясистой ладонью. — Всё не так просто, — эта интонация не сулит ничего хорошего. — Мы не могли оставить такого видного специалиста без работы. — Кто мы? — Арсений Сергеевич, вы можете ошибочно полагать, что мы желаем вам зла, но это, заверяю вас, не так. Виктор Измаилович, — это имя оказывает на Арсения успокаивающее воздействие, и он впервые за время этого диалога спокойно выдыхает, — лично за вас хлопотал, чтобы выбить достойное рабочее место. Приказ о вашем переводе уже утвержден, и одновременно с подписью заявления об уходе вы подписываете согласие на перевод на новое рабочее место. — Приказ? Куда вы меня отправляете? — ВНИ, — бьет под дых тремя тяжёлыми буквами Евгений Демидович, — станция «Витязь», Владивосток, — окончательно припечатывает Арсения, как стопку бумажек, он. Зря Арсений отказался от сигареты. Голова кружится в терпком дыму, все ещё клубящемся в кабинете. Окна наглухо затворены, свежего воздуха нет. Чувство в груди давящее, удушающее. За что с ним так? За то, что не может сам себе на горло наступить и скрипя зубами строить нормальные с точки зрения общества отношения? За это его наказывают? И как Виктор Измаилович это допустил? Почему поспособствовал? Профессор его как родного всегда принимал, таким, какой он есть. Столько непонимания и горькой обиды скапливается в Арсении и стоит тугим комом в горле, а мозг выжигает лишь одна пугающая мысль, которая никак не может уложиться в голове: Владивосток — другой конец света.

***

Говорят, не везёт в работе — повезет в любви. Арсению не везёт ни в том, ни в другом, неудачи сыплются снежным комом. Говорила Арина, не стоит связываться с пиздюком. Особенно если этот пиздюк — твой студент, который мелочно мстит за заваленный предмет, выкладывая на всеобщее обозрение ваши интимные фото. Арсений на него не злится, он злится на себя. Это он, такой взрослый и умудренный опытом, поддался обаянию, растаял от внимания, комплиментов и флирта на грани фола. Запретность будоражила нервы, бросала вызов, затапливая сердце адреналином, помогала чувствовать себя живым и молодым. Арсений сдался, напрочь проигнорировав возможные последствия, и бездумно погрузился в эти неправильные со всех точек зрения отношения. Ужаснее всего, что в этом страстном порыве он забыл о самом важном — внимательнее изучить того, с кем он эти отношения, собственно, строит. Денис оказался пустым, неопытным малолеткой с красивым телом и лучезарной улыбкой, за активностью и энергией которого не стояло ничего, кроме эгоистичных амбиций и незрелости, что он и продемонстрировал своим поступком, перечеркнувшим многолетнюю карьеру и репутацию Попова. Высокая вышла плата за влюбленную дурость. Парень пытался выйти на связь, раскаивался и умолял о прощении, пока Арсений с лёгкой душой не заблокировал его во всех социальных сетях. Даже скучные нотации не было сил читать. Пусть жизнь, карма или совесть, на худой конец, его рассудят. Арсению сейчас нужен только покой, и он знал единственное место, где мог его найти. Всегда, когда мир содрогался очередной волной потрясений, он находил константу стабильности и умиротворения только там — на большой глубине. Современный блестящий фасад невысокого здания встречает приглушённым освещением минималистичных фонарных столбов, уютным пением птиц под кронами пышных деревьев и родным запахом хлорки, заставляющим чувствительную кожу фантомно зудеть. Даже это неудобство никогда не отбивало желания возвращаться в храм спокойствия и блаженной тишины снова и снова. Только сегодня уж совсем тихо. Одинокий охранник на проходной лениво здоровается и через секунду возвращается к чтению романа