Твоя душа такая нежная

      Тусклые, наполненные жестокостью будни, вдруг стали наполняться ласковым утешением — просветом в этом нескончаемой бесчеловечности и нравственной идеологии улиц, становится, казалось бы, редкая, но душевная, искренняя улыбка. Что Марата поражало в Андрее с самого начала, так это его чистосердечность: каждое слово, каждый поступок — всё было наполнено прекрасной невинностью. В какой-то момент Суворов даже допускает мысль, что их так тянет друг к друг как раз-таки по тому, что они настолько противоположны, словно они добирают друг от друга недостающее, заполняют глубокую пустоту. Просто интересно становится, ощущает ли Васильев всё так же, как это делает Марат, или же для прилежного парня настолько противоречивые чувства чужды?       Марат не может назвать точный момент, когда он начал с таким желанием ждать встречи с Андреем, не задумывается он о том, насколько густое и поглощающее всё на своём пути счастье прорывается из сердца. Возможно, особенно острое наслаждение Марат получает от общения с Васильевым и по более простой причине: как не крути, он всё ещё подросток, совсем юный парень, переходящий во взрослую жизнь. То, что детям, как итог, приходится взрослеть раньше положенного, всего лишь временные издержки. Хотелось бы верить в лучшее, как, например, верит отец. Но Марат, живущий по законам, установленными улицей, видит ситуацию иначе, и к кому придёт по итогу власть, лишь вопрос времени.       Но с Васильевым можно не притворяться, можно не казаться излишне сильным и крутым. Это там, на сходках, среди пацанов он обязан быть тем, на кого смотрят с уважением и силой, это там он обязан вести себя не выказывая слабости и страхов, и вот в чём загвоздка: Марат в своих пацанов верит. Он не сомневается ни секунды, что они — самые настоящие, верные друзья, которые пойдут за него горой, не бросят в трудную минуту. Однако, у всего есть обратная сторона, и в данном случае рождается леденящий душу страх: что слабостью Марата становится Андрей. Да хоть кто-то может себе представить, что чувствует Суворов, обнаруживая в себе подобные чувства, поддаваясь влиянию таких мыслей? Всё здорово, а потом бац, и всё. И хоть стой, хоть падай.       Марат не считает, что испытывает к Андрею особо романтические чувства или даже любовь — они же оба парни, но признаёт, что связь между ними уж слишком изнеженная и хрупкая, такая, что у пацанов быть не может. В один из дней, возвращаясь домой после коробки, Суворов погружён в собственные мысли, ведь его пугает нависшая над ним перспектива. Он только собирается духом оборвать все связи с Васильевым, обезопасить и себя, и его, но этот простодушный парень уже ждёт его возле подъезда, улыбаясь своей фирменной, такой нежной улыбкой. Все сомнения растворяются, словно их и не было. Снежинки спускаются с неба, танцуя мягкий вальс, а этот розовощёкий парень во все глаза смотрит на Суворова, даже не допуская, насколько сильно Марат напуган. Собой. Но зато английский Суворов подтягивает, как бы смешно это не звучало. Они правда занимаются им каждый день, когда-то чуть дольше, когда-то чуть меньше, но Марат быстро схватывает, учится, так что Васильеву без особого труда даётся это репетиторство. Честно уж сказать, что одному, что второму намного больше нравится проводить время вне учебников и книг. Например, такая простая и детская игра как жмурки, для Марата становится настоящим открытием. Уж не знает он, почему упустил в детстве такую забаву, но зато сейчас сполна может догнать упущенное время, ведь Андрей вовсе не против играть, и, кажется, тоже вполне счастлив. Пацаны на улице не поняли бы, но они и не на улице, а в безопасной квартире, где Марат может наслаждаться самой простой игрой.       