Его вина

***

В тот раз Ибо Сонджу не дозвонился, но в чате его ждало несколько сообщений с вопросами о том, как он, надеждой на то, что раз не отвечает, то всё ок, и просьбой писать, если что. Позже выяснилось, что Сонджу уехал-таки долечивать ногу к своему учителю, который живёт в лесу на скале, где связь ловит только на вершине. Ибо тогда попытался было обидеться — мол, как так, у него тут драма, могло случиться непоправимое, а его хён бросил его, зная… И даже будучи причастен… Сяо Чжань только посмеивался, глядя на дующегося Ибо, и подначивал в том смысле, что может его больше беспокоит невозможность сразу удовлетворить своё любопытство и всё остальное… А потом вдруг стал серьёзен и напомнил, что вообще-то Сонджу не развлекаться к учителю поехал — и тогда Ибо стал загоняться по поводу того, какой он всё-таки мудак, раз не подумал, хотя хён же прямым текстом написал… И вот теперь он сидит в бизнес-классе самолёта, который вылетел на два часа позже из-за погоды, и догрызает ногти, несколько раз уже разодрав кожицу вокруг до крови — его терпение, видимо, так и не оправилось после того вечера, хотя прошло уже полтора месяца, за которые он успел отработать, кажется, полугодовой план, освободив себе десять дней полной неприкосновенности. Отпустили его только при условии, что оба телохранителя будут находится в получасовой пешей доступности, когда он прибудет на место — и только он знает, чего ему это стоило. Телохранители сидят тут же — они видели его мандраж ещё в аэропорту, и Ибо знает, что они постоянно на связи с агентством — поэтому он им очень благодарен за то, что о его состоянии до сих пор никому, кроме них троих, не известно. Во всяком случае, он надеется, что это так. Пару недель назад Сонджу написал, что ретрит окончен, но он ещё останется на месяц на острове — и поэтому было решено встретиться там, так как это была идеальная нейтральная территория вдали от… всего. Правда, и добираться туда было не просто — но это и к лучшему. Ибо надеялся, что успокоится в дороге… Ага, как же.

***

Сяо Чжань наматывает круги вокруг стола на веранде, а Сонджу всё рассказывает истории и притчи вперемешку с рецептами, которые тут же предлагает попробовать, местные обычаи и ритуалы… Что-то они таки делали — на самом деле, уже много чего — и теперь стол заставлен самыми разными блюдами, цветочными украшениями и салфетками, сложенными в причудливые формы. Да, всё это должно было занять, отвлечь, успокоить… Но Ибо задерживается — и хоть Сяо Чжань и знает, что с ним ничего не случилось, что с ним надёжные люди — но всё равно… Да, он волнуется не из-за опоздания — вернее, не только из-за него — но оно увеличивает напряжение с каждой минутой… Сонджу откладывает очередную сложенную в цветок салфетку и поднимается из-за стола. Он надеялся, что его спокойная неподвижность даст возможность Сяо Чжаню заякориться — но, видимо, не в этот раз. Он останавливает его, беря за плечи, и разворачивает к себе. С минуту они смотрят друг на друга, а потом Сонджу медленно притягивает Чжаня к себе и целует. Поцелуй нежный, невесомый, почти целомудренный, а ладони Сонджу плавно стекают с плеч, оглаживая спину — и Сяо Чжань, вцепившийся было в его плечи, чувствует, как его отпускает… Он опускает веки, утыкаясь лбом в лоб Сонджу, и выдыхает. Так они и стоят с закрытыми глазами, слегка покачиваясь — такими их и застаёт Ибо, бесшумно вышедший по влажной от недавнего дождя каменной тропинке, которая привела его к дому ровно полчаса спустя после расставания с телохранителями — как и обещалось. Дом полностью скрыт листвой, и веранда открывается взору только с нескольких десятков последних шагов — но Ибо видел, как Сонджу притянул к себе мятущегося Чжаня, как