курьер

— А я курьера вроде не ждал, — привалился к косяку Глеб, с широко раскрытыми глазами рассматривая стоящего на пороге молодого человека. — Курьерская доставка халявных обнимашек никому ещё не мешала, — философски изрек Серафим, поднимая палец в воздух и улыбаясь. Поправив лямку рюкзака на плече, он оглядел объёмный светлый свитер и взъерошенные кудри, явно примятые долгим лежанием на подушках. Такой домашний и разомлённый, что сердце невольно пропускало удары. Его тур только закончился, остались гостевые выступления на чужих концертах, и поэтому Глеб закрылся в старой квартире, полный решимости остаться одному и просто отдыхать в тишине. Конечно, он знал, что Серафим будет в Москве — у того скоро сольник, но даже не думал, что в череде бесконечных подготовок он найдёт время приехать. Да, Сим не врал у Букера на подкасте — общаются, поддерживают связь, но видеться получается раз в столетие. Особенно после ребухи, как ни странно. Видимо, Серафим просто понял, что действительно мальчик большой и уже в состоянии решать, чем убиваться и когда лечиться. Отпустил? Ещё минут тридцать назад Глеб с уверенностью сказал бы, что Серафим его отпустил. Каждый раз становилось грустно от таких мыслей, но, наверное, Сидорину было бы легче без вечных переживаний об очередном срыве. А теперь он стоит на его пороге, улыбаясь, как раньше, и пряча нос в объёмной куртке. Почти как раньше. — Ну, раз халявных, то прошу. Чем плату за доставку берешь? — не сдержал всё-таки улыбки Глеб. — Вообще обычно бухлом, — подмигнул хитро, делая шаг в узкий коридор, — но с тебя могу и натурой взять. — Сука, — покраснел невольно Глеб и отошёл, давая пространство, чтобы скинуть куртку. Серафим хмыкнул довольно. Всё ещё парой фраз умудряется заставить смутиться, хватки не теряет. А в ёбаных Люберцах, в которые Глеб снова вернулся, осталось всё по прежнему: крохотная, неиспользуемая кухня с удобным и опробованным диваном, обставленная мини-студия и небольшая спальня. Как яростный ненавистник перемен, Глеб специально ничего не менял в обстановке. Мало того, что такие же вещи возвращали ему стабильность и спокойствие, так ещё и возвращали эмоционально в двадцать второй год, где хотя бы эмоционально всё было… полегче. — Чай будешь? — подал голос Глеб, наблюдая, как с тихой руганью Серафим пытается одновременно балансировать и стянуть тяжелый ботинок с ноги. Усмехнувшись, он подошел ближе, позволяя опереться на себя и быстрее расправиться с обувью. Серафим благодарно сжал плечо, улыбаясь и снимая куртку. — Ого, у тебя есть дома что-то кроме воды и энергетиков? Удивительное дело. — Специально для курьеров храню, — лукаво ответил Глеб, уходя на кухню и ставя чайник. — И часто к тебе курьеры приходят? — Такие — очень редко, к сожалению. Он не мог не флиртовать с Серафимом, это получалось вне его желаний, просто сквозило в общении и заставляло краснеть от своих же слов, постоянно отводя глаза и перебирая какие-то безделушки в руках. — Чаем напоить собрался, а товар ещё не забрал? — Серафим подошёл ближе, раскрывая руки для объятий и с какой-то теплотой, заставляющей сердце сжиматься, рассматривал чужие усталые глаза и общую взъерошенность. Котёнок, который обязательно выживет. Или воробушек, которого поднять-подняли, а разбудить забыли. Или… Поток метафор прервало тело, прижавшееся ближе и сцепляющее тонкие руки на уровне поясницы. Серафим выдохнул с каким-то облегчением, обхватывая чужую спину и опуская подбородок на чужую макушку. Порой, в бешеном туре, от Калининграда и до Камчатки, не хватало такого