Проводя всё больше времени вместе за самыми обычными мальчишескими забавами, Андрей понимает, что Марат, несмотря на всю нагнанную спесь, самый обычный и нормальный парень, с абсолютными простыми желаниями и мечтами. Выделывается он на улице перед старшаками, а вот с ним он, кажется, просто позволяет себе быть собой. Разве это неценно? Васильев умеет ценить. Он не очень просто подпускает к себе людей, но, в итоге, привязывается к ним сильно, позволяя другому тоже узнать себя лучше. Ему очень нравится проводить время с Суворовым, потому что с ним просто весело. Потому что рядом с ним весь этот тусклый и жестокий мир обретает краски и насыщенность, а его очертания становятся более пластичными. Это очень удобно для того, чья жизнь отображает острые, уродливые углы.       За дни, что Андрей бывал у Марата, он понемногу разучивал «Седую ночь», выискивал свободное время на своих занятиях по сольфеджио, ну и, стоит сказать, имея талант к этому виду творчества, Васильев быстро смог разложить мелодию на ноты, чтобы в скором времени порадовать нового друга. Да и себя.       «Я рад, что познакомился с тобой», — подобная мысль проскакивает всё чаще в голове Васильева, когда он имеет вольность пристально смотреть на Марата. — Правильно? — хмурясь, сидя за фортепиано, Марат пытается повторить клавишную игру, что продемонстрировал ему Андрей. Получается так себе, говоря откровенно, однако для новичка вполне неплохо. — Почти, — с улыбкой отвечает ему Андрей, вновь показывая верный набор клавиш. — Давай ещё раз: это первая клавиша, — вместо нотовых обозначений, Васильев использует обычный счёт. Того, кто не смыслит в пианино, проще всего обучить играть желаемую мелодию именно так. — Вторая, — указательным пальцем он давит на соль, — третья, — выделяет он чёрную, — четвёртая и пятая. Всего пять, так? — Марат кивает, со всей серьёзностью наблюдая за руками своего юного преподавателя. — Теперь внимательно, — и под счёт, медленно, Андрей снова объясняет порядок. — Один один, два четыре, два три, два два, один два, один три, один четыре, два пять, два четыре, два три, два пять, два четыре, два три, два один, один два, один три, один четыре, один один, два пять, два четыре, два три, два один, один четыре, один три, один два… Запомнил?..       Что удивительно даже для самого Суворова, но он запоминает, в улиточном темпе проигрывая тот порядок, что показал ему друг. Порой, Васильев ловит себя на забавной мысли, что они с новым другом весьма интересным образом обмениваются знаниями. Ну и, признаться, он никак не ожидал, что такой как Марат проявит интерес к чему-то великому. Но это странным образом радует, это приятно.       Медленно, коряво, но у Марата получается нужная мелодия, и он с широкой улыбкой, не скрывая детской радости, смотрит на Андрея, словно ожидая похвалы. Синие, глубокие глаза с теплом смотрят на Суворова, выражая свою поддержку и даже гордость. Разозлиться бы, пожалуй, чтобы не смотрел с таким снисхождением на него, но вот только на сердце приятно становится. От этих банальных человеческих эмоций. Признаваться себе пиздец как не хочется в том, что он в них нуждается. — Я смог, — усмехается Марат, отводя взгляд на клавиши. Начиная снова тренироваться, он чувствует на себе внимательный взгляд больших глаз, от чего неловко ёрзает на месте. — Ошибся, — мягко звучит голос Васильева, и прежде, чем Марат успевает возразить, его ладони опускаются на руки Суворова, начиная более смелые движения по клавишам. — Вот так надо…       Улыбка не сползает с лица Марата. С какой простотой этот дурак хватается за мужские руки, даже не думая о том, что за подобное можно отхватить в фанеру. Ой, если его пацан когда-нибудь узнают, а ещё хуже увидят, им двоим просто невероятных масштабов пизда. Хрен кто будет понимать, что они просто учатся играть мелодию, а вот в содомии их обвинят в два счёта.       Лицо Суворова слегка мрачнеет, когда проскакивает подобная мысль в голове. Он даже в самом страшном сне не может представить себе подобного рода обвинения в свой адрес, а что ещё ужаснее — последствий. Это непросто быть отшитым. Это просто перестать существовать для всех, даже для чушпанов. Но в этом доме ему ведь не нужно об этом переживать, правда ведь?.. — Марат?       Погрузившись в мысли, Суворов не сразу замечает лицо друга, приблизившееся к нему. — Ты меня не слушаешь, да?       