поцеловал… Ноги всё ещё несут его вперёд, к заветной цели — но шаги становятся всё короче, всё тише, пока он не застывает совсем у деревянных ступеней — и этот последний шаг нарушает тишину. Сонджу открывает глаза и пару мгновений смотрит на Ибо, а потом чуть сжимает плечи Сяо Чжаня и разворачивает его спиной к себе, легонько подтолкнув вперёд. Сяо Чжань дезориентирован — ему кажется, что образ Ибо всё ещё в его голове, но напряжение и неуверенность в лице Ибо мгновенно отрезвляют. Чжань делает было несколько быстрых шагов навстречу, но тут его догоняет мысль о том, какими их увидел Ибо, и он застывает, так и не дойдя но него, теперь уже пристальней всматриваясь… Сонджу качает головой, вздыхает, обходит Чжаня, проведя по его спине ладонью, спускается к Ибо и обнимает его одной рукой, другой подхватывая сумку. — Привет. Голодный? Он не пытается поцеловать — и оба ему за это благодарны. Ибо пытается ответить, но в горле першит, и он молча кивает, так и не сдвигаясь с места. Сонджу кивает в ответ и уходит в дом, унося сумку и оставляя немую композицию на веранде разбираться самостоятельно. Ибо прочищает горло, но так ничего и не говорит. Сяо Чжань спускается на пару ступеней и нерешительно протягивает ему руку. Ибо — так же нерешительно, чувствуя себя как в замедленной съёмке — поднимается на одну ступень, принимает руку и позволяет подвести себя к столу, берёт протянутый бокал и безропотно выпивает, не отрывая взгляда от лица Чжаня. И только когда в горле, а потом и во всём теле, разливается мягкое тепло — неожиданное от прохладного напитка — Ибо чувствует, как его начинает отпускать, и напряжение переходит в мелкую дрожь и мурашки. Чжань усаживает его, пододвигая тарелки и вкладывая в руку палочки — так же неотрывно глядя в лицо, почти не моргая, отчего глаза уже начинают слезиться — и только когда Ибо опускает взгляд в тарелку, Чжань чувствует, как по щеке сбегает слеза, и смахивает её, облегчённо выдыхая. Ибо ест, теперь неотрывно глядя на еду, молча и не поднимая глаз кивая на всё новые пододвигаемые тарелочки и пиалочки со всякой незнакомой, но неизменно вкусной снедью. На самом деле он не голоден. Точнее, он уже, наверное, сутки ничего не ел — от нервов — и его тело этому совсем не радо. Теперь же он наблюдает за тем, как ему вкусно — но будто бы со стороны — будто бы он кормит кого-то другого. Эмоции застыли там, на выходе тропы… Сонджу с полчаса наблюдает за этой пантомимой, стоя у панорамного окна, в котором отражается лес. Когда Ибо отодвигает от себя тарелки, снова молча кивает и продолжает смотреть в стол, а Сяо Чжань обхватывает себя руками, и его очевидно начинает потряхивать, Сонджу выходит на веранду, проходится ладонью по замершим плечам Чжаня и останавливается за спиной Ибо. Он кладёт ладони ему на плечи, склоняется и целует в макушку, вдыхая аромат волос, и так и остаётся стоять, водя губами по волосам, время от времени прижимаясь сильнее, чтобы достичь поцелуем кожи. Ибо сидит, прикрыв глаза, и ладони, сжатые на бёдрах в кулаки, постепенно раскрываются. — Спасибо. Голос хрипит, Ибо прочищает горло, Сяо Чжань снова наливает из графина коктейль по рецепту учителя Сонджу и двигает бокал к Ибо. Ибо выпивает и снова молча кивает. Сяо Чжань снова обхватывает себя руками и беспомощно смотрит на Сонджу — но тот в ответ лишь пожимает плечами. Наконец Ибо распрямляется, откидываясь назад, трёт ладонями лицо, потом смотрит на них, поддевает корочку на мозоли, получает по кисти шлепок от Сонджу, перехватывает его руки и целует, обнимает себя ими, и только потом смотрит на Сяо Чжаня. — Спасибо, гэ. Спасибо, что накормил. И напоил. Спасибо, что приехал. И что сейчас не… Ну… В общем, спасибо. Чжань молча кивает в ответ, всё