Гроза

Весна выдалась удушливой. Две недели на небе ни облачка — только зной и вязкий, бьющий в нос запах цветения всего на свете, от которого Хайтаму хочется не то как следует прочихаться, не то вывернуть желудок наизнанку. Наконец на горизонте собираются кучевые облака, и Сумеру вздыхает с облегчением: быть грозе, а вместе с ней и ливню. С самого утра воздух сырой и тёплый — густой, хоть ложкой ешь. Сумеру обливается потом и ждёт свою грозу. Хайтам не надевает под форму Академии обязательные штаны из тонкой ткани: видят архонты, ещё один слой одежды — и он сварится вкрутую. Подобные вольности не одобряются преподавателями, поэтому план состоит в том, чтобы не попадаться им на глаза, проведя почти весь день в библиотеке. Потоковая лекция в самом его конце, где студентов слишком много, чтобы рассматривать каждого, — и Хайтам свободен. В библиотеке немногим лучше: воздух спёртый и душный, пахнущий книжной пылью, но хотя бы солнце не жарит в висок. Тихо — только шелест страниц, шорох подолов, чьё-то редкое кашлянье в кулак. Кажется, многие ищут спасения от зноя здесь — по крайней мере, за столом Хайтама все места заняты. Ему нет дела до других студентов: внимательные глаза пробегаются по странице, строчка за строчкой, строчка за строчкой, строчка за… Кажется, он добирается до абзаца о семантическом компоненте, когда его голой лодыжки осторожно касается носок чьей-то туфли. Хайтам почти вздрагивает от неожиданности, рефлекторно отдёргивает ногу, а потом хмурится, резко поднимает голову и смотрит неприязненно на студента напротив. Светлую макушку венчает берет с эмблемой Кшахревара, а сам нарушитель хайтамова спокойствия кажется совершенно поглощённым своим свитком. Должно быть, их ноги столкнулись случайно, хотя это, разумеется, не оправдание тому, чтобы пинать своими конечностями под столом незнакомых людей, — в любом случае, проигнорировать это происшествие и вернуться к своей книге кажется самым разумным решением. Так Хайтам и поступает. Он почему-то знает, что продвинулся ровно на шесть абзацев, когда чужая нога легко касается его снова. Хайтам поднимает сердитый взгляд на соседа, откровенно злой и полный решимости его вычитать, когда носок туфли медленно ползёт по его ноге вверх — так медленно, что не слышно шороха сминаемой ткани, и в конце концов он добирается до самого колена, обнажая лодыжку. Хайтам лишается дара речи — от возмущения, от щекотных мурашек, которые жгуче расходятся от этих прикосновений, как круги по воде. От того абсолютно невозмутимого лица, с которым студент даршана очумелых ручек трогает его под столом. Впервые Хайтам не находит, что сказать. Его дар красноречия не просто стремится к нулю, а уходит в глубокий минус, когда чужая нога скользит по его собственной вниз — так же медленно, но щекоча его кожу не туфлёй уже, а своей лодыжкой. Такой же обнажённой, как и у самого Хайтама. Вместо потока гневных слов из Хайтама вырывается вздох, а библиотечный воздух кажется вдруг непригодным для дыхания. Удивительно, что он не заметил раньше, как здесь жарко. На студента из Кшахревара Хайтам больше не смотрит — захлопывает свою книгу чуть громче, чем хотелось бы, и стремительно уходит прочь. Его догоняют в коридоре. Хайтам одновременно зол, шокирован и почти не удивлён — и ничто из этого не отражается на его лице. — Что тебе нужно? — цедит он, стараясь вложить в свои слова как можно больше ледяного презрения в качестве компенсации за своё беспомощное бездействие в библиотеке. — Будешь делать со мной проект? — кажется, его собеседника это совсем не смущает. Глаза цвета красного дерева смотрят на Хайтама с искренним