Какой же он Певчий, если щебечут свои признания на тысячу голосов все, кроме него? Этот день выжал Воскресенье досуха и, говоря начистоту, ему тоже есть в чём признаться. Но он молчит. Он птица с залитым в горло свинцом. Ему приходится быть очень, очень осторожным.

Веритас почти не думает об этом разговоре после — в конце концов, ему есть о чём подумать: лекции, научная работа, проверка студенческих тестов. Он честно практически уже забывает, когда за день до командировки Авантюрина с его номера приходит короткое: «Всё ещё хочешь повидать Сигонию?» Веритас ругается про себя на четырёх разных языках, переворачивая вверх дном всё своё расписание, отменяя лекции и на скорую руку пакуя чемодан.

То, что Вокс заработался до белого шума на мониторе и чуть не пропустил нужную дату, ещё не значило, что всё потеряно. Кастрюля, сотейник, формочки, какао-порошок. Фоном поймал нужную волну: эфир вот-вот должен был начаться. И он не заставил себя долго ждать. «Добрый вечер, дорогие слушатели! Вы слушаете шестьдесят шесть и шесть FM. Располагайтесь поудобнее, наливайте чаю, виски или водки — мы начинаем!».

Скучно Рацио не было с тех пор, как он осознал страшное в свой неотвратимости: Авантюрин ему нравился. Нравился не как коллега и не как приятель, с которым можно перекинуться парой слов вне работы, — Эоны, они никогда не были приятелями. Нравился в том смысле, в котором доктор Веритас Рацио, обладатель восьми докторских степеней, терялся, как мальчишка. Нервничал. Боялся, что с окончанием совместной миссии на Пенаконии их снова раскидает по разным планетам — и всё будет потеряно.

Уперевшись локтями в стол, она склоняется чуть ближе. — …каким он был? «Был». Это слово режет Веритасу слух. Хочется сказать: какое же был, если он ещё жив. — Живым, — отвечает наконец Рацио, и в горле от этого почему-то становится горько. — Он был живым.