ещё настороженно вглядываясь в лицо Ибо. Тот ловит в этом собственное отражение, ухмыляется, целует ещё раз руки Сонджу, а потом снимает их с себя, встаёт и идёт к Чжаню. Ибо обнимает его — и Чжаню кажется, что он обволакивает его собой, как одеялом — или как туманом. Низкий голос Ибо раздаётся будто у него внутри. — Я думал, вы выебете меня прямо на пороге — даже готовился — а то вдруг вы решите сразу оба… А вы… Чжань больше не выдерживает, и его начинает колотить истерика — он смеётся сквозь слёзы, запрокинув голову, упираясь макушкой Ибо в живот. Ибо оторопело моргает, но потом его лицо смягчается, он улыбается и склоняется над Чжанем, сцеловывая слёзы с его щёк и висков. Чжань жмурится — и Ибо лижет прямо в сомкнутые веки, перехватывая его руки, которыми тот пытается отбиваться. В итоге, когда Чжань чуть не падает со стула, Ибо подхватывает его, разворачивая и обнимая, а потом отстраняется, берёт за лицо и целует в губы. Сонджу одной рукой ловит покачнувшийся стул, а другой — слетевший со стола цветок, которых Чжань в волнении наделал из всей пачки салфеток. Ибо тянет Чжаня за руку в дом, и Сонджу идёт за ними. — Показывайте, где тут у вас что. — У нас. — У вас. — У нас. — А, ну да. У нас. Через раздвижные стеклянные двери они проходят в столовую с встроенной кухней, затем в гостиную с балконом и видом на море. Ибо мельком отмечает у дивана в гостиной неразобранные чемодан и сумку Чжаня. Направо из гостиной широкий дверной проём ведёт в большую спальню, тоже с выходом на сторону моря, а маленькая дверь — в узкий коридор с выходом на ту строну, откуда они пришли, и ещё тремя дверями — в кухню, ванную и маленькую спальню с окном в лес, в которой обнаруживаются вещи Сонджу. Ибо оборачивается к Сонджу, вздёрнув подбородок и вопросительно изогнув бровь. — Я тут больше медитировал, чем спал, — будто оправдывается Сонджу, водя ладонью по затылку. Ибо молча берёт его за руку, ведёт обоих за собой обратно в большую спальню и останавливается перед огромной кроватью. — Ждите здесь. Я в душ. Ненадолго. Он подхватывает из своей полуразобранной Сонджу сумки косметичку и скрывается в ванной, напоследок грозно подвигав бровями в сторону замерших перед кроватью и кивнув на неё. Как только он скрывается, напряжение ощутимо ослабевает, и Сяо Чжань, облегчённо выдыхая, практически стекает на край кровати. Сонджу присаживается на угол с другой стороны, лицом к морю — но так видно только небо. Ибо был инициатором их встречи, и никто не ожидал такого уровня напряжения именно от него. Каждый погружается в свои мысли, а Ибо неожиданно быстро справляется и вскоре появляется из ванной, промокая волосы маленьким полотенцем и отбрасывая его, не глядя, на спинку плетёного кресла рядом с кроватью. — И чего это вы тут расселись, м? Руки в боки, в пупке и на волосках в паху сверкают капельки воды, мокрая чёлка падает на лоб, закрывая глаза и сводя на нет весь грозный вид. Ибо мотает головой, откидывая чёлку, а потом заваливается на кровать, раскинув руки и ноги. — Раздевайтесь. И хлопает по постели по обеим сторонам от себя. Раздеваться недолго — больше времени и сил уходит на приближение, будто преодолевая плотные слои сопротивления, и на то, чтобы опуститься на кровать, растянувшись вдоль Ибо и… Ибо подгребает их ближе и… тоже глубоко выдыхает. Только тогда чувствуется затапливающее всё пространство расслабление. Обе его руки лежат под ними — и этого достаточно. Они оба сами начинают его гладить, касаться губами плеч и груди — и тело под прикосновениями сначала вздрагивает, а потом всё больше расслабляется. Кода Сяо Чжань, выцеловывая живот, видит обмякший член и оборачивается к лицу Ибо — тот уже спит. Чжань хмыкает, целуя в пупок, и откидывается