Его вина

***

И есть чем платить, но я не хочу победы любой ценой. Я никому не хочу ставить ногу на грудь. Цой

— Ты совсем разбаловал нашего ребёнка. Он забывает базовые правила… — В рот он ебал… И меня в том числе. — …безопасности. — Что будешь? Ты голоден? Что-нибудь 7-8? — Нет, жарко. Максимум 3-4. — Ясно. Полотенце… — Я возьму. Сяо Чжань уходит в душ, бросив сумку у порога. Сонджу готовит лёгкий ужин. Они достаточно быстро разобрались в приоритетах в питании и выяснили, что вкусы у них в основном совпадают — так что достаточно указать степень сытности еды, а остальное оставить на усмотрение готовящего, и результат не разочарует. Они встречаются здесь уже не первый раз — нейтральная территория, домик у моря — Сонжду часто бывал здесь в период восстановления, и теперь это место комфортного миротворчества. Они узнавали друг друга, доверяя друг другу истории своих жизней, но мало говорили о настоящем. До сих пор они не обсуждали Ибо, не говорили о своих чувствах — они узнавали друг друга как двое встретившихся на отдыхе соседей по отелю, и будто через собственное благополучие давали понять друг другу, что у Ибо всё хорошо. В этот раз Сяо Чжань приехал на взводе — он сам попросил о встрече, предупредив, что его штормит. Душ не помог снять напряжение — выйдя после и роясь в сумке в поисках сменной одежды, Сяо Чжань кряхтел и ругался. Сонджу предложил сделать ему массаж и мял его, пока сам не выдохся. Поэтому они решили пораньше лечь спать, чтобы на рассвете поплавать в море, а потом сходить на местный рынок. Сяо Чжань был согласен на всё, но одновременно был будто не здесь — Сонжду надеялся, что море поможет ему вернуться в себя. Пока они плавали в лучах восходящего солнца, заплывая за буйки, песок успел нагреться, и Сяо Чжань предпочёл сразу спрятаться в надёжной тени большого зонта с шляпкой из сена. Он разлёгся на лежанке, пока Сонджу пошёл за освежающими напитками. Воздух почти неподвижен, соль на коже раздражает, как и крики чаек, дерущихся за что-то на песке. Сяо Чжань не удивится, если Сонджу вернётся с пустыми руками — ещё слишком рано для бара, пусть даже и фруктового. Надо сполоснуться и уходить… — Держи. Сонджу плюхается прямо на песок, протягивая высокий запотевший бокал с градациями оранжево-жёлто-зелёных оттенков и кружочком апельсина. Свой грейпфрутовый с чем-то ставит прямо на песок. Сяо Чжань смотрит на его длинные мокрые плавки, облепленные песком, и ему кажется, что песок у него самого в трусах, в волосах, на зубах… Всё бесит. Сонджу смотрит на него, качает головой, но молчит. Хороший мальчик. Он откидывается на локти и пьёт своё… Сёрбнув Сяо Чжаню прямо в мозг. Содержимое бокала хочется выплеснуть на песок — увидеть, как оно мгновенно впитывается, и как чайки дерутся за сочные кусочки фруктов… С шумными криками и хлопаньем крыльев… Сяо Чжань стонет и закрывает глаза предплечьем… с которого на лицо сыплется несколько песчинок. Кого убить, чтобы это прекратилось? Ответ кажется очевидным. Сяо Чжань старается внимательно дышать, найти и погасить в себе очаг раздражения. Ноги начинает припекать — они остались за пределом тени зонта. Пока он думает о том, что нужно встать, деть куда-то бокал, передвинуть лежак и снова лечь, на ноги падает тень. Чжань открывает глаза — у его ног стоит Сонджу, закрывая от солнца своей тенью. — Ты сгоришь. — А ты? — И я, если останусь так стоять. — И что ты предлагаешь? — Давай передвинем лежак. — Я сам, — бурчит Чжань, поднимаясь и одной рукой перетаскивая своё лежбище на метр вперёд. Он садится и смотрит на Сонджу, опирающегося спиной о ножку врытого в песок зонта. Сонджу сидит, прикрыв глаза, поглаживая большим пальцем правой руки пузико бокала, а левой зарываясь в песок и пропуская его сквозь пальцы. Эта безмятежная расслабленность и полуулыбка — верный признак новой мелодии, которую он слышит у себя в голове. Сяо Чжань ловит себя на том, что ему хочется этой безмятежности, хочется ощущать комфорт вместо раздражения — хочется влезть в тело Сонджу… На этой мысли он спотыкается и заново перепросматривает происходящее. Честно говоря, может быть, будь он только здесь и сейчас, ему бы и понравился этот парень с крепкой широкой спиной, длинным нежными пальцами и мечтательной улыбкой — но кроме этого есть ещё там и тогда, из-за чего он, собственно, здесь и сейчас. Так что — не вариант. Может быть он, как художник, мог бы полюбоваться этим парнем, седлающим на сёрфе волну — то, как Сонджу взаимодействует с водой, действительно захватывающее зрелище. И, может быть, органичность его движений позволила бы Сяо Чжаню войти с ней в резонанс — с ней и с миром вокруг. Может быть. Если бы он его не знал. Но он знает. И не только его. На фоне этих мыслей он смотрит, как Сонджу потягивается, поднимается, забирает его опустевший бокал и уходит в сторону бара. Сяо Чжань поднимается тоже и, ничего не говоря и не оглядываясь, направляется к домику — он знает, чувствует, что Сонджу идёт за ним. Войдя, он сразу же проходит в ванную, но не успевает закрыть дверь — Сонджу заходит следом, и Сяо Чжань теряется. — Эм, мне нужно отлить. — Меня это не смущает. Сонджу заходит за прозрачную перегородку, отделяющую душевую, включает воду и снимает плавки, смывая песок. Затем выкручивает их, откладывает в сторону и начинает намыливать волосы. Всё это время Сяо Чжань пялится на него, пытаясь понять, что ему делать — чего он на самом деле хочет. Во всяком случае, возвращаться в комнату в песке и соли он не хочет точно. И ждать — тоже. Поэтому он снимает свои плавки и тоже идёт под душ. Сонджу уступает ему место под основным напором воды, пока он смывает песок, а когда он выпрямляется, то начинает намыливать и его волосы, массируя кожу головы. Это приятно. Это расслабляет. Сяо Чжань подаётся назад, опираясь спиной о подставленную грудь, руки Сонджу соскальзывают ему на плечи, проходятся по всему торсу, задевая соски, и Сяо Чжань понимает, что хочет большего. Он хочет более крепких прикосновений — зря, что ли, он столько облизывался на эти плечи… — Что бы ты делал, если бы здесь был Ибо? Хватка на мгновение становится сильнее, а потом его отстраняют, и Сонджу выходит, так ничего и не сказав. Сяо Чжань смотрит на свой полувставший член, и его затапливает ярость. Он выключает воду, едва смыв пену, и дёргает на себя дверь ванной. Сонджу оделся и как раз собирается уходить. — Стой! Сонжду смотрит на него больным взглядом, отворачивается и тянется к входной двери. — Давай поговорим! Сяо Чжань в два шага нагоняет его и цепляется за рукав футболки, но Сонджу ведёт плечом, скидывая его руку. Чжань цепляется за эту руку, но Сонджу снова уворачивается — утекает сквозь пальцы, как вода, как песок. Пусть их тут никто не знает, но привлекать внимание, устраивая сцены на улице, не входит в его планы. Тем более голым. Поэтому Сяо Чжань решается на отчаянный шаг — он прицельно пинает Сонджу в то место на ноге, которое всё