любопытством. — Я много о тебе слышал. Хайтам делает глубокий вдох. — И ты… ты не нашёл другого способа спросить об этом? — Ты о чём? — не лицо — святая простота. Брови удивлённо поднимаются — и вслед за ними поднимаются уголки губ, словно не в силах остаться на месте, а в глазах пляшут искры полузадушенного веселья. Хайтам не большой знаток человеческих душ, но даже он видит, как происходящее забавляет выходца из Кшахревара. Видит — и принимает за насмешку. — Ты дурак? — Хайтам огрызается просто и безыскусно, потому что ситуация начинает раздражать его непозволительно сильно. — Я Кавех, — к нему тянется ладонь. Хайтам смотрит внимательно в лицо этого Кавеха — так вот он какой, светоч Кшахревара. С придурью — Хайтам охарактеризовал бы его так. Глаза Хайтама опускаются на протянутую руку. Снова всматриваются в лицо, словно пытаясь найти подвох. Но его терпеливо ждут, и Хайтам сдаётся, пожимая в конце концов руку. — Хайтам. — Знаю, — Кавех кивает, словно услышал нечто само собой разумеющееся, и, не выпуская руки Хайтама из своей, тянет за собой. — Пойдём продышимся, я расскажу тебе, что придумал. — У меня ещё лекция сегодня, — хмурится Хайтам. — У меня тоже, — кивает Кавех и фыркает. — Обещаю, что вместе мы проведём время интереснее. Если только конечно, — его глаза смешливо щурятся, — в твоих планах не было вывести преподавателя из равновесия своими голыми лодыжками. Хайтам задыхается — от спёртого воздуха в помещении, от негодования, от того, как крепко держит его за руку Кавех, увлекая к выходу и беспрестанно о чём-то болтая. Задыхается и молчит, так и не выдавив из себя ни слова упрёка. Они забиваются в ближайшую таверну, мокрые до нитки, когда гроза всё же нисходит благодатью на раскалённый город. Кавех снимает берет, смеётся и трясёт головой — его светлые волосы смешно топорщатся, а капли с них брызжут во все стороны. Прямо позади Кавеха в окне молния чертит небо напополам. — Птица Рух, — негромко говорит Хайтам. — А? — Птица Рух. У многих народностей существовало поверье об этой мифической птице — согласно легендам, перья её были из чистого золота и всюду, куда бы она ни села, била молния. Я просто, — Хайтам смотрит на Кавеха и запинается на мгновение, — вспомнил. «Прекрати умничать». «Прекрати выделываться». «Прекрати портить атмосферу». Он был готов услышать любое из этих «прекрати», которое слышал бесчисленное количество раз до, но Кавех только округляет глаза. — Никогда не слышал. — Я не выдумал. Есть источники, согласно которым… — Да нет же, — перебивает Кавех. — Я не говорю, что не верю тебе. Я говорю, что мне интересно. И Хайтам выдыхает. Воздух звенит свежестью, когда они выходят из таверны и Кавех повисает на его плече. Кавех шумный и бесконечно увлечён своей идеей, Кавех мечет молнии когда сердится и совсем не умеет пить — обо всём этом Хайтам узнаёт за один вечер и совершенно не знает, что ему делать. Делать проект, наверное. И придерживать Кавеха за поясницу, чтобы он не рухнул. С неба падает последняя капля, и Хайтам, поддавшись какому-то совершенно детскому порыву, ловит её ртом. Кучевые облака растворяются, оставляя после себя омытый дождём город, — теперь осадков снова не предвидится недели две, если верить прогнозам. — Гроза закончилась, — Кавех поднимает свои глаза к небу, зачем-то озвучивая очевидное. Ему требуется прилагать некоторые усилия чтобы передвигать свои ватные ноги, но в хмельных глазах снова пляшут искры: — А у тебя руки сильные, — тем же тоном, которым говорят об очевидных вещах. Хайтам не утруждает себя ответом. Полной грудью вдыхает чистый воздух и, глядя в эти глаза, думает об одном. Гроза только началась.