на спину, подкладывая руги под голову. Сонджу накрывает Ибо тонкой простынёй и оставляет свою руку на его груди, слушая мерное биение сердца. Сяо Чжань пытается читать, потом встаёт с кровати, накинув распашонку (бэйцзы) с полами до пола и запахивая её, упрямо не желая подвязывать поясом, хотя она распахивается при каждом шаге — но ему нужно это, чтобы удерживать её, чтобы держать руку на животе, в котором мятутся отголоски бури — и так будет, пока не проснётся Ибо, пока… Он выходит на веранду, берёт со стола пару виноградин и пригоршню зёрен граната, закидывает их в рот и наливает сок в высокий бокал, а потом идёт с ним вокруг дома до балкона на солнечной стороне. Он садится в шезлонг под пальмовым зонтом и думает о том, как спокойны по сравнению с ним джунгли, как спокоен по сравнению с ним Сонджу — и почему это так. По краям молочного цвета распашонки вьётся вышитая змейка. Она кажется рыжей в тени и золотисто-зелёной с голубыми прожилками на солнце. Чжань рассматривает переплетение нитей и понимает, что змейка вышита единой нитью, сплетённой из бирюзовой, тёмно-зелёной и золотисто-оливковой пряжи с меняющимся пропорциональным соотношением. Удивительно то, что голубой оттенок проявляется только на солнце — и это самая гладкая пряжа, действительно напоминающая чешую. Чжань водит по узору пальцами, будто гипнотизируя сам себя, и, кажется, даже видит сны, накладывающиеся на шелест листвы и шум далёкого прибоя. Он лениво думает о том, что прибой не такой уж и далёкий, и можно было бы спуститься к морю… Но не сейчас. Не сейчас, когда здесь спит Ибо, к которому он чувствует себя будто привязанным, что одновременно бесит и обезоруживает — и, может быть, именно поэтому и бесит. Он ведь волен делать, что хочет. Но дело в том, что ему кажется, что он не волен хотеть. Потому что все его желания… все его настоящие желания… Он оглядывается на кровать в спальне, где Ибо, свернувшись калачиком и подтянув к животу колени, уткнулся в грудь Сонджу. Сонджу лежит с закрытыми глазами, но рука его едва заметно поглаживает Ибо по спине, будто утешая. Чжаня продолжает штормить, хотя всё уже было неоднократно обговорено и тысячу раз думано-передумано. Ему кажется, что Ибо с Сонджу было бы без него намного проще — вот как сейчас на этой картинке на кровати. «Проще — не значит лучше», — звучит в его голове голосом Ибо. Он не понимает, почему не может быть спокоен, как Сонджу, почему не может сам сходить сейчас на пляж и может быть даже искупаться, не отвлекаясь… — только он и море. Но нет. Сидит здесь, как пёс на привязи, хоть никто его не держит. Сяо Чжань злится на себя, но палец блуждает по лабиринту змейки, выводя его из себя, заставляя путаться и распутываться, приводя обратно, и снова уводя… Ибо просыпается ближе к закату, когда солнце забирается к ним под крышу и начинает припекать спину и пятки. Он чувствует себя действительно отдохнувшим — впервые за последние полтора месяца. Напряжение последних суток кажется сном, воспоминание о котором тает, как туманная дымка на рассвете. Однако, закат. Ибо целует Сонджу в сомкнутые веки и в улыбку, выкатывается из его объятий и выходит на балкон. Солнце золотит его кожу, пушок на ней кажется сиянием — и Сяо Чжань думает, что Ибо — воплощение солнца, снизошедшего к ним. — Может оденешься? — Тебе что-то не нравится? Слишком нравится. Сяо Чжань теряет себя. Давно потерял. Он отворачивается — и Ибо тоже возвращает взгляд солнцу, нагибаясь и опираясь локтями об изогнутые деревянные перила. Ветер треплет прядку волос, и Ибо склоняет голову к плечу, поводя им и убирая её со щеки — но она, конечно же, возвращается обратно. Сонджу всё ещё лежит на кровати, блаженно улыбаясь и наблюдая за ними, подперев голову