ещё чувствительно после травмы, и подхватывает оседающее со стоном тело. Сонджу отталкивает его и сползает по стене на пол. Что ж, метод оказался эффективным. Но что-то подсказывает Чжаню, что эта победа — начало такого пиздеца, по сравнению с которым голые пляски в людный полдень могут показаться ему мечтой. — Прости… — он сам слышит, как фальшиво это звучит. Он не не хотел. Он не не рассчитал. Он не не специально. И, если что, он бы повторил. Поэтому тут не за что просить прощения. Сонджу прикрывает веки на побледневшем лице, сжимает губы, подтягивает ногу, пытаясь опереться на неё, и снова оседает, с шипением выдыхая сквозь стиснутые зубы. Сяо Чжань чувствует фантомный отголосок боли в своей ноге. Ну, вот он и забрался в его тело, как и хотел. Теперь ничто не раздражает. Теперь есть только тотальная боль по всем фронтам — в теле, в душе, в перспективе… Боль как анестезия. И, будто отстранённо, сквозь эту боль он наблюдает свои мысли. Что он хотел выяснить, о чём поговорить, ради чего…? Ибо. Если бы Ибо был здесь… Здесь уже не было бы Сяо Чжаня, а их совместного будущего не было бы нигде. Вообще. Почему когда Ибо говорит об искренних порывах, это обезоруживает, а Чжаню от своих порывов хочется удавиться? Он надевает шорты и обнаруживает себя в ступоре относительно выбора футболки. Вот что уж точно не должно быть сейчас проблемой — и тем не менее. С волос капает, он зачёсывает их назад рукой и выбирает ту футболку, которая оказалась в мокрой руке. Затем он садится на пол напротив Сонджу, который мнёт мышцы ног, время от времени оставляя ладони лежать на них неподвижно. Какое-то время они молчат. — Если ты хотел что-то сказать, то сейчас у тебя есть прекрасная возможность — я не сбегу. — Да уж. — Только не извиняйся. — Не буду. Если бы я не знал о травме, то всё равно попытался бы причинить боль, чтобы остановить. — Зачем? Почему мне нельзя было пройтись и вернуться? — Не знаю. Может быть потому, что потом я бы придумал, что сказать, как вывернуться… Может быть я хотел остановить не тебя, а свою быстро тающую решимость. А потом я бы просто соврал, как и прежде — и мне, и тебе, и… Ибо. Последнее слово вырывается как пощёчина — Сяо Чжань не уверен, почему так, но ощущается это ярко и несомненно. Сонджу поднимает на него взгляд, и Сяо Чжань не уверен, что вообще что-то знает о боли. Но вот Сонджу кивает, опуская веки и снова проходясь руками вдоль ноги — и Сяо Чжаня отпускает. — Наверное, это необходимое качество, чтобы смочь подняться и удерживаться так высоко — умение блюсти свои интересы не смотря ни на что. Ты, несомненно, профи. И это не сарказм. Ибо… Он тоже блюдёт свои интересы — но они не связаны с людьми — и это делает его свободным… Более свободным. Для него важен только ты — и только тебе он мог бы… Но ты так хорошо можешь себя защитить, что у него нет шансов сделать что-то, о чём он бы реально пожалел. Ты своей неуязвимостью… Или нет — тем, что не позволишь даже начать делать что-то, что тебе не понравится… Этим ты просто не даёшь ему ошибиться. И в этом смысле он с тобой в полной безопасности. Даже если не знает об этом. — Иронично, что это о тебе он говорил как о безопасном… Как о том, с кем он может полностью расслабиться и действовать без оглядки. — Это, скорее всего, потому, что я приму всё, что бы он ни сделал — потому что у меня нет претензий на него. Есть желания. Но нет претензий. Ни на его время, ни на его внимание, ни на его действия в то немногое время, когда он всё же уделяет мне своё внимание. И даже меня ему позволяешь ты. Даже если он об этом не знает. — Ты мог бы ему рассказать. — Чтобы… что? Чтобы сделать ещё больнее? Ему некуда от тебя идти — вы и так на вершине, дальше только космос. Если не ты — то никто. И я последний, кто хотел бы для него такого одиночества. — Может, он вернулся бы к тебе… — Он и не уходил. Он просто вырос. Стремительно, неукротимо. Он рядом, но недостижим. Как подсолнух, который может склонить свою голову только от обилия и тяжести семян — и только в том случае, если его ствол будет недостаточно крепок. А его ствол… Так что ромашкам и колокольчикам до него — никак. Даже если они и растут рядом. — Слушай, колокольчик, давай всё же поднимем тебя, раз уж ты всё равно теперь не сбегаешь. Если тебе так отвратительно касаться меня — скажи, как тебе помочь. — То, что ты хотел успеть не соврать… — Думаю, теперь это не актуально. — Почему? — Потому что больше не чревато переходом к действию. — …? — Ну, ты же сам видел… Поэтому и зашёл со мной, поэтому и стал… — И что изменилось? — Ну, ты, очевидно, теперь вряд ли захочешь делать мне массаж, как вчера, или… Потому что я вот такой блюдущий свои интересы ублюдок. — Думаешь, это было не очевидно раньше? — Думаю, это было не так ощутимо. — Это да. — Так что, как тебя поднять? Сонджу вглядывается в лицо Сяо Чжаня, и тот в душе не ебёт, что он там силится разглядеть. — Можешь… взять стопу? — Так? — Сяо Чжань берёт стопу повреждённой ноги обеими руками, его большие пальцы готовы нажать на подошву в том месте, куда ему укажут. — Мм, чуть ниже… И… да, так. О… Спасибо. Можно сильнее. Сонджу занят своими ощущениями и не замечает тихого ужаса в глазах Сяо Чжаня от осознания того, как ему нравится то, что он может поломать и починить Сонджу, как куклу. И что ничего ему за это не будет. Он давит, куда велено, потом разминает весь свод стопы, пальцы, массирует пятку. Сонджу снова пристально смотрит ему в лицо, но теперь Сяо Чжань просто наслаждается процессом, стараясь только быть не слишком очевидным в своём наслаждении. Впрочем, это не важно — прикосновения говорят сами. Сонджу осторожно тянет ногу на себя, и Сяо Чжань отпускает её, встаёт и протягивает руку. Сонджу снова смотрит в его лицо, прежде чем принять эту помощь и опереться, доверяясь. Они идут в его спальню, где Сяо Чжань помогает ему устроиться на кровати, подложив подушку, чтобы удобней было дотягиваться до болезненного участка на ноге. Неясно, что именно сейчас в большей степени влияет — удар физический или эмоциональный. Ясно, что так или иначе это место требует внимания — и, может быть, не только это. По виску Сонджу стекает пот, и Сяо Чжань понятия не имеет, что происходит внутри человека, властью над телом которого он упивался несколько минут назад. Точнее, иллюзией власти. — Болит? — О чём ты спрашиваешь? — Мм… Обо всём, что болит? Сонджу усмехается и откидывает голову назад, чуть ударяясь о стену. — Я принесу ещё подушку. — Не нужно. Тебе будет не на чем спать. — Значит, придётся мне спать здесь. Сонджу снова смотрит на него. — Чего ты хочешь, Сяо Чжань? Чего ты на самом деле хочешь? — От тебя? — Вообще. И от меня в частности. — Я хочу, чтобы меня не бесило… Сяо Чжань делает глубокий вдох и медленно выдыхает, прикрыв глаза. — Я даже не могу сказать, что именно со мной происходит, когда я думаю о вас, когда знаю, что Ибо с тобой, или вспоминаю о том, что он был с тобой. Я