Так. Ну это уже слишком. — Да слушаю я, слушаю, — нервно прыскает он, чуть отводя голову в сторону. — Смотри, — ухмыляется он, начиная в более быстром темпе отыгрывать мелодию. Васильев внимательно слушает, наблюдая за движениями пальцев Марата. Непроизвольно рождается мысль о том, насколько разнятся их руки. Если кожа у Суворова грубая, обветренная, то у самого Андрея она мягкая, бархатная. Почему это вообще бросается в глаза, фокусируется внимание — непонятно. — Давай ещё раз, — Андрей поднимается, обходя Марата со стороны. Засунув руки в карманы, он начинает напевать слова любимой песни Суворова, пока тот отстукивает заученные по цифрам ноты. — И снова седа-а-ая но-о-очь, — он старается петь не очень быстро, чтобы темп Марата поспевал за ним. Ну и, Васильев, наблюдая за стараниями своего ученика, оказывается приятно удивлён. Суворов хорошо справляется, по итогу, отыграв хоть и небыстро, но вполне качественно. — Молодец! — хмыкает Андрей, давая пять другу, а сам с улыбкой смотрит на ну уж очень довольное лицо Марата. Честно сказать, это так странно…       Да вообще всё странно. И их знакомство, и их сближение, и то, что Марат оказался вовсе не такой отбитой шпаной, какой видится на улице незнакомцам. Васильев никогда не стремился понять группировки, а уж тем более людей, состоящих в них; но вот посмотрите — он находится в квартире одного из них, проводит с ним каждый божий день, так ещё они общаются друг с другом как настоящие друзья. Хотя, они и есть друзья, разве нет? — У меня завтра выступление по сольфеджио, — неожиданно для Суворова, закрывающего клавиши, произносит Андрей. Тот поворачивается на друга, непонимающе смотря. — Придёшь? — это, пожалуй, первый раз, когда Васильев кого-то приглашает на своё выступление. Это первый раз, когда он действительно хочет, чтобы кто-то пришёл послушать его игру. Он хочет, чтобы Марат присутствовал там — теперь это кажется необходимым. — Да конечно! — расплывается в улыбке Марат, кажется, совсем позабывший о том, что ему стоит внимательнее вести себя с тем, кто не пришит. — Приду!       Суворов не ожидал, что Васильев пригласит его на своё выступление. Вроде бы и так ясно, что Марат не тот, кто посещает подобного рода мероприятия — вы только подумайте, игра на фортепиано! Только вот отказать Андрею не получается. Только вот отказать Андрею не хочется. Уже позже, Марат погружается в собственные мысли о том, как же так могло выйти, что за столь короткий промежуток времени, он стал настоящим заложником их развивающихся взаимоотношений. Так не должно быть хотя бы потому, что это неправильно. Он за всю свою недолгую жизнь никогда не испытывал подобных эмоций, и, что не мудрено, они пугают его. Слишком всё гладко, идеально. Разве у него друзей мало? Разве недостаточно пацанов, которые за него и в огонь, и в воду? Так почему так сильно хочется общаться с обычным пареньком, который ничего не знает о жестокости и строгости, в которой выживает Марат? У всего есть свои причины. И у всех есть свои тайны. Причины, по которым Суворов выбрал такой образ жизни… Его тайные мечты… Выйти на улицу не пришитым — быть не кем. Нарываться на пацанов с района, быть униженным и ограбленным… Это не жизнь… Чтобы жить как человек, нужно быть с кем-то… Вот только… С кем?..       Андрей ждёт друга в школе, нервно расхаживая взад-вперёд. Его нервозность обусловлена и тем, что сегодня ему предстоит выступать перед немалым количеством людей. И как бы он не был уверен в собственных силах, ответственность тяжким грузом давит на плечи. Как хорошо было гулять с Маратом, взрывая самодельные петарды, убегая от взрослых, что разгоняли их — шкодящую шпану. Как тягостно ждать минуты, когда ему предстоит выйти на сцена и без ошибок отыграть такую непростую мелодию… — Андрей! — чуть запыханный голос Марата слышится со стороны лестницы, и Васильев переводит обеспокоенный взгляд округлённых глаз на друга.       «Пришёл…»       Была ли причина не прийти?       