привычного, родного тепла и чужих выступающих ребер под пальцами. Пересчитывая позвонки ладонями, Серафим вслушивался в чужое размеренное дыхание и улыбался тому, насколько же он скучал, сам того не осознавая. Он вообще не имел привычки тосковать по людям, но в такие моменты — после долгой разлуки, всегда ловил себя на мысли, что именно такого ему всё время не хватало. Именно такого — бешено мотающихся нервов, которые тянулись вместе с каждой фразой, брошенной на эмоциях, бесконечных качель, которые раскачивались вместе с чужой биполяркой и этого безумия, которое Глеб привносил одним своим существованием. А вместе с этим и таких вечеров — тёплых, уютных, наполненных домашней атмосферой и приправленных лёгкой усталостью и общей вымотанностью. Они рушили, калечили и ломали друг друга вместе, чтобы потом лечиться в объятиях и невесомых поцелуях куда придётся. Оставив такой, лёгкий и нежный, на кудрявой макушке, Серафим оттеснил его к разделочному столу и оторвал одну руку, снимая чайник с плиты. Вот дурной, в двадцать-то третьем году не иметь электрического чайника. Но в этом свисте горячего пара, от которого окна невольно запотевали в сравнении с уличными морозами, в приглушенном свете и покоцанной кружке ещё от Вовы Матвеева был свой, неповторимый уют. Потёртые дверцы, поцарапанный холодильник, косой на одну сторону стол и немного просевший диван возвращали одновременно в детство и в старые времена, когда проводили вдвоём бесконечное количество времени, меняя лишь одну столицу на другую. И именно из-за этого Серафим выдохнул окончательно, прижимаясь всем телом к тёплому Глебу, щекоча шею дыханием и едва слышно урча от тонких пальцев, так привычно и правильно оглаживающих мышцы на спине. Теперь, когда похудел раза в два, все прикосновения ощущались ярче и приятнее, заставляя прикрывать довольно глаза и растекаться маслом под чужими руками. — А где курьеру можно пять звёзд поставить? Я бы почаще заказывал, — пробурчал куда-то в плечо Глеб, разомлённый чужим теплом и ещё не отошедший от суточного сна. — Я приезжаю редко, но метко, а любому другому я руки за такую доставку оторву, — выдохнул недовольно Серафим, почувствовав неожиданный укол ревности где-то в сердце. Решив хоть как-то выместить переполнившие его эмоции, он прикусил чужое ухо, несильно, но ощутимо. Глеб пискнул и дёрнулся, но Серафим специально обхватил его крепче, не давая вырваться. — Ты че кусаешься, блять, — фыркнул Глеб, откидывая голову назад в попытке заглянуть в синие глаза. Для этого ему пришлось прогнуться назад, упираясь лопатками в навесной шкафчик и невольно притираясь бёдрами ближе. Выдохнув от такого внезапного контакта, Серафим хмыкнул и одной рукой ласково убрал кудри с его лба, разглядывая тёмные радужки с расширенными из-за полумрака зрачками. Красиво так, что до дрожи хотелось откусить кусочек и забрать себе, чтобы больше никому не досталось. — Съесть тебя решил, чтобы другим обнимать было нечего, — завуалировал под шуткой настоящие мысли, улыбаясь и пальцем оглаживая враз покрасневшую скулу. Глеб приподнял насмешливо бровь. Серафим умел многое, но врать — никогда. В его глазах всегда читались все чувства и эмоции, и поэтому сейчас Глеб умилённо-ехидно размышлял над чужой внезапной ревностью к метафорическому… курьеру обнимашек? Господи, бред какой. — Да кому я кроме тебя нужен, успокойся, — потянулся, привставая на цыпочки, и поцеловал мягко кончик чужого носа, переходя на щеки и покрывая их мелкими, легкими, как крылья бабочек поцелуями. И Серафим хотел возразить, переубедить его в