думал, что это ревность… Но это не про то, чтобы он просто перестал. Меня это задевает, но… Я не знаю, как и чем именно, но задевает так сильно, что влияет на всё. Я думал, что если пойму, что именно ему нужно от тебя, то либо смирюсь с этим, как с чем-то незначительным, либо приму это, как важное, незаменимое — но в любом случае соглашусь, если ему это нужно. Главное было понять, что ты для него такое, чтобы понять, как интегрировать тебя… Как инструмент. Как увлечение, типа скейта. Даже вот защиту ему подогнал… Да. Но — нет. Ты оказался сложнее, чем скейт, и даже сложнее, чем мотоцикл. И опаснее. Потому что это меня заводит. Мы слишком разные, и я был уверен… Я упустил тот факт, что именно эта разница при ближайшем рассмотрении может притянуть… Мне хочется контролировать тебя, потому что я не понимаю тебя, хоть ты и кажешься простым. То есть, мне понятно, что, но не понятно, как. Как ты делаешь так, что тебе комфортно. Почему, при всей твоей податливости и почти жертвенности относительно Ибо, кажется, что ты любишь себя больше, чем, например, я. В смысле, чем я себя. Допустим, у тебя больше времени на то, чтобы лелеять себя, прислушиваться к себе, давать возможность телу высыпаться, не напрягаться лишний раз и вот это всё — но мне кажется, что дело не в этом. И даже то, что ты сейчас слушаешь меня, а не… — Мы готовим друг другу еду. Нам нравится одинаковое вино. Вполне возможно, что нам одинаково нравится Ибо — просто роли относительно него у нас разные, потому что мы разные, и его отношение к нам разное. Но наше к нему может не так уж и сильно различаться. — Я думал об этом, но мне это кажется маловероятным. Ты готов его отдать, хоть он тебе и нужен. Я — нет. — Ты говоришь про намерение. А я — про отношение. Про то, чем и как он нравится. Про то, каким мы его видим. Сяо Чжань поднимается с кровати, на краю которой сидел, обнимает себя руками и проходится пару раз вдоль комнаты. За окном жара, но его, кажется, знобит. — Почему ты ушёл, когда я спросил про Ибо? — Ты спросил про его присутствие. — Да. И? — Возможно, я тебя неправильно понял. Мне показалось, ты хочешь… ты захотел… или… ты захотел предложить мне вести себя с тобой, как с Ибо — представить себе его вместо тебя. — Не совсем. Я имел ввиду его присутствие, но не вместо меня. Я хотел увидеть… почувствовать, какой ты, когда с ним. — Но его здесь нет. И ты уедешь отсюда к нему, а я понятия не имею, через сколько месяцев или лет снова увижу его. И если увижу, то что будет, чего он захочет… И захочет ли чего-то вообще… Со мной. Я не нужен тебе — но ты здесь. А он… А он — нет. Глаза Сонджу затапливает влагой, он запрокидывает голову, прикрыв веки, и две блестящие дорожки прочерчиваются по вискам. — Что бы ты сделал, не спроси я тогда про Ибо? — Не знаю. Он всё ещё не смотрит на Сяо Чжаня. — Я понимаю, почему ты… То есть, я не знаю, как именно ты нравишься Ибо, но я вижу тебя привлекательным и… Сонджу замолкает, Сяо Чжань останавливается — они смотрят друг на друга, будто увидев впервые. — Я вёл себя так, как, возможно, вёл бы себя Ибо, будь он тут с тобой. Не совсем, я даже не думал об этом так — но мне казалось, что… Что в тот момент я смотрел на тебя иначе… Как через призму Ибо. Но как я. Сяо Чжань кивает, побуждая продолжать. — А когда ты спросил, я ощутил разницу — и может быть именно потому, что мой взгляд был со стороны Ибо, а не на него… То есть, я в большей степени был им, чем ты — по ощущениям. И названное тобой имя высветило эту разницу и вернуло в… реальность. То есть, я понял, что веду себя, как… Может быть потому, что я тоже хотел понять, каково ему быть с тобой. Но я не хочу этого смешения, я не хочу быть им и не хочу представлять его вместо тебя. — А если не представлять — то что? — Что? — Если ты смотришь на меня как ты и как на меня — то что? — А… А ты? — Я тебе… Ты хочешь меня? Сяо Чжань хочет, пожалуйста, 50 фотографий лица Сонджу в этот момент. Можно больше. Спасибо. Они снова смотрят друг на друга, пока Сяо Чжань не выходит из комнаты и не возвращается со своей подушкой. Он подкладывает её под спину и голову Сонджу, пока тот следит за ним огромными глазами. — Так лучше? Сонджу кивает и закашливается, в попытке то ли сказать что-то, то ли не сказать. — У меня к тебе, как я уже сказал, сложное отношение, но я был бы не против, если бы ты меня трахнул. А сейчас мне, наверное, нужно-таки сходить на рынок, чтобы купить что-то на обед, а также заглянуть к тем твоим тётушкам за травами, о которых ты рассказывал, для ноги. Сонджу снова кивает и тянется к карману шорт за телефоном, на котором пишет названия трав и скидывает Сяо Чжаню, пока тот осматривается в кухне и освобождает рюкзак. — Какие-то пожелания? Сонджу качает головой, Сяо Чжань кивает и уходит, а Сонджу сползает ниже, сворачиваясь на боку калачиком вокруг подушки. Когда Сяо Чжань возвращается, то находит Сонджу спящим. Он накрывает его ноги краем покрывала, заваривает травы, готовит обед и снова возвращается в комнату Сонджу. Многие его моральные принципы разбились об искреннюю непосредственность Ибо, когда оказалось, что важнее быть не хорошим, а честным, хотя второе не обязательно исключает первое. У Ибо это почти всегда было одно и то же, а вот Сяо Чжань долго не мог смириться с тем, что… оказалось. Сегодня он злоупотребил властью. Дважды. Злоупотребил знанием и доверием, а потом беспомощностью и нуждой. С наслаждением. После чего был… прощён? Или нет. Может быть, только само действие было неожиданным для Сонджу, но не готовность Сяо Чжаня воспользоваться доверенной ему информацией в своих интересах? Может быть, он не винит его потому, что знал, что Сяо Чжань… такой. Такой, как он и сказал — то есть, знал. А может… Сонджу шевелится и зевает. — Вкусно пахнет. — Ты вовремя проснулся. — Мм? — Я тут как раз подумал, что, может быть, если ты так хорошо меня понимаешь — может, ты специально меня соблазнил? — Ххх, нет, — Сонджу улыбается. — Но если хочешь, можешь считать свой удар попыткой защитить твою честь, на которую я пытался покуситься. Сяо Чжань качает головой и уходит на кухню, чтобы собрать обед на поднос, но Сонджу выползает вслед за ним. — Ты чего поднялся? — Я могу ходить. Это больно, но мне нужно двигаться. А отвар уймёт боль. Спасибо. Они едят молча, Сонджу время от времени одобрительно мычит в том смысле, что вкусно. У Сяо Чжаня нет сомнений относительно собственных кулинарных способностей, но смотреть, как Сонджу съедает всё подчистую, приятно. После обеда они возвращаются в спальню Сонджу, и Сяо Чжань помогает ему соорудить компресс. — Когда Учитель говорил о непротивлении злу насилием, это было так красиво, что я соглашался, а он смеялся над тем, что я не спорю, и говорил, что я не понимаю, о чём речь, потому что ещё не встречался со злом. Потом я спорил, когда отбил щенка у хулиганов и пришёл тоже весь побитый, а он смеялся, говоря, что я ещё не знаю, что такое насилие. Я