Ну…       «— Если пацанов встретим — я тебя не знаю».       Тут не нужно быть вундеркиндом, чтобы понять причины, по которым Марат опасается того, что кто-то узнает об их дружбе. — Ты пришёл… — с каким мягким облегчением звучит его голос. Суворов даже замедляет шаг, с неловкой улыбкой смотря на Васильева. Он-то понимает всё, но вот другие могут не понять их правильно. — Конечно! — Марат протягивает другу руку, крепко пожимая её. — Волнуешься? На тебе лица нет.       Васильев коротко кивает, пристально всматриваясь в лицо Марата. Почему-то оно успокаивает юношу, от того он, судя по всему, так часто и грешит подобным. От того и Суворову так часто не по себе. Тут, пожалуй, любому человеку будет некомфортно, когда на тебя всегда так пристально смотрят. Но Марат молчит, не делая каких-либо замечаний. Лишь невежественно оглядывается по сторонам, смеряя недовольным взглядом тех немногих, кто проходит мимо. — Да всё путём будем, — ох уж эта вечная манера оптимизма и чрезмерной самоуверенности. — Ты же у нас талантище! Бетховен нашего времени! Справишься на все сто!       Какие банальные слова, но ведь действенные. Напряжение пусть и не спадает полностью, но на самом деле становится легче и спокойнее. Не так уж и много надо, оказывается, чтобы собраться, взять себя в руки и выступить наконец-то перед актовым залом! Да. Он справится. Справится потому что готовился, усердно занимался и… потому что рядом есть человек, который верит в него. Выходя на сцену, Андрей пробегается взглядом по сидящим людям, цепляясь лишь за одного человека, который, так легко и грубовато улыбается ему, всем своим видом излучая поддержку. Как хотелось бы пожить иначе…       Те ли это мысли, что должны преследовать юного пианиста за игрой? Но он думает. Думает о том, какой была бы его жизнь, окажись он с Маратом в одной группировке? Смог ли он наконец-то сбросить с себя все тяжбы, всю ответственность, всё давление… Смог бы он обрести свободу?.. Но свободу обрести возможно только в том случае, когда знаешь, что для тебя эта свобода значит. Что же это получается… Оба пытаются заполнить пустоту в сердце тем, что находят в таких отличающихся жизнях друг друга? Марата манит необременённая долгом и понятиями жизнь Андрея, когда Андрея манит свободная жизнь Марата, что сам решает как жить, что делать и куда идти… Как же они оба ошибаются…       Марат слушает игру друга с воодушевлением, не обращая никакого внимания на косые взгляды некоторых учеников. Наверное, кто-то из них знает о том, что он с универсамовскими, но что ему до этого? Сегодня он здесь только ради одного человека — своего друга. И поддержку он оказывает ему максимальную. Стоит последним нотам затихнуть, а Андрею перевести взгляд своих синих глаз на зал, Марат вскакивает с места и начинает аплодировать, восхваляя друга самым обычным словом: — Супер!!!       Уголки губ Васильева непроизвольно подрываются вверх, и он спешит отвернуться. Он действительно справился. Не допустил ни одной ошибки и достойно выступил. Но вот только ему не получается уйти из душного зала, так как его преподаватель зовёт его поговорить, а Марат, заметивший это, кивком даёт понять, что будет ждать снаружи. — Прикол… — засунув руки в карманы, Марат выходит в коридор, пребывая в наипрекраснейшем настроении. Того гляди, ещё и филармонию посещать начнёт. Ох ты ж…       Чёрт.       Но ведь ему нравится. Ему правда нравится. И слушать. И Андрей. Ну в плане как друг, разумеется. Они одного возраста, у них больше тем для общения, в кой-то веке, схожие интересы. Васильев — глубокий человек, смелый и искренний. Это восхищает. Внимание привлекает девушка, пытающаяся застегнуть чехол для скрипки. А чего бы не помочь человеку, особенно когда это милая дама? — Чего? Застряло, что ли? Давай помогу!       Как говорится, с самыми добрыми побуждениями. — Сломаешь же!..       Но Марат с ухмылкой быстро справляется с задачей. Благодарностей не ждёт, но всё же получает. Когда незнакомка встаёт, прихватив свою скрипку, она произносит добродушное: — Спасибо.       