рукой. А может быть он просто щурится на солнце… Сяо Чжань сползает ниже по шезлонгу и тянется ногой, чтобы провести большим пальцем по оттопыренной ягодице Ибо. В ответ на это тот только ухмыляется, не оборачиваясь. — Ты уже был на море? — Нет. Ждал тебя. — А пока я спал? — … — Там, наверное, вода такая тёплая… — А ты бы пошёл? — Я? — Пока я бы спал. — Эм… Нет. Окей, я понял. Ибо поворачивается спиной к солнцу, снова опираясь на локти и вытянув ноги вперёд. Сяо Чжань окидывает его взглядом — и сдаётся. — Иди ко мне, — зовёт он, хлопая себя по бедру. Ибо снова ухмыляется и плавно перетекает на бёдра Чжаня. Тот подтягивает его к себе ближе, целуя, и мнёт, наконец, вожделенные ягодицы. Шезлонг жалобно поскрипывает под ними. — А теперь, — Ибо отрывается от поцелуя, хитро щурится, целует снова и продолжает: — разомни свои старые кости и отнеси меня на кровать. — За что тут же получает смачный шлепок. Но Чжань не спорит, а старается как можно грациознее подняться со своей ношей — что непросто, особенно учитывая конструкцию шезлонга. Когда они возвращаются в спальню, Сонджу сдвигается, давая им больше места, но тут же возвращая руки на Ибо. — Я знаю, что я эгоистичный ребёнок, — возвещает Ибо. — И я не знаю, как сделать всё это правильно, но очень надеюсь на поддержу моих старших. Позаботьтесь обо мне, пожалуйста. Он берёт их ладони и складывает у себя на груди, пытаясь создать смиренный вид, но гремлинская натура берёт верх, и он смеётся, а они начинают его щекотать, перекатываясь по кровати. Чем больше он сплетаются, тем нежнее становятся прикосновения, тише смех и слаще поцелуи. Ибо наконец чувствует на себе всё их желание, которого он так жаждал всё это время — и он отдаётся этому потоку наслаждения.

***

Когда на лес опускаются сумерки, Сонджу зажигает ночники в форме цветочных бутонов — и Ибо кажется, будто он в сказке. Они. Все вместе. — Так почему ты тогда остановился там, у порога? — Сяо Чжань кивает в сторону тропы, по которой утром пришёл Ибо. — Я подумал… В так смотрелись… Вдвоём… Как будто никто больше и не был нужен. Почувствовал себя лишним. Как зритель, который пытается войти в кино. — Но ты же хотел. — Хотел. Но я не знал, что вы будете… Такими. — Какими? — Такими… Будто вы давно вместе, а я… Я просто… Просто… пришёл. — А мы просто давно вместе ждали тебя — ждали, когда ты придёшь. — Ну… Да, наверное. — Точно. Они доедают еду со стола на веранде, и Ибо бережно переносит все цветы из салфеток в дом, раскладывая их по столам, тумбочкам и полкам. Потом они снова укладываются в постель — потому что там обниматься втроём удобнее всего. — Ты делал их, пока ждал меня? — Почему я? Может, Сонджу тоже… — Нет, — смеётся Ибо. — Хён, наверное, пытался опаивать тебя чаем… — Ну… да. Пытался. — А почему ты молчал, когда я пришёл? Сяо Чжань молча взывает за помощью к Сонджу, но тот пожимает плечами, утыкается поцелуем в плечо Ибо и закрывает глаза. — Я… волновался. Подумал, что, может, это всё-таки для тебя слишком. Что, может, ты всё же хотел, чтобы мы были для тебя раздельно. И что всё это было ошибкой… — Возможно. Наверное, так и было. И мне пришлось стать больше, чтобы вместить вас обоих. Спасибо, что помогли мне в этом. Моя растяжка, плюс ваша… меня. — Несносный ребёнок. Всё бы тебе о ебле. — Можно подумать, что только мне. — Не только. — Учитель, — не открывая глаз проговорил Сонджу, — сказал, что вечность — это любовь, разделённая на троих: любимого, любящего и любование. А умноженная на троих, она вновь становится вечностью. — Ты говорил с учителем о тройничке? — Нет. Но я рассказывал ему о Ибо. А потом рассказал о тебе. — И ты думаешь, что он имел ввиду нас троих? — Он имел ввиду вечность. А кто эти трое — решать нам.