был уверен, что знаю. Как минимум, причинять боль — это насилие. Спустя годы я понял, что любое проявление воли является насилием, потому что в мире нет пустоты, и кто-то должен сделать шаг назад, чтобы кто-то мог сделать шаг вперёд. Под каждым моим шагом кто-то погибает, даже если я этого не осознаю. Тогда я понял, что то, что называют злом — это те приоритеты, которые оправдывают волю, из-за которой кто-то погибает. То есть, не сам шаг, а его оправдание. Не само причинение боли, а то, как человек обращается с этим. И только тогда я осознал, что и непротивление, и зло, и насилие — это внутренние категории. Непротивление — значит не пытаться выгодно продать это оправдание, спрятать его, или подавить в себе — потому что это только питает зло. Решением для себя я увидел не играть в прятки с собой и, по возможности, с теми, кто мне дорог. Знать, зачем я делаю шаг, видеть свои мотивы — насколько они мне доступны в этот момент. Чтобы не плодить вину, и ещё большее зло, в попытках её оправдать. Сяо Чжань кивает, рассматривая и поглаживая ногу Сонджу. Сначала он просто провёл ладонью — очень хотелось проверить, действительно ли кожа на почти безволосых ногах такая гладкая, как кажется. Потом захотелось распробовать, потом насладиться — и вот он уже гладит обе ноги под внимательным взглядом Сонджу — не видя, но ощущая его пристальность, вслушиваясь в изменения тембра голоса в зависимости от прикосновений, будто он играет на нём, как на музыкальном инструменте. У Сонджу действительно очень приятный мелодичный голос, когда он расслаблен… И что-то там он говорил о непротивлении своим желаниям… Сяо Чжань поднимает голову и встречается взглядом с Сонджу. — Я хочу услышать, как ты стонешь… Но не от боли. Сонджу облизывает губы, Сяо Чжань встаёт и приносит из кухни две бутылки воды, они пьют, и он снова ищет ответа в лице напротив. Они оба. Сонджу прочищает горло. — Я бы тоже хотел этого. Сяо Чжань выгибает бровь. — И? — Но я не хочу того, что будет после. — А что будет после? Сонджу проводит рукой вверх по лицу и по волосам, которые тут же возвращаются в прежнее положение. — Я… Я пробовал… Я хотел встречаться с другими, любить других или хотя бы так… Я думал, что могу любить людей, потому что мне нравятся люди. Но… И дело не в том, какие они — были совершенно замечательные парни… И девушки… Но это не важно. Мне было совестно за то отвращение, которое я испытывал после. Не к ним — к себе. И ко всей ситуации в целом, когда я пытаюсь кем-то заменить… То, что, очевидно, незаменимо. Наверное, я сам должен быть светом для себя — наверное, это неправильно, что другой… Но пока так есть, всё ещё так есть… Я разочаровываюсь не в них, а в том, что они не… И я этого больше не хочу. Он есть в моих песнях — и мне это нравится. И все чужие песни для меня о нём. Мне нравится петь о нём. Это ни на что не влияет. Но секс… — Так что именно не так? То, что ты пытался кем-то заменить его? — Видимо, да. — А если не заменять? Если быть с другим как с другим? — Мм… Мне не нужен кто-то, чтобы подрочить. С другим человеком я разделяю то, в чём у нас есть резонанс. Я встречал людей, которым нравилось многое из того, что нравится мне, и они нравились мне, как люди… Но… Я не знаю, не уверен. Я хочу его присутствия. Секс без Ибо для меня… пуст? Не знаю, как сказать точнее. Я не пытался заменить его — я пытался заполнить эту пустоту, но никакие другие люди или интересы не заполняют её. И, главное, эта пустота появляется тогда, когда я решаю отказаться от него — отказаться от того, что чувствую… Насильно. А совместить его с кем-то другим не получается. — Не получалось. — Что? — Я говорю, не получалось. До сих пор. — Ну… да. — Потому что эти люди не знают его, как знаешь ты, не любят его, как любишь ты — потому что ты не можешь разделить с ними свой главный интерес. — Возможно, да. Сяо Чжань смотрит в лицо Сонджу, которое медленно наливается краской, как и взгляд — осознанием. — Только не надо из чувства вины… — Нет. Не из чувства вины. Нет такого чувства. Есть другие — но это тебя не касается, это всё ко мне. К тебе — другое. Сонджу сглатывает, чувствуя себя овцой перед волком. Потом качает головой, будто стряхивая морок. — Я не буду трахаться с тобой за спиной у Ибо. — Думаешь, он остался бы к такому зрелищу спиной? — Ты понимаешь, о чём я. — Понимаю. — И я всё ещё считаю, что наши встречи скрывать от него неправильно. — Неправильно. — Ты обещал, что расскажешь. — Расскажу. — Когда? — Трахнешь меня — и расскажу. — Знаешь, это больше похоже на угрозу. — Мм… Скорее шантаж. — Тебе нравится, чтобы тебя трахали насильно? — Нет. Но я же вижу, что ты хочешь. Я чувствую, как ты хочешь. И я хочу наконец развязать этот узел. Дело не только в сексе и не столько… Но это самый прямой путь. Сяо Чжань заводит руку под край шорт Сонджу. — Тебе приятно, когда я тебя касаюсь? Честно. — …Да. — Хочешь, чтобы он это увидел? Сонжду округляет глаза, Сяо Чжань смеётся и встаёт, идёт к своей сумке и выуживает цифровую камеру. — Мы не будем доверять такой контент телефонам.

一个「我」爱陈旧。一个「我」爱新鲜。** — подпись Ибо к промо-ролику его нового мини-альбома 《旁观者》 — Свидетель/Наблюдатель

— Гэ, ты весь вечер водишь вокруг меня хороводы. Сначала я думал, что ты просто соскучился, потому что я — очень. Но мне всё больше кажется, что ты хочешь мне что-то сказать. — Мм… Возможно. — Возможно? — И показать. — Что показать? — Бо-ди, — Сяо Чжань присаживается перед Ибо на корточки и обхватывает его ноги, глядя снизу вверх. Ибо сглатывает, ловя флэшбэки. Он сидит на диване в гостиной после очень вкусного ужина — и это снижает градус дежавю. Но тем не менее… И это волнует. Сяо Чжань гладит его по коленям, трётся о них щекой, заглядывает в глаза. — Гэ, мне уже страшно. Кого ты убил для нашего ужина? — Пф, никого. Мм… хотя, там были яйца… — Гэ. — Ибо. Я хочу, чтобы ты кое-что посмотрел и выслушал меня до конца. Не напрягайся так, пожалуйста. Ничего страшного. — А к чему такие реверансы? — О, ты знаешь такие слова… — Гэ, не начинай. — Не начнёшь — не кончишь. — С каких пор ты… ? — Очень правильный вопрос! И я на него отвечу. Как и на все остальные — только дай мне шанс. — Какие остальные? — Не знаю. Все. Все, которые у тебя появятся. Я готов на всё ответить. И за всё. — Гэ, ты меня пугаешь. Ты точно никого не убил? — Нет. — Нет? — Да. Точно не убил. Надеюсь. — Что? — Ибо, просто посмотри, ладно? Досмотри до конца — это недолго. А потом я отвечу на все твои вопросы. — Мы ведь не расстаёмся? — Нет. По крайней мере, мне бы этого не хотелось. — То есть, это что-то, из-за чего мы можем… или могли бы расстаться? — Надеюсь, что нет. — Гэ, я не хочу это смотреть. — Ибо, пожалуйста. — Нет, гэ. Зачем? Я не хочу с тобой расставаться. И я не хочу… Вот это вот. — Бо-ди, там нет ничего страшного. — Ты уже говорил. — Ну вот. — Почему мне нужно это смотреть? — Потому что я хочу тебе это показать. — С хуя ли? — Очень верно