Милая девчонка. Ничего и не скажешь. Только вот что нехило цепляет Суворова, это большие, голубые глаза, что так сильно напоминают ему… — Марат!       Да. Его. — Твой друг, полагаю? — произносит девушка, поглядывая на Андрея, подходящего к ним. — Так точно! — шире улыбается Суворов, похлопывая Васильева по спине. На его лице снова отображено вселенское спокойствие, а холод его синих глаз вызывает настороженность. — Он у нас пианист! А ты, значит, со скрипкой? — Угу, — улыбнувшись, девушка собирается уходить, но Марат, раззадоренный и желающий немного подразнить юную даму, спешит за ней. — А ко мне на концерт придёшь? Я с гитары! — Не приду, — явно сдерживая смех, девушка быстро спускается на первый этаж, негромко заканчивая: — здесь гитару не преподают.       Марат тихо посмеивается, поворачиваясь к Андрею: — Вот те раз. У вас тут школа искусств, а гитары нет?       Васильев скупо пожимает плечами, снова просверливая друга взглядом. — Чего случилось-то? Хмурной такой!       Марат ближе подходит к другу. — Перенервничал слегка, — отмахивается Васильев, отводя взгляд в сторону. Преподаватель слишком много говорила о дальнейшей усердной работе, как и о том, каких высот ему предстоит достичь. Ну а ещё, плюсом ко всему, Андрей стал невольным свидетелем того, как Марат флиртовал с девушкой. От чего-то эта картина вызвала лёгкую, колкую неприязнь. Просто… в его глазах Суворов немного иной, чем показался со стороны. Хотя, возможно, Андрей слишком уж преувеличивает. — Домой сейчас? — А? Да, — Марат тоже немного подвисает, стараясь отогнать чудовищную мысль о том, что Андрею могло не понравиться его общение с девушкой. Шуточное, ни к чему не обязывающее, но… Да какого хрена, господи?! — А ты чё? — Тоже домой. Нужно маме помочь… — Мама это святое! — Суворов сияет как тульский пряник! Его настроение сегодня, кажется, достигло своих высот! А ведь это даже не предел. Стараясь отгонять все тревожные мысли, пугающие, он всецело наслаждается своей жизнью. Он наконец-то получает удовольствие от всего, что с ним происходит.       Да. Да, он готов признать, что появление в его жизни Васильева — самое яркое и масштабное событие, потому что он — такой простой, ничем не обременённый, подарил ему вкус настоящей жизни, ощущения нормальности, звон радости маленьких свершений. Марат даже не понимает того, что радуется за удачное выступление Андрея больше, чем он сам. Он признаёт. Ему нравится то, что происходит с его жизнью, он рад, что Васильев позволяет ему быть частью своей жизни — чистой, законной, спокойной. Бликом похороненной мечты, Марат может довольствоваться тем малым счастьем типичной обыденности, от которой, к сожалению, в ближайшие годы по всему союзу, не останется и следа…       «Я рад, что мы познакомились.»       Они расходятся на повороте чуть дальше от школы. Суворов снова озаряет Васильева своей яркой улыбкой, в ответ получая мягкость льющуюся в глубине синих глаз. Вновь он вторит, что Андрей большой молодец, а его выступление было наилучшим во всём союзе! И только услышав твёрдое: «Спасибо», они наконец-то расходятся, сегодняшний день вынужденно проводя порознь. Уже возвращаясь домой, подпевая себе под нос, Суворов осознаёт факт того, что, с момента их знакомства, это первый день, когда они провели так мало времени вместе. То есть… Ну… Буквально же…       Сейчас Марату нужно вернуться домой — мать просила. Как и Васильеву, впрочем. С другой стороны, наверное, весьма логично, но им и нет нужды проводить чересчур много времени вдвоём.       Снова мысли идут не в ту степь. — К чёрту!       Отмахнувшись от них, решая не портить себе такой прекрасный, нормальный день, Марат спешит домой, наслаждаясь морозной прохладой зимнего воздуха, как взгляд его цепляется за знакомую до отвращения фигуру. Солнце скрывается за тучами — улыбка слетает с лица за секунду, а тень его реальности снова нависает над ним. Заметив Кощея — того, кто не по праву прибрал к рукам власть во время отсутствия его брата, Марат прячется за машиной, в такой глупой надежде остаться незамеченным. — Маратка! — голос неприятный, хриплый. — Ты чё там, шкеришься, что ли?       