Тургенева. Арина сама выходит встречать его, в спортивном купальнике и свободных шортах. Высокая, точёная и статная, с широкой грудной клеткой, подкачанными бедрами и мышцами рук — настоящая олимпийская чемпионка. Её длинные серебряные волосы свободно свисают до середины спины и развиваются от легкого дуновения сквозняка, а глубокие синие глаза смотрят с сочувствием и радушием. Девушка становится на одну ступеньку выше и стискивает друга в крепких объятиях, мягко прижимая его голову к теплой груди. В этом жесте нет ни капли пошлости, только нежные, почти материнские чувства. — Почему здесь так тихо? — шёпотом спрашивает Арсений, прикрывая глаза. Он вслушивается в глухие удары сердца, проваливаясь в подобие транса. — Я всех отпустила, — Арина мягко перебирает пальцами пряди на тёмном затылке. — И такой убыточный бизнес стоил золотой медали? Арина коротко усмехается. — Ничего, им лишний день без тренировки за праздник. Я хочу, чтобы сегодня тебе было максимально комфортно. Арсений отвечает на объятия, обвивая руками талию подруги. — Я так устал. Таким честным и уязвимым он позволяет себе быть только с ней. Только ей он никогда не врал, никогда не старался держаться сильным, волевым и мужественным. Не строил из себя того, кем не является, ни разу не надевал маску вежливого, но отстраненного обаяния. Только её посвящал в самое сокровенное, потому что с детства знал, Арина — его родственная душа. Они — одно целое, разделенное на два тела; внеутробные двойняшки, как про них говорили все, кто знал их лично. Не случайно у них на двоих были одинаково выразительные голубые глаза и созвучные имена. Не случайно они оказались в один и тот же день на их первой тренировке, когда им обоим было по пять лет. И даже причины, по которым их отдали в плавание, были схожими: мама Арсения хотела, чтобы мальчик не боялся воды после того, как чуть не утонул в своей первой поездке на море, а отец Арины хотел сделать её тело и дух сильнее, потому что девочку с малых лет мучила ужасная астма. Они были связаны множеством мельчайших деталей, невидимой нитью молчаливого взаимопонимания и безусловного принятия друг друга. — Знаю, родной, — Арина оставляет мягкий поцелуй на его макушке и отстраняется, беря его ладонь в свою. — Пойдем, я знаю, что тебя взбодрит. По давней традиции они начинают с классической двадцатипятиметровки в четыре бассейна. Как бы Арсений ни любил побеждать, его желание первенства никогда не сравнится с той жаждой, что буквально течет в Арининых жилах. Здесь её территория, её королевские владения. Но он по этому поводу никогда не расстраивался, лишь с восхищением наблюдал за её изящным превосходством. Как она скручивает длинные серебристые волосы в тугой пучок на затылке, по-бунтарски игнорируя резиновую шапочку. Как взгляд становится хищным и сосредоточенным, а губы поджимаются в тонкую полоску. Как медленно и напряжённо опускается в стартовую позицию на тумбе. Дыхание её замедляется, до предела наполняя кислородом объемные легкие. Она не человек — она машина. Гибкая, обтекаемая, с плавным и очень быстрым ходом. Ни одной лишней брызги не расплескивается от выверенных движений. Они плывут вольным стилем, но всегда выбирают брасс. Проплывают на одном дыхании два бассейна, и Арсений начинает чувствовать, как горят мышцы от быстрого темпа, но за много лет постоянных тренировок он научился просто принимать это состояние и упрямо двигаться дальше, а вот Арина, кажется, никогда не знала усталости. Никому не уступала и миллисекунды в скорости. Наблюдая за ней, Арсений убедился в том, что некоторые тела просто созданы для тех или иных видов