подмечено! — Гэ? — Пожалуйста. — Ты там… с кем-то? Да? Там ты? С кем? — Ты же помнишь, что лучше увидеть, чем услышать — а ещё лучше и то, и другое. — Зачем? Если ты там ебёшься с кем-то, или тебя… Это из-за роли? Бизнес? Ты можешь просто сказать. Я не хочу это смотреть. Я и так… пойму. Наверное. Постараюсь. — Это не связано с моей карьерой. Это личное. И я хочу, чтобы ты это знал. — У тебя есть любовник? Или любовница? Какие-то кинки? Надеюсь, это не ребёнок. О, это старик? Да? Или пожилая леди? Тебя интересует её наследство? — Ибо, у тебя очень бурная фантазия. — А ЧТО Я ДОЛЖЕН ДУМАТЬ?! — Ничего. Ничего не надо думать. Просто посмотри. — Нет! — Что мне сделать, чтобы ты посмотрел? Хочешь, я лягу тебе под ноги, и ты будешь топтать меня, если тебе что-то не понравится? М? — Ты никогда не вёл себя так — и это до чёртиков пугает, гэ. — Хорошо. Хочешь, я скажу тебе самое страшное? — Нет? Это обязательно? — Да. — И у меня нет выбора? — Ну… Да. Нет. Выбора нет. Точнее, я не хочу тебе его давать. Я хочу лишить тебя выбора — это и есть самое страшное. — … — Всё, я уже всё сказал. — Не понял. — Я хотел бы привязать тебя к кровати и ласкать до потери сознания, пока бы ты смотрел — и потом, когда бы ты пытался собраться, чтобы задать вопрос. Я хотел бы показать тебе, дать почувствовать всё то, что я испытываю к тебе, чтобы ты не сомневался — ни когда будешь смотреть, ни когда будешь спрашивать. Я хотел бы лишить тебя возможности сомневаться. Это — самое страшное. — Ну, это не новость. — Видишь. Но я не привязываю… — Вот спасибо. — …Я хочу, чтобы ты сам захотел, чтобы ты сам дал мне шанс, а не чтобы я лишал тебя его. — Ну, это мы ещё посмотрим. — Да, давай посмотрим. Сяо Чжань встаёт, приносит допотопный адаптер, вставляет в него карту памяти и подключает к телевизору. — Гэ, что это такое, что ты не можешь доверить ноутбуку с нашими фотками? — Ну, такого контента у нас на ноуте нет. — Гэ? — Вот, смотри. Сяо Чжань снимает штаны, футболку и остаётся в одних трусах. Ибо с сомнением наблюдает за тем, как он забирается на диван, садится за его спиной, обнимает руками и обвивает ногами. — Ты можешь бить меня, щипать, царапать, кусать — всё, что захочешь. Я всё приму, не буду отбиваться. — Мм. А самое ценное оставил вне досягаемости. — Ну, мы же не планируем расставаться… Ахщщщ. Да, вот так. Ты доволен? — Не знаю. Я подумаю. — Хорошо. Я рад. — Ты рад? Чему? — Что ты позволил… Что согласился. — Я ещё ни с чем не согласился. — Хорошо. Ладно. — Что ладно? — Всё ладно. Всё, что захочешь. Ибо прищуривается, обернувшись через плечо, но рассмотреть лицо Сяо Чжаня не получается — тот прижимает Ибо к себе и целует в затылок, в ухо, касается губами шеи и шепчет: — Смотри. Он пультом включает телевизор и выбирает в меню воспроизведение с карты. Сначала в кадре появляется его лицо, потом, по мере удаления, плечи и торс. Картинка светлеет, и Ибо видит кровать, на которой кто-то лежит. Мужчина. Сяо Чжань седлает его, тот гладит его по бокам, мнёт ягодицы, приподнимает и насаживает на свой член. Сяо Чжань стонет, откидывается назад, упираясь на руки и запрокидывая голову. Мужчина поддерживает его, толкаясь снизу, и Сяо Чжань стонет. Ибо сжимает себя сквозь штаны. Камера стоит в углу у изножья кровати, и Ибо не видит лица того, кто трахает Сяо Чжаня, но сам факт и картинка вызывают бурю эмоций — и злость, и ревность, и сексуальное возбуждение… И, может быть, желание убивать — но это не точно. Мужчина очевидно молод, хорошо сложён, силён и наверняка красив. Вряд ли Сяо Чжань сел бы на член к уроду. Хотя теперь Ибо уже ни в чём не уверен. Стоны Сяо Чжаня заводят, но картинку размывают набежавшие на глаза слёзы. Ибо зло стирает их рукой, другой сильнее сжимая свой предательский член, которому явно нравится происходящее. Ибо думает, что мог бы воспринять это как самоудовлетворение игрушкой — но тут Сяо Чжань подаётся вперёд и тянется одной рукой к мужчине. Мужчина приподнимается, и они целуются, а у Ибо перехватывает дыхание. На экране Сяо Чжань соскальзывает с члена, и мужчина переворачивает его на спину, подхватывает под колени, и, натягивая на себя, начинает мерно вбиваться. Ибо смотрит на сжимающиеся от толчков ягодицы, на перекатывающиеся на спине мышцы, когда мужчина приподнимает Чжаня… Не просто мужчина. Сонджу. Ибо узнал бы эту спину где угодно, но в этом нет нужды — он видел лицо. Лицо, полное вожделения и страсти. Ибо старается поверить в происходящее, но у него не получается. Он растеряно пытается обернуться к Сяо Чжаню. — Гэ, что это? Дипфейк? Ты решил заняться этим, чтобы быстрее выплатить долги? Но я же… — Нет, Бо-ди, это не дипфейк. — Гэ, я не понимаю… Сяо Чжань крепче обнимает его и дышит в шею. — Смотри, Ибо, смотри. Мужчина… Нет, Сонджу. Сонджу переворачивает Сяо Чжаня на живот, входит в него сзади, наклоняется над ним и приподнимает, обхватив за талию и плечо, насаживая на себя глубже — и тот откидывается ему на грудь, а потом, спустя несколько толчков, поворачивает голову и что-то шепчет. Сонджу оглядывается на камеру, потом отпускает Сяо Чжаня и перемещается в противоположный угол кровати. Сяо Чжань ложится на спину, головой к камере, и расставляет ноги. Сонджу подтягивает его к себе, приподнимает под поясницу и снова толкается внутрь. Чжань выгибается и стонет — теперь хорошо виден его открытый рот, который… Ибо плюёт на всякую мораль и запускает руку в трусы. Он бы выебал этот блядский рот до полной потери голоса. Тем временем Сонджу начинает вбиваться быстрее, Сяо Чжань несколько раз проводит рукой по своему члену — и они стонут в унисон, кончая вместе. Вместе с Ибо. Давно у него не было такого быстрого прихода. Кровь шумит в висках, на глазах слёзы, зубы стиснуты так, что впору опасаться за сохранность челюсти. Он не смотрит, как заканчивается видео — того, что он увидел, более чем достаточно. Ибо штормит, и он не сразу замечает, что Сяо Чжань легонько укачивает его, что-то мыча на ухо. Он пытается выпутаться, но тело не слушается, а Сяо Чжань держит крепко. — Пусти. — Нет. — Пусти! — Нет, Бо-ди. Ты обещал. — Что я обещал?! — Что выслушаешь меня. — Что я должен выслушать? Что ты ебёшься с хёном? Так это я уже понял, спасибо. Что ты мне ничего не сказал, ещё пару недель назад будучи не в состоянии выговорить его имя? Или это тоже было притворство? Или что он мне ничего не сказал? Ну так это я могу послушать и от него. Или ты хочешь мне поведать душещипательную историю вашей любви? Знаешь, я, пожалуй, воздержусь. Иди на хуй — на его или чей другой — мне похуй! — Всё сказал? — Да. Пусти. — Нет. — Блять. ОТПУСТИ МЕНЯ, СЯО ЧЖАНЬ! Иначе я тебя ударю. — О, это пожалуйста. Сколько угодно. Я же сам предложил. Помнишь? А если ты за салфетками — то вот они, далеко идти не надо. Ибо ещё пару раз дёргается, пытаясь выбраться, но рука, перемазанная в сперме, соскальзывает, а тычки и удары другой не помогают. — Фак. Как же я тебя ненавижу! — За