Прекрасный день закончился.       Лучше пересечься с членами другой группировки, чем с этим… Только вот выбора теперь не остаётся. — Да нет, — зато как отыгрывает-то! — Просто шнурок развязался, — ох, с какой же неохотой он покидает своё мнимое убежище, шагая навстречу к Кощею. — Так-то к старшему первому выходить надо, — сколько пафоса и напыщенного блата. — Я бы тебе пояснил, если б не твой брат… — аж тошно. — Ну, так я пойду? — скованно, в скользкой надежде избавиться от этого типа, от его глупых пожеланий. Чертовски сильно не хочется прыгать перед ним на задних лапках, вот только… — Иди, конечно, — кивает ему Кощей, щурясь, наблюдая за тем, как младший брат его друга спешит ретироваться. — Маратка, — всё. — Надо поехать, пацанов встретить. Севуху помнишь? — начинает издалека Кощей, когда Суворов возвращается к нему. — Да. — Вот выходит он, — курит, не стесняясь. — Повод радостный, встретить надо. — Конечно, — еле слышно отвечает Марат, уже понимая, что его попросят делать. — Вот только это… Машина у меня грязная. Неудобно как-то перед людьми. Надо помыть, чтоб пацанов встретить. Ну. По-людски. Я сам приболел. Сопли, понимаешь? — конечно понимает. Он не то что понимает, он знает, что такой человек как Кощей, никогда не возьмётся за такую работёнку. — Выручай.       Чего тут уже скажешь? Отказать не получится ну никак. Вот теперь вообще без вариантов. Старший попросил что-то сделать — обязан. Марат лишь кратко кивает, не поднимая глаз на Кощея. А тот без зазрений совести уходит, оставляя юного парня разбираться с данным заданием.       «Пиздец, блять».       Меньше всего ему хочется помогать Кощею. Чёрт возьми. Снег на улице. Зима, блять. А он должен наяривать обшарпанную херовень, которую Кощей зовёт машиной. Чтобы встретить какого-то его братка. Пацана, блять. Отсидел. Ну вот сам и намывал бы. Вечно отсиживается в четырёх стенах, ничерта не делая для «Универсама», за то по улицам ходит, как напудренный павлин, считая, что ему всё можно. Что ему все должны.       До чего же опустился этот тип… Бухает среди бела дня, никого не стесняясь, курит. Блять. Марат помнит его ещё с детства, ведь Кощей когда-то был одним из хороших друзей его родного брата, что сейчас воют в Афганистане. Тогда он был… нормальным пацаном. Правда был. Весёлым, простым. В какой момент Кощея так переклинило — Марат моментик упустил, да и честно, знать не хочет. Ебал он в рот все те причины, если, по итогу, этот урод не оправдывает ни одно из пацанских понятий. Он их только позорит. Возможное облегчение от ледяной, обжигающей кожу холодом ноши, выруливает из-за угла. Шелуха с его группировки. — Чё, Кощей напряг?       Здороваясь с пацанами, Марат хмуро отвечает: — Мгм… Чё, подсобите, может?..       Вот только у этих ребят явно другие планы. — Не обессудь, братан. Мы на прошлой недели наяривали…       Даже не остановились.       Ох, блять. Ну… Марат не может их винить. В конце концов, справедливо. Да и хуй с ними. Единственное, что реально парит, так это то, что день, начинавшийся так хорошо, так радостно, теперь превратился вот в эту грязную мешанину, которую Суворов наблюдает в ведре с водой.       Быстрее домыть — быстрее попасть домой, избавившись от нежелательной компании. Именно это мотивирует Марата закончить с грязной задачей поскорее.       Заходя в квартиру Кощея, Суворов непроизвольно морщит нос из-за неприятного, плотного запаха сигаретного дыма. Он и сам покуривает, но это просто… Отвратительно. И не удивляет даже то, что он застаёт Кощея вместе с двумя его прихвостнями за выпивкой. До чего же неприятно здесь находиться, но и уйти просто так нельзя, особенно после того, как Кощей предлагает присесть. Нельзя отказать, когда предлагает выпить — а Марат-то и не пьёт, на самом деле. Язык приходится прикусит, когда Кощей про брата нелестно отзывается, но… — …с людьми. А как человеком станешь, — просто сбежать отсюда, — можно и на делюгу тебя брать, — Марат даже слегка теряется от услышанного, но вида старается не подавать, успокаивая себя затяжками жгучего табака. — Хочешь на делюгу? Нам человечка не хватает? — снова он это делает. Нагло пользуется своим положением, чтобы заманить того, кто слабее и ниже статусом в свои делишки.       