спорта, выиграли в генетической лотерее, но даже этот потенциал необходимо оттачивать годами усердной работы, чтобы раскрыть его на полную мощь. Он даже не удивляется, когда приходит к финишу вторым и видит подругу с довольной спокойной улыбкой. Королева скорости, что с неё взять. Но там, куда они идут дальше, ей с Арсением не тягаться. И это равновесие, этот баланс лишний раз подчеркивал их единое целое, дополняющее друг друга. Хоть Арсений предпочитает родному глубоководному бассейну погружение в настоящих природных водоемах, чтобы иметь возможность любоваться бесценной морской флорой и фауной, он всё же рад, что на исходе тяжёлого дня он находится именно здесь. Это место заземляет, хотя поверхность под ногами и отсутствует, но у воды своя стабильность, своя физика. Ему нравится всем телом ощущать постепенное нарастание её плотности, как будто с каждым метром его сильнее стискивают в крепких объятиях. Это ощущение давления такое приятное, привычное и необходимое, что Арсений давно заподозрил в себе скрытый фетиш. Но он никогда не переносился на сексуальные практики: давление кожаных ремешков и веревок — совсем не то, оно точечное, сухое и раздражающее, ничего общего с теми ощущениями, что дарила ему вода. Они останавливаются на глубине восьми метров. Это не предел, но сегодня Арсений хочет испытать себя на выносливость по времени, а не плотности давления. Арина проводит с ним в мрачной тишине, где только удары сердца отдаются в висках, около трёх минут. Дальше голова начинает закипать, а сознание мутнеть от недостатка кислорода. Арсений провожает её стремительно всплывающую на поверхность фигуру невозмутимым взглядом, продолжая пребывать в коконе блаженного спокойствия, стараясь и дальше совершать минимальные движения конечностями. Он чувствует тяжелый удар сердца о грудную клетку, знаменующий переход в критический режим поглощения кислорода, и с этого момента начинает отсчитывать секунды. Один…       Два…             Три… Доходит до пятидесяти шести и упрямо держит ещё четыре до целого числа, хотя лицо уже морщится от скручивающихся в бессилии лёгких. После шестидесяти начинает быстро работать ногами, чтобы как можно скорее оказаться на поверхности. Преодолевая плотность воды, выныривает на воздух, делая жадный глоток кислорода. — Идиот, — устало отчитывает Арина, замершая на краю бассейна с полотенцем в руках. Арсений усмехается, барахтаясь в воде. — Новый рекорд. — Вылазь давай, рекордсмен. Будем заминку делать. Арина всем телом наваливается на его обнаженную спину, призывая расслабиться, чтобы эффективнее растянуть мышцы. Спорить с великим тренером бесполезно, поэтому Арсений уходит в глубокое дыхание, помогая забитым мышцам сбросить напряжение. Хорошо, что он хотя бы в положении сидя, а не стоя тянется к мыскам, а то бы рухнул под тяжестью чужого веса. — Отец зовёт тебя на ужин завтра. Арсений молчит, долго, упрямо. — Зачем он так? Арина вздыхает, снижая давление на спину, пока не оставляет ладони на его плечах. — Я не хочу говорить за него. Но, поверь, на то есть причины. Ты знаешь, он бы никогда не сделал что-либо тебе во вред, — кладет острый подбородок на плечо и добавляет чуть тише: — Просто дай ему шанс. К тому же, он многое знает о том месте, куда ты поедешь. — Хорошо. Даже если бы он был сильно обижен и зол, он бы все равно дал Виктору возможность высказаться. Профессор заменил ему отца, когда родной от него отказался, взял под своё крыло и обучил всему, что Арсений знает в своей области. Он обязан ему достижениями, карьерой и чисто по-человечески за безусловную поддержку, никогда ничего не требующую взамен.