что, любимый? — За всё! — Неправда. — А ЧТО ПРАВДА?! Что правда, Сяо Чжань? — Правда то, что я тебе показал. — Вот за это прям спасибо. Как бы я без этого жил? — В неведении. — В охуедении! Ибо снова порывается встать. — Пусти. Мне нужно вымыться. — Можешь вытереться об меня. Мне не страшно. Я ведь и так такой грязный… Грязная шлюха, которая опустилась до ебли с твоим хёном. — Вот это не надо. Ещё не известно, кто до кого опустился. — И то верно. А скажи, милый, а почему тебе можно, а мне нельзя, м? — Потому что… — Да-да, и почему же? — Потому что это мой хён! — Твой? Как интересно. И сертификат о купле-продаже имеется? По чём брали? — По чём давали! — И по чём давали? — По хуям! — О, ну тогда понятно. Твой, конечно, вне конкуренции. — Гэ, пусти. Я устал. — Я тоже. Я тоже устал. Устал ждать, что ты свалишь к этому своему хёну, что ты бросишь меня, потому что я то, сё или что угодно ещё. Устал притворяться. Устал от постоянного страха и неизвестности. — Я ни в чём тебе не врал — ты знаешь каждый мой шаг. — Да, знаю. Твой. Но не знаю свой. Я понятия не имею, что могу сделать такого, что может оттолкнуть тебя — поэтому я стараюсь не делать ничего, чтобы… Я восторгаюсь твоими желаниями и боюсь своих. — О чём ты говоришь? Разве ты не занимаешься тем, что тебе нравится? А если тебе не хватает секса со мной, потому что я слишком занят — ну извини. Но… это даже не мальчик из эскорта. Это хён! Почему именно он? — Да, Ибо, почему именно он? — Потому что для меня он — хён. А для тебя — никто. — А для меня он — твой хён. — Сяо Чжань, ты больной. — Никогда не утверждал обратного. — Знаешь, у тебя с Сюэ Яном действительно много общего. Кто бы мог подумать. — Кто бы мог подумать — тот бы, наверное, и подумал, а не стал бы… Впрочем, одно другому не мешает. — Гэ, чего ты хочешь? — Знаешь, он спросил меня то же самое. — И что? — Но не сразу. Чтобы он задал этот вопрос, мне пришлось… мм… остановить его… не самым гуманным способом. — Что? — Мы были вместе в душе — мылись после пляжа — и я думал, что он трахнет меня прямо там, но… Меня угораздило спросить о тебе — его это напрягло, и он ушёл. Свалил, оставив меня со стояком и пеной на голове. — Прям праздник жизни. Зачем ты мне это рассказываешь? — Я кинулся за ним, а он уже оделся и хотел выйти. Я звал, просил остаться и поговорить — но он не слушал. Поэтому… — Охуеть. Человек хотел выйти — не от тебя что-то хотел, а просто хотел выйти — но ты не хотел, и поэтому… — Да. И, как я уже сказал, это и есть самое страшное. — Мм. Ну-ну. И что ты сделал поэтому? — Поэтому я не дал ему уйти. Буквально. Я… пнул его в то место, о котором он говорил, когда рассказал о травме. — Пиздец. Ну ты и урод, гэ. — Спасибо. Я тоже был уверен, что, если бы ты был там — кстати, именно это и было триггер-фразой для твоего хёна — так вот, если бы ты был там, то ты бы точно бросил меня. Без разговоров. — Ну, видишь, мы пробыли вместе на целых две недели дольше. Или... когда это было? — Позавчера. — О, свежачок. Ну, значит, не так уж сильно ты и ошибся со сроком. — Не хочешь узнать, почему он так старательно ебал меня после этого? — Нет! А хотя, давай, расскажи, порадуй напоследок. — А мы, понимаешь ли, поговорили. Он тоже был не сильно рад, но сам предложил сказать то, из-за чего я так… Раз уж он теперь не уходит. — Как благородно с его стороны. — Да. И я рассказал. И он, представь себе, всё слушал. И мы поговорили. Потом сделали ему компресс — кстати, растягивал он меня ещё с обёрнутой ногой, но этот трэш мы решили тебе не показывать — чтобы не всё сразу. — Да вы охуеть заботливые! — А то. А ты не ценишь. — Я ценю, гэ. Я очень ценю. Я, блять, так заценил… — Дыши, Бо-ди. Дыши. — Спасибо, что напомнил, заботливый гэгэ. — Мгм. Обращайся. — Есть что-то ещё, чем ты меня хочешь порадовать? — Не знаю, что тебя порадует — я думал, ты топил за искренность, а она, оказывается, тебе никуда не упёрлась. — Она мне вот куда упёрлась! — Ибо чиркает рукой по горлу и закашливается. — Водички? Сейчас принесу. Сяо Чжань резво спрыгивает с дивана и в мгновение ока возвращается с кувшином и стаканом. — Я сам могу взять — не калека! — Прости. Привык. — К чему ты привык? — Ну, что Сонджу… — Что ты сделал с его ногой? — Да ничего я не сделал! — Ничего не сделал, только он ходить не может — или что? — Может он ходить. Просто сначала больно было — мы компрессы клали. Теперь, вроде, получше. — Получше. Вроде. Пиздец. — Бо-ди… — Давай сюда, раз принёс. Так и что, он тебя за водичку ебал? За то, что ты ему сиделкой устроился, пока он хромал? — Нет. — А за что? — Да ни за что. Просто так. — Мм. Это всё? — Ты можешь меня нормально выслушать? — Валяй. Но если усну — ты меня на ручках в спальню отнеси. Ты ж такой заботливый. Только хуй свой в меня не тычь — а то кто знает, где он побывал. Звук пощёчины раздаётся так звонко, что эхо его ещё с минуту гуляет по комнате — или так только кажется? Голова гудит, Ибо ошарашено моргает, касаясь пламенеющей щеки. — Знаешь, твой хён настаивал на том, чтобы я ещё тогда рассказал тебе о нашей встрече, укоряя меня за то, что я тебе сразу не сказал, что собираюсь встретиться с ним. И я просил его, очень просил не говорить тебе, пока сам не разберусь. Но он, блять, верил в тебя. Верил, что ты адекватен, что выслушаешь. Он верил, что ты захочешь меня понять. Но — хуй. Сяо Чжань хватает футболку, рывками пытаясь просунуть руки в рукава, но попадая в горловину. — А я, сука, боялся. Я боялся, что ты не станешь меня слушать. Зассал, как… И был прав. Я был так прав — и впервые так жалею об этом. Футболка, наконец, побеждена, хоть и наизнанку. Сяо Чжань замечает это, но ему уже всё равно. Теперь на очереди штаны. — Но, знаешь, теперь я понял, что напрасно боялся. Не потому, что безосновательно — как раз наоборот. А потому, что нет смысла бояться, когда всё и так уже в пизде. Пока я тебя слушал — всё было ок. Но стоило мне захотеть чем-то поделиться, чтобы ты знал меня, а не того, кого я играю на публику — и всё. Иронично, что твой хён меня таки понял. А ты — нет. И не потому, что не смог. А потому, что не захотел. Сяо Чжань выходит в коридор, и только когда слышится шелест куртки, Ибо подрывается за ним. Сяо Чжань хлопает себя по карманам, проверяет наличие ключей, телефона и зарядки. — Переночую в отеле. До отъезда на съёмки поживу там. За вещами зайду завтра, чтобы лишний раз не маячить грязным собой пред твоим светлым взором. Ибо порывается что-то сказать, но Сяо Чжань останавливает его, выставляя руку ладонью вперёд. — Всё, поговорили. И не тебе меня останавливать. Он резко открывает дверь и быстро выходит, но захлопывает её аккуратно, как всегда. Ибо сползает по стеночке вниз и закрывает лицо руками. Но пиздец от этого не становится менее очевидным.

what you see is what you get *** То, как и на что ты смотришь, что выбираешь видеть — то и становится тем, что ты получаешь, с чем ты имеешь дело, с чем живёшь.