Сколько раз Марат сегодня не смог отказать Кощею? Сколько раз молча проглатывал все эти дерьмовые: «Давай, Маратка», «здесь можно», «подсоби», но это… Он не хочет с подобным вязаться. Улица ничерта подобному не учит. Тем более с Кощеем… Дело явно пахнет палёным. Может, решил его, как пиздюка, под удар отправить? — Нет…       Мужчины начинают басить и смеяться, явно забавляясь с неловкости и неуверенности Суворова. Им явно доставляет удовольствие издеваться над младшим братом Адидаса… — Чего это ты, Маратик? Деньжат не хочешь поднять? Признание пацанов бы получил за дело! — с каких восхвалением он произносит эти слова, а Марат пытается слиться с курткой воедино, лишь спастись от этого давления. — Я не буду участвовать, — скованно повторяет он, понимая, что его ждёт за этот отказ. По-хорошему, отпустить должны. Ну если не хочет он — не обязан, так-то. Кощей для своих дел путь берёт прошаренных бандитов, а он-то совсем юнец. Да только не отпустит. — Ну как же так, Маратик, получается, — потушив сигарету, Кощей, склонившись к зажатому парню, всматривается в его бледное лицо. — Нормальным пацанам ты отказываешь, а с чушпанами за руки здороваешься, — Марат резко переводит нервный взгляд на Кощея, словно не понимая, о чём он сейчас говорит ему. — Ну не смотри так на меня. Что же, думаешь, никто не видит ничего? — а сам снова смеяться начинает, вместе со своими дружками.       У Суворова сердце в пятки падает. Они знают. Знают, что он проводит время с Васильевым. Блядтсво. — Чего притих? С чушпанами нормально тебе, а как старшим помочь — так фига с маслом, ха-ха-ха!       Марат напрягается, как перетянутая струна, панически пытаясь выудить из сознания хоть одно оправдание. Причину, по которой не тронут Андрея. — Вставай, Маратик, — добродушно выдыхает Кощей, поднимаясь. — Так и быть, из уважения к твоему брату, закрою глаза на твой маленький косячок. Обойдёмся отцовской поркой, ха-ха-ха-ха!       Действительно. Время для веселья. — И другу своему передай, — заботливо он поправляет шарф Суворова, который тяжёлым взглядом наблюдает за движениями Кощея, — чтобы осторожнее был. А то о вашем общении так скоро все узнают. Не позорь нашу улицу, Маратка. Чушпанам, — когда Марат не ожидает, вдумываясь в услышанные слова, Кощей бьёт его в глаз, и Суворов с грохотом падает на пол, — среди нас не место.       Под грохочущий смех неприятных Марату типов, он покидает квартиру Кощея, прикрывая подбитый глаз. В голове пульсирует страшное осознание того, что он едва ли не натворил. Он забылся. Совсем потерялся в мечтах, получив подножку от реальности. Он ходил с Васильевым так, словно он — один из них, ни на секунду не задумываясь о том, что подставил его под удар. Себя. Без задней мысли, он эгоистично позволил себе наслаждаться тем беззаботным временем, что они проводили вместе. Радовался, как идиот полнейший, не думая о том, что их могли видеть. Пришитый пацан и чушпан…       Мысли роятся как одичавшая стая ос.       Пиздец.       Ёбанный пиздец.       Волнение за Суворова начинает вскипать, но что пугает сильнее, так это понимание того, что беспокойство за себя самого. Не позорить «Универсам»? Ха-ха, блять! Сказал самый главный позор улицы! Но вот только он прав. Он, блять, чертовски прав. Они слишком увлеклись, забылись, не взяв в расчёт то, что они совсем из разных миров. Им нужно было держать дистанцию, а не сближаться. — Блять!!!       Нужно огородиться от Васильева. Нужно прекратить с ним любые контакты. Нужно оборвать всё это. Они не могут быть друзьями, они не могут общаться как приятели, они не могут… Просто не могут ничего. Васильев должен жить в своей среде, скользить по своей параллели, выстраивая законопослушное будущее. А рядом с Маратом… его ждёт только ад.