***

То, что для ужина Виктор выбирает ресторан дальневосточной кухни, кажется Арсению не столько жестом заботы, сколько ироничным подколом. Это абсолютно в стиле профессора: довести ситуацию до такого уровня абсурда, чтобы она ничего кроме смеха не вызывала. Арсений никогда не был фанатом азиатской кухни. Морепродукты и рыба были ему не по вкусу, палочками управляться он не умел, поэтому в подобных заведениях всегда чувствовал себя лишним. Но Виктор всё же не такой изверг, каким может казаться. Профессор заказывает для него блюдо из курицы с рисом и овощами и просит официанта принести столовые приборы. Да и отдельная закрытая комната только для их компании способствует трапезе в спокойной обстановке. — Арсений, — профессор первым прерывает затянувшееся молчание, поправляя на переносице очки в толстой роговой оправе — этот жест Арсений перенял у него. — Ты уже читал что-нибудь о «Витязе»? — Может, лучше объяснитесь, зачем я туда вообще еду? Виктор Измайлович кладет длинные палочки на подставку и скрепляет жилистые руки, упирая в ученика пристальный взгляд. Арина перестает жевать, перенося внимание на бокал вина. При отце она всегда ведёт себя более сдержанно, отдавая должное его авторитету. — Я знаю, что ты самый миролюбивый человек на свете, который никому не хочет причинить зла. Знаю, что не терпишь, когда тебя загоняют в жёсткие рамки и помыкают тобой. Но ты не представляешь, что стоит на другой чаше весов. То, чем занимается «Витязь», — это самые уникальные исследования в мире, и ты, как никто другой, достоин принимать в этом участие. — Откуда вам это известно? Виктор коротко улыбается. — Мой старый добрый товарищ работает в министерстве обороны. За бутылочкой-другой пива как-то проболтался о том, что исследуют на этой станции. Я тогда ему не поверил. Удивился только, да и забыл. А когда случилась вся эта история, — профессор отводит неловко взгляд, — с фотографиями, я понял, что действовать нужно быстро. Связался с ним и убедил его, что ты — лучший специалист в области океанологии, коим действительно являешься. Ученик давно превзошел учителя, — усмехается он, подливая в рюмочку очередную порцию соджу. — И по счастливому совпадению они как раз искали в команду подходящего учёного. — Что они исследуют? Виктор опрокидывает рюмку соджу, ни капли не морщась от высоких градусов. Долго и задумчиво смотрит перед собой, прежде чем ответить: — Не что, а кого. За столом повисает молчание. Этого просто не может быть. — Териан? — непонимающе хмурится Арсений. — Да, но не таких, как обычно. Что ещё за загадки? — Это вообще законно? — Арсений бросает вилку в тарелку. — Хотя о чем я вообще спрашиваю, если это творит правительство. — Арсений, — твёрже произносит профессор, — это не обычные териане. Им намного сложнее интегрироваться в общество. Сам подумай, зачем бы им понадобился океанолог. Таким потерянным Арсений ощущал себя разве что в момент осознания своей ориентации. Когда рациональной частью начинаешь понимать суровую реальность, но ещё не готов её принять. Это кажется дикостью, которая может существовать разве что в чьей-то больной фантазии, в романах Стивена Кинга или Лавкрафта, но никак не в реальной жизни. — Да вы шутите. — Почему тебе так сложно в это поверить, когда больше сорока лет и человечества в привычном его представлении уже не существует? — Не передергивайте. Конечно существует, только вместе с нелюдьми, — Арсений сам же от этого определения и морщится. Он так никогда не считал на самом деле. Териане — такие же люди, только с особенностями. — Ну, это они есть, только другого, не наземного вида. — Поэтому их держат взаперти на военной станции, проводят опыты? В этом вы мне предлагаете участвовать? Профессор тяжело вздыхает, переводя взгляд на дочь, но Арине не пристало встревать между двумя близкими людьми, тем более в тех вопросах, в которых она ничего не смыслит. — Никто над ними опыты не ставит, уверяю тебя. Их находят или приводят родители — в основном это дети — и обследуют, чтобы контролировать развитие в самый трудный, пубертатный