— Хён… — Ибо-я… — Хён, прости, что так поздно. — Ибо, ты плачешь? — Хён, он ушёл. — Кто ушёл? — СЯО ЧЖАНЬ! — Вы поговорили? — Мы… поругались. — А… — Он показал видео… Но сначала долго упрашивал выслушать его. Я испугался и даже не хотел смотреть, если там что-то такое, что… ну… Если что-то, что помешает нам быть вместе. Но он сказал, что хочет быть честным… Я так боялся, что он мне скажет, что вот, у меня есть кто-то, и всё, пока. Ибо шмыгает носом, вытирая сопли и слёзы, которые текут не переставая. — Ибо-я… — Но когда я увидел вас — у меня сорвало крышу, и я… Я кончил, глядя на вас! Хён… А потом я наговорил ему… И он ушёл… Хён, что мне делать? — Куда он ушёл? — В отель. Сказал, что будет там до съёмок, а потом… Я не знаю. И что вещи завтра заберёт. Хён… — Ибо, Ибо-я, послушай меня. Не плачь. Ну, или плачь, но послушай. Он вернётся. Он ведь и показать хотел, чтобы быть ближе, чтобы быть честнее, чтобы быть с тобой самим собой. Но главное — чтобы быть с тобой. Он не оставит тебя. — Он уже оставил. — Нет. Послушай. Он… Он тоже боится. Он тоже не знает, насколько ты был в том, что говорил ему. Ты был вне себя, но он не знает, насколько. Он не знает, что ты сейчас плачешь из-за того, что он ушёл. — Ему похуй. — Нет. Иначе он не стал бы… Иначе он бы вообще не предложил встретиться. Иначе вообще ничего бы не было. — Ты хочешь сказать, что если бы ему было похуй, то мы бы сейчас не расстались? — Вы не расстались. — Но его здесь нет! — Бо-ди. — О. Внезапно. — Зато сработало. Ибо поднимается с пола, смотрит на себя в зеркало и думает, что одной оплеухи было мало. — Хён, ты можешь… Я не знаю… Раз вы общаетесь… Ты можешь ему позвонить? Ну, и сказать… — А ты? — Что я? — Ты ему звонил? — Нет. — Почему? — Потому что он не станет меня слушать? Заблочит. Если ещё не. — С чего ты взял? — Он, уходя, сказал, что всё… — Что всё, Ибо? Мало ли что ты ему сказал — и тут же пожалел. — Не тут же. — Нет? — Нет. Только после пощёчины. — Ну вы даёте. — Мн. — Но всё равно. Попробуй позвонить ему. Сам. Ведь он с тобой поговорить хотел. Если он тебя везде заблочит, я ему напишу. Но сначала — ты. Ладно? — Ладно. …Хён. — Мм? — Я мудак? — Нет. — Нет? — Ты временами ещё ребёнок, но точно не мудак. — Ладно. Спасибо, хён. А, ой, стой! А как твоя нога? — Спасибо, что спросил. Нормально. — Нормально — это как? — Уже не болит. — Уже не болит… Хён, как ты его простил? И почему? — Я не винил. — В смысле? — Я был неправ. — В чём? — В том, что… Подавал неоднозначные сигналы. — Какие сигналы? — Знаешь, я думал об этом… Он же вначале приехал… ну… наверное, выяснить, как… чтобы я… В общем, чтобы мы с тобой прекратили… Точнее, чтобы я прекратил тянуть на себя его Бо-ди. — Чего это… — Подожди. Послушай. То всё не важно. Те мотивы не важны, потому что тогда мы не знали друг друга. А когда узнали… Наверное, это неудивительно, что человек, который тебе действительно близок, выбирает то, что может понравится и тебе. Вы разные, мы с тобой разные… Но нам может нравится одинаковое. Хоть и по-разному. Или даже одинаково. И я смотрел на него и понимал, почему он тебе нравится. Верее, предполагал. Но я видел много того, что нравилось мне. Мало того, когда он меня ударил, я понял, что это его качество — именно то, которого мне лично не хватает. Не в смысле бить людей. А в смысле искать способы достижения цели, а не бросать на полпути. — Ага, меня вот он как раз и бросил. — Ибо-я, ты подумай, как ты отреагировал на то, что он меня ударил. — Ну, резко негативно. — А как ты думаешь, каково было ему? Он тоже был не очень рад обнаружить в себе лёгкость в выборе такого метода. И он точно не был готов повторить это с тобой — потому что ты гораздо более важен, чем я. — Ммм… Ну, да, он говорил, что хотел бы привязать, и заставить слушать, но он просит, чтобы я сам… — И теперь ты упрекаешь его в недостаточной настойчивости. — То есть, я таки мудак. — Нет. Просто нужно разобраться. — Ясно. А то, как вы оказались одной в постели, мне слушать от него или от тебя? — Как хочешь. Но я думаю, мы по-разному видим это, причины могут быть разные. — Понятно. Спасибо, хён. С тебя ещё причитается. Но с меня, возможно, намного больше. — Ладно. Не томи своего гэ — он, наверное, заждался… — Да уж… — Давай, звони. — Ок. Спасибо. — Удачи! — Спасибо, хён. Пока. Телефон в который раз пиликает, прося о подпитке, и Ибо сажает себя к розетке на поводок. Набирает номер. Абонент сохранён в списке быстрого набора, но Ибо почти всегда набирает эти цифры вручную. Чтобы помнить. Чтобы с любого телефона… Вызов принят, но на том конце молчат. — Гэ? — … — Гэ, ты там? Ты меня слышишь? — … — Гэ, всё в порядке? — Слышу. — Гэ, ты где? Не важно. То есть, важно, но… Гэ, прости меня! Я был не прав. Во всём. Всё, что я сказал — это всё неправильно. И я так не думаю. Я просто… Гэ, ты меня слышишь? — Мн. — Прости, что я не выслушал тебя. Прости, пожалуйста. Прости. И… не бросай меня, гэ… Пожалуйста, не бросай! Не уходи! — … — Хочешь, я приду за тобой. Или приеду. Скажи, где ты. Гэ… — Я сам. — Что? — Я тут. — Где? — Перед домом. — Гэ… Чёрт, у меня телефон сел, и запасной аккумулятор разрядился в дороге, там не было… Не важно. Скажи мне, где ты, и я найду тебя. — Я прямо перед дверью. — Я спускаюсь! Ибо бросает телефон, влезает в кеды и бегом спускается по лестнице. Только вылетая во входную дверь дома, он вспоминает, что не взял ключ от квартиры. Когда осознание настигает его, дверь за его спиной захлопывается. Досадное упущение. Но Сяо Чжань важнее. Ибо делает шаг по направлению к дороге, стараясь рассмотреть кого-то на той стороне, когда сбоку раздаётся тихое: — Я тут. Ибо разворачивается — и прямо в Сяо Чжаня. Он обнимает его крепко, мельком отметив заплаканные глаза. — Идём домой, гэ. Пожалуйста. — Бо-ди. — М? — Дом — это не место. — Гэ, я больше не буду. Не буду так. Прости меня. Гэ, мой дом — это ты. Я… Знаешь, я забыл ключ. Вот — правда. Телефон на зарядке. У меня ни ключей, ни денег, ни связи. Ничего нет. — Удобно, что ключ есть у меня. Могу отдать. — Не надо. Не надо отдавать. Давай вернёмся вместе. — Бо-ди, может ты прав… — Нет. Точно нет. Я точно не прав. — Ты даже не знаешь, о чём я… — Не знаю. Но узнаю. Но прежде я хочу сказать тебе, что для меня нет ничего важнее, чем ты. Есть очень важные вещи, есть архиважные. Но ты — важнее. Всегда. Без тебя мне ничего не нужно. Есть многое, от чего я не хотел бы отказываться, но если нужно ради тебя — то я готов. И если я несу какую-то хуйню — ты сто раз будешь прав, если ударишь меня. Я буду только благодарен. — У тебя руки дрожат. — Это нервное. — Пошли в дом. — Спасибо, гэ. — Что открываю дверь? — Что ты мой дом. — Мм. У тебя рука до сих пор в сперме. — А? Точно. Забыл. Сяо Чжань берёт в ладони лицо Ибо и заглядывает в него. В глаза Ибо снова набегают слёзы. — Прости меня, Чжань-гэ… Сяо Чжань обнимает его, прижимая голову Ибо к своему виску. — И ты меня прости. — За что? Ты ни в чём… — За то, что напугал тебя. И тогда, и теперь. Прости. Они поднимаются наверх, держась