период. В лаборатории работает только один медицинский сотрудник. Но он специализируется на человеческой анатомии, поэтому им нужен учёный океанолог, — Виктор придвигается ближе, упирая подбородок в сложенные руки. — Согласись, тебе ведь стало любопытно. Я бы жизнь отдал за возможность увидеть их вживую. И, кстати, их не запирают на станции, а охраняют, потому что териан водного типа по пальцам рук пересчитать. Это уникальные создания с набором уникальных способностей. Я бился за это место для тебя, поскольку уверен, что ты — самый подходящий человек на роль того, кто будет помогать ребятам в развитии, кто будет относиться к ним с уважением. Арсений ничего не отвечает. Откидывается на спинку дивана, скрещивая на груди руки, и берет паузу на размышление. Если всё так, как говорит профессор, то теперь он отчётливо видит, что стоит на обеих чашах весов: его принципы, комфорт и привычный уклад жизни против возможности наблюдать эволюционное чудо, пусть и произошедшее по несчастливой случайности. Возможность быть причастным к этому и повлиять на будущее этих детей. Даже без великих амбиций, чисто по-человечески, Арсению их жаль: он хорошо знает, каково это — быть не таким, как большинство, быть отвергнутым, избегаемым. — Хорошо, — выдыхает он. — Но если я захочу уйти, это будет возможно? — Думаю, да. Ты не военнообязанный, а обычный гражданский сотрудник. Захочешь уволиться, препятствовать не будут. Только подпишешь документ о неразглашении государственной тайны. — Той самой, которую мы обсуждаем за обеденным столом в корейском ресторане? — Кто же нам поверит, сумасшедшим учёным? — парирует Виктор, снимая хриплым смехом скопившееся напряжение. — Ну, раз с работой порешали, большие учёные мужи, давайте уже закругляться, я ещё хотела пройтись по магазинам, — встревает в диалог Арина. — Боже упаси, — открещивается Виктор. — Молодежь, отправляйтесь на шопинг без меня. — Не такая уж мы и молодежь, — Арина хватает последний кусочек ролла и отправляет его в рот. — Вот чего вспомнила! А где же тогда внуки? — Ну, начинается, — закатывает глаза девушка под звучный смех Арсения: к нему с такими вопросами уже давно не пристают. — Всё, па, мы пошли, ты платишь за ужин, — Арина чмокает отца в лысеющую макушку и хватает сумочку. Арсений снисходительно улыбается, пожимает профессору руку и спешит за возбуждённой подругой, мысленно настраиваясь на утомительную работу носильщика десятков брендовых пакетов.

***

Небо переливается всевозможными оттенками оранжевого и пурпурного, провожая ленивое солнце за горизонт. Горящие огнем кучевые облака разрезает белоснежно-пенная стрела самолёта. Арсений наблюдает за ней сквозь панорамное окно, так же как и в детстве поражаясь тому, как огромная железная птица так легко взмывает в небо. Это завораживает и пугает, особенно когда тебе предстоит провести в этой многотонной консервной банке восемь с половиной часов. — Держи, — раздается голос Арины. Подруга протягивает стакан любимого американо с молоком, её пальцы мелко подрагивают. Старается улыбаться, но глаза выдают печаль. Арсений кивает в знак благодарности, принимая горячий напиток. Считанные минуты остаются до начала посадки. — Всё ждала подходящего момента, — Арина лезет в карман ветровки, той самой, в стиле девяностых, которую они откопали в немецком секонде пару лет назад. — В итоге дотянула до последнего, как обычно, — усмехается, вынимая кулак с серебряной цепочкой. Арсений протягивает ладонь, принимая подарок. Слово «прощальный» игнорирует, чтобы оно не встало болезненным комом в горле. Ультрамариновый камень приятно холодит кожу. — Красивый. Что это? — «Сердце океана». Ты что, не смотрел Титаник? — Тот вроде побольше был и более ограненный, — Арсений вертит кулон в пальцах, рассматривая его со всех сторон. Поверхность хоть и гладкая, но неоднородная, как будто дикий камень слегка отполировали, стараясь сохранить первозданный вид. — Это лазурит. Отец нашел его лет сорок назад в Бадахшане, чудом провез через границы. Подарил маме, но та не особо увлекается камнями, так что он перешёл по наследству мне, если так можно сказать. — Арина прерывается на глоток кофе и переводит взгляд на взлётную полосу, где в огромный аэробус начали загружать багаж. — Это не просто украшение. Если повернешь вдоль среза, то появится флешка. Только сейчас Арсений замечает вдоль камня тончайшую полосу и аккуратно двумя пальцами поворачивает корпус одной половинки на девяносто градусов, наблюдая, как из другой выдвигается чип. — Изобретательно. — Когда тебе будет одиноко, просто воткни её в ноут. Там всё наше, — уголок Арининых губ приподнимается. Не надо пояснять, что значит «наше». Арсений знает: там гигабайты совместных воспоминаний и приключений, музыки и скриншотов самых дурацких и личных переписок. У них как-то негласно повелось хранить всё это подальше от чужих глаз. Устройства менялись, но эта гора драгоценного трепетно складывалась в сокровищницы жестких дисков. Арсений тепло улыбается, сжимая подарок в руке, чувствуя всю ту любовь и заботу, что в него вкладывалась. Теперь и полёт не кажется таким тяжёлым, когда с ним их общее сердце — одно на двоих. «Пассажиры рейса девятнадцать ноль четыре компании “Аэрофлот Российские Авиалинии” во Владивосток, просим пройти на посадку в самолёт, выход номер сто шестнадцать», — раздаётся монотонно в зале ожидания. Арсений не спешит, предпочитая замыкать очередь. Тем более из ручной клади у него всего лишь небольшой рюкзак. Они молча допивают кофе, чувствуя за спинами шорохи суетящейся толпы, которые никак их не касаются. Они давно научились абстрагироваться от любого шума, погружаясь ментально в безопасный кокон. Когда время подходит, Арина разворачивается на пятках и кладет голову на Арсову грудь, прикрывает веки, чтобы в последние мгновения впитать размеренные удары родного сердца. Арсений обвивает её плечи, кладя подбородок на серебристую макушку. Она привстаёт на носочки, чтобы прошептать: — Я всегда буду на твоей стороне. Это сильнее, чем признания в любви и пустые обещания встреч. Арсений целует подругу в лоб и улыбается нежно. Что бы ни ждало его впереди, она должна запомнить его таким — живым, теплым, настоящим.

***

Восемь с половиной часов — мучительно долго, особенно когда в тебе метр девяносто роста и большую часть времени приходится проводить в положении сидя, без возможности выпрямить колени и вытянуть ноги. Попытки отвлечь себя заканчиваются довольно быстро. Арсений уже посмотрел посредственный фильм, подремал, перекусил и прочёл пару глав «Морских организмов бухты Северная — модельной акватории марикультуры в заливе Петра Великого» в судорожных попытках подготовить себя к тому, с чем столкнется на военной научно-исследовательской станции «Витязь». С чего он вообще взял, что эти организмы — отвратительное слово для существ, обладающих сознанием — имеют непосредственное отношение к фауне Приморского края, непонятно. Но, как минимум, они должны быть морских видов, иначе их не держали бы на станции в районе Японского моря. Точного местоположения Арсений не знал и не мог знать — это, очевидно, засекреченная информация. Пересекая ночное небо где-то над сибирскими лесами, может, даже над Омском, в котором он родился и провёл первые семнадцать лет своей жизни, Арсений уже не мог думать ни о чём, кроме того, что старательно избегал долгое время. В его жизни хватало потрясений и без того сумасшествия, что творилось во всём мире почти столько же лет, сколько и ему самому. Мир трясло знатно, похуже, чем самолет в зоне турбулентности. Поначалу новости о применении биологического оружия — вируса Melanoe — во время Войны во Вьетнаме в семидесятых казались чем-то далёким и незначительным. Вирус стремительно распространился по миру, но Советский Союз спасала его изолированность. Тех, кто участвовал в военных действиях и был заражен, оставили умирать на чужой земле, не допуская даже «Груз 200» на территорию СССР. Это было чудовищным решением для родных погибших, но единственно верным. Вакцину Eppione.8, содержавшую в себе штаммы животных, невосприимчивых к смертоносному вирусу, изобретали