за руки, и Сяо Чжань думает, что более феерично проебать признание просто невозможно. — Тебе нужно в душ. — А ты? — А я переоденусь. — Ты не уйдёшь? Не то что бы Сяо Чжань собирался создавать очередную фобию у Ибо — но, кажется, у него это успешно получилось. — Мне, наверное, тоже нужно в душ. — Вместе? — Вместе. Чем ярче улыбается Ибо, тем сильнее Сяо Чжаню хочется побиться головой об стену. Ну почему нельзя было просто рассказать?! Пока они раздеваются, Ибо постоянно оглядывается на Чжаня, а когда становятся под душ, робко едва касается предплечья. С этим надо срочно что-то делать. — Потрёшь мне спину? Только посильней. Я, кажется, сгорел — нужно стереть всё, что шелушится. Ибо кончиками пальцев проходится по плечам, почти неощутимо спускается к лопаткам. — Гэ, тут всё гладко. — Всё равно. Можешь потереть? — Могу. — Спасибо. Ибо намыливает мочалку и трёт, как велено. Сяо Чжань упирается руками в стену и просит тереть сильней. Ибо трёт, но потом мочалка падает к ногам, а он обнимает со спины и шепчет в плечо: — Гэ, я понял. Прости мой грязный рот. Пожалуйста. И пока Сяо Чжань пытается сообразить, что тот такое понял, он продолжает: — Можно я поцелую тебя? — Ибо… — Пожалуйста! — Ты можешь не спрашивать? — Я… Могу. Он отстраняется, похожий на провинившегося щенка. — Ты можешь поцеловать меня, не спрашивая? — А можно? — Можно. — Могу! Не то, ох, не то Сяо Чжань считал проблемным. Он берёт шампунь, намыливает голову Ибо, потягивая за волосы и массируя кожу головы, в какой-то момент замечая, что делает это как Сонджу. Руки замирают, и Ибо мгновенно съёживается, а Сяо Чжань едва сдерживается, чтобы не заорать и не начать трясти его за плечи. Вместо этого он тщательно смывает пену, а, выходя из душа, не подаёт Ибо полотенце, а сам заворачивает его в него и прижимает к себе. — Бо-ди, всё хорошо. Ты вспылил, я вспылил — мы успокоились, инцидент исчерпан. Я был не прав в том, что усложнил простое признание, и вместо того, чтобы упростить, как намеревался, всё только больше запутал. Я этого не хотел. — Я тоже не хотел… — Я знаю. Всё хорошо. Я верю тебе. И ты верь мне. Пожалуйста. — Я верю. — Вот и прекрасно. А сейчас — в постель. — Гэ, а… — Бо-ди. — Да? — Куда ты дел моего льва? — Какого льва? — У меня был лев. Который икал, как чайка, когда смеялся, и рычал, когда хотел меня поцеловать. Где он? — Я не знаю. — Поищи, пожалуйста. И передай, что я очень по нему скучаю. — Я понял, гэ. Ибо снова улыбается, и Сяо Чжаня отпускает. Чуть-чуть. Потому что когда они оказываются в постели, и он намеревается высосать из Ибо все тревоги, его наотмашь бьёт собственная фраза о том, что он грязная шлюха — вырвалось как сарказм, но попало точно в цель. Почему ему так горело потрахаться с Сонджу — он ни под какими пытками не скажет, потому что сам так и не понял. И когда он смотрел видео глазами Ибо, когда видел, как он на них дрочит, то сам воспринимал себя именно и только как шлюху — никак иначе. Ибо замечает смену его настроения и тоже напрягается. Мгновенно. Чжань вздыхает. — Бо-ди, я встречался с Сонджу-хёном, чтобы разобраться — думал, что с ним, но оказалось, что в себе. И я так и не разобрался. Что-то я понял, но не до конца. И у меня есть претензии. Много. К себе. Не к тебе. И не к нему. И если я напрягаюсь — то это из-за меня. Не из-за тебя. Понимаешь? — Не уверен. — Тогда просто поверь. — Я… постараюсь. Сяо Чжань обнимает его, и Ибо вскоре засыпает, вымотанный этим, а точнее, уже вчерашним днём. Утром Сяо Чжаню в ягодицы упирается привычный бодрый стояк, но когда дыхание Ибо меняется, сигнализируя о пробуждении, тот робко отстраняется, а Сяо Чжаню снова хочется кричать. Вместо этого он дышит, дышит… Он спокойно дышит. Ибо отодвигается окончательно и начинает выбираться из постели. — Бо-ди. — М? — Ты куда? — В туалет. — А где моё доброе утро? — Доброе утро. — Не так. — А как? Сяо Чжань разворачивается к нему лицом с опухшими красными глазами. — Чжань-гэ, ты чего? — Я чувствую себя старой грязной шлюхой, пытающейся развести мальчика на секс. — Что? Почему? Ты не… — Потому что ты ко мне не прикасаешься! — Гэ, я только отолью и сразу же вернусь. Ну, зубы почищу. И вернусь, и сделаю всё как надо. И ты не… вот то, что ты сказал. — Тебе не мерзко трогать меня? — Что? Нет! Мне мерзко то, что я тебе наговорил. И я был не прав. — А то, что твой хён трахал меня? — Это… Это было горячо. Очень. Ну, ты сам видел. — Ладно. — Ладно? — Иди уже. — Ага. Я быстро. Утренняя гигиена — полезная вещь, и Сяо Чжань плетётся следом за Ибо. — Гэ? — Я тоже — зубы и вот это всё. — Ага. Ибо справляется быстрее, и пока Сяо Чжань чистит зубы, он целует его в плечо, обнимая со спины, а когда Чжань склоняется над умывальником, прицельно выпячивая попу и прогибаясь в пояснице, Ибо сжимает его бёдра, толкаясь между ягодиц — и у него действительно снова стоит. — Я так хочу тебя, Чжань-гэ… Если бы ты только знал! — Пошли в постель. — Мгм. Они трахаются до полудня, и если Сяо Чжань и нуждался в терапии своей сексуальной привлекательности, то она успешно была завершена ещё часам к десяти, однако закрепление успеха в таком деле никогда не бывает лишним. Ибо вылизал его с ног до головы, зацеловал и закусал, выебал всюду и страстно отдавался сам. После обеда они снова забираются в постель, лениво целуясь и лаская друг друга. — Раз уж всё так получилось, как получилось — можешь сказать, что ты чувствовал, когда смотрел…? — Я… Да, могу. Я… Много. И злость, и возбуждение, и ревность, наверное. — А злость на что? — Я… не уверен. Наверное, на то, что без меня. Особенно когда увидел, что это хён. — А если бы ты был там? Ибо замолкает. Сяо Чжань ждёт. Ибо отворачивается, и Чжань с беспокойством касается его плеча. — Бо-ди… — Чжань-гэ… — Если тебе неприятно… — Мне не неприятно. Мне непонятно, как теперь это развидеть. Я хочу. — Чего ты хочешь? — Хочу… втроём. Хочу трахать тебя, пока ты будешь кончать ему в рот. Хочу, чтобы он трахал меня, пока я трахаю тебя и отсасываю тебе. Хочу, чтобы вы оба меня… Гэ… Что ты со мной сделал? — Кажется, я породил монстра. — Не льсти себе. Максимум — пробудил. Но… Что теперь с ним делать? — Кормить и ублажать. А то ещё сожрёт… — И… как? — Ну вот как ты и описал… Звони своему хёну, будем сверять графики. — Зачем? — Так в гости же. По интернету я с ним трахаться не буду. И тебе не дам. — Совсем не дашь? — По интернету не дам. Только не пиши ему ничего… такого. Сам знаешь. — Ага. Гэ… Я тебя люблю. — Это заметно. Сяо Чжань окидывает взглядом россыпи засосов по всему телу. — И я тебя люблю. Ибо скептически выгибает бровь, глядя на свою почти нетронутую кожу, и хмыкает. — Пруфов маловато. Сяо Чжань фыркает. — Я посмотрю на твоих визажистов, когда им придётся прятать следы укусов от двух разных ртов. Ибо стонет. — Чжань-гэ, я хочу от тебя песню. — От меня? — О тебе. Я хочу петь тебя. — Пиши и пой. — А лучше две. — Вторую подари своему хёну. — А, кстати, что он сказал, почему он… — Потому что смог разделить со мной не только постель, но и чувство к тебе.

***