и тестировали ещё два года. Спустя год её применения произошла ещё одна фатальная ошибка: вакцина активировала мутацию, дремлющую внутри вируса, что привело к изменению ДНК человека и появлению нового вида — териан. Тогда и начался кромешный ад. Правительство Соединённых Штатов взяло ситуацию под особый контроль, обязав всех териан пройти регистрацию и получить метку. Янки, по всей видимости, рассчитывали, что мутанты быстренько доживут свой век, учитывая их ослабленный иммунитет, и перестанут мозолить глаза остальному человечеству, обнажая уродливую сторону прогресса. Но уже в 1976 году их ждало разочарование: обнаружилось первое поколение чистокровных териан, рождённых от вакцинированных. Мутация основательно закрепилась в новом поколении, сделав их видом, имеющим эволюционное преимущество перед homo sapiens. А дальше по классике: от мелких стычек и протестов тех, кто пребывал в ужасе от перспективы делить планету с мутантами, до масштабных уличных противостояний с истреблением представителей той или иной стороны. Чтобы восстановить мир и порядок, в большинстве цивилизованных стран в начале девяностых были созданы партии териан и организации исполнительной власти наподобие THIRDS, с равным соотношением сотрудников: представителей человеческой и терианской расы. Демократия, пусть косая и кривая, ворвалась и на территорию бывшего Советского Союза, принося вместе с кока-колой и кедами adidas представителей нового вида. Общеизвестный факт, что женщины в девяностых были падки на заморских принцев. Так в России потихоньку начали появляться териане. Недовольство среди обычных граждан хоть и бурлило, но быстро пресекалось силовиками, а териане старались лишний раз не отсвечивать, группируясь в закрытые сообщества. С парочкой представителей Арсению доводилось пересекаться. Своё терианство они, как правило, до последнего скрывали. Очень знакомая для Арсения ситуация — иметь о себе постыдный с точки зрения зашоренного российского общества факт и стараться нигде его не афишировать. Но ему каким-то образом удалось расположить этих териан к себе, они ему открылись. С некоторыми он даже имел интимную связь, но исключительно в человеческой форме, хотя за возможность совокупления с терианом в их животном обличии толстосумы готовы платить огромные деньги, поскольку это не одно и то же, что зоофилия: у животных нет самосознания, а териане внутри своей животной формы сохраняют человеческое «я». Пусть так, но это всё равно звучит крайне мерзко. И лишь раз Арсений видел териана в животной форме. Большинство из них — представители псовых и кошачьих. В исключительных случаях — медвежьих. Тот териан, Егор, был красивейшим снежным барсом. Видеть в кристально-голубых глазах человеческое сознание — непередаваемый опыт, который Арс мог бы сравнить с катанием на американских горках, когда сердце замирает на высоте и трепещет при резком падении в районе солнечного сплетения. Осознание того, что уже через несколько часов он увидит что-то даже не похожее, а совершенно иное, невообразимое и недоступное миллиардам людей, заставляет ладони потеть и покалывать в нервном предвкушении. Словно он находится не на борту самолёта, а в космическом шаттле, который несет его к неведомым просторам с представителями инопланетной расы. Хотя для Арсения нет никого роднее и понятнее, чем обитатели морской фауны. Он посвятил жизнь изучению их многообразия и особенностей жизнедеятельности. Он чувствует их, знает, как приручить: как правильно касаться ската, чтобы тот не ударил электричеством, как подловить осторожную мурену, выползающую в охотничьи угодья ночью, и даже как отбиться от стайки чрезмерно дружелюбных и назойливых дельфинов. И даже со всем этим багажом знаний и опыта Арсений не уверен, что справится. Это не животные и не люди. К ним нужен особый, пока неизвестный ему подход. Единственное, что придаёт боевого настроя — жажда открытий, которая всегда текла в его жилах. Сколько бы Океан ни просил, сколько бы ни требовал, Арсений готов отдать ему всё, лишь бы познать его тайны.