таких словах и мыслях, но потом с удивлением почувствовал сухие, обветренные губы на своем носу, улыбаясь растерянно. Это было непривычно… нежно. Обычно после долгой разлуки они не могли оторваться друг от друга, в порыве страсти раскидывая одежду и поцелуями-укусами разукрашивая бледную кожу, а теперь Серафим мог лишь нещадно таять от такого порыва ласки. Прикрыв глаза, он наклонил голову, чтобы Глебу было удобнее, и опустил руки на чужую поясницу, оглаживая легко и перебирая в пальцах мягкую ткань свитера. Красивый. Уютный и тёплый, подстать сегодняшнему вечеру. А Глеб не мог сдержать улыбку от такого расплывшегося Серафима, пальцами аккуратно массируя виски и затылок. Тот сбрил кудряшки к чертям, и теперь не во что было зарыться пальцами, перебирая и ласково оттягивая, вызывая мурашки по всему телу. Но зато можно было вытянуть шею и наконец прижаться к губам, мягко, ненастойчиво обхватывая нижнюю и чуть оттягивая, не углубляя поцелуй, просто наслаждаясь этим спокойствием. Такого и не хватало в этом бесконечно безумном году. Серафим улыбнулся про себя, прихватывая верхнюю и ненавязчивыми поцелуями покрывая губы, пробираясь кончиками согревшихся пальцев под свитер и касаясь тёплой, мягкой кожи на спине. Глеб выдохнул, прогибаясь в пояснице и прижимаясь ближе, целуя уже увереннее, языком оглаживая губы, прося негласно быть ближе, открытее. А Серафим не умел ему отказывать, соглашаясь на любую авантюру вне зависимости от степени её ебанутости. Поэтому без раздумий приоткрывает рот, сплетаясь своим языком с чужим и пересчитывая выступающие позвонки на спине. Чайник, кажется, давно остыл, а они всё не могли оторваться друг от друга, укутываясь в это тепло и наслаждаясь каждым вдохом, каждым прикосновением и эмоцией, что проскакивала тёплой искрой между ними. — Пойдём?.. — через силу оторвавшись от губ, спросил Серафим, разглядывая чужие помутневшие глаза и обхватывая запястье, краем сознания подмечая, что может сжать его спокойно двумя пальцами. А в руку наверняка уместятся оба разом. И уточнять, куда и зачем уже не требовалось — Глеб бедром чувствовал чужое возбуждение, да и сам распалился давно от поблекших в памяти касаний и этой нежности щемящей в груди. Поэтому лишь моргнул, чуть сбрасывая помутнение и первым отстраняясь, направляясь в спальню. Свет включать не стал, не желая портить слишком уж уютный и мягкий момент ярким светом. Зажёг лишь ночник, который слабым, тёплым светом едва разогнал темноту по углам, оставляя видными лишь силуэты. Но даже в этом полумраке Глеб видел яркость голубых глазах и все эмоции, которые в них мерцали. Притянув за футболку к себе, Глеб утянул его за собой на покрывало, прижимаясь ближе и притираясь невольно, обхватывая чужие плечи и целуя неспешно, мягко. Серафим выдохнул едва слышный стон, когда от резкой смены положения задел возбуждённым членом бедра, и подцепил края светлого свитера, медленно стягивая и оголяя тёплую кожу. Благо, Глеб никогда не любил вымораживать комнаты, и контраста температур не ощущалось. Мурашки бежали лишь от горячих, сухих ладоней, которые проводили по оголяющейся коже и едва щекотали рёбра, заставляя ронять неслышные почти, хриплые стоны. Оторвавшись от припухших, покрасневших губ, он стянул свитер и помог скинуть Серафиму футболку, за предплечье притягивая ближе и покрывая едва ощутимыми поцелуями лицо и шею, наслаждаясь запахом парфюма и чего-то тёплого и родного от горячей кожи. Серафим улыбнулся, мягко прихватывая кожу на острых ключицах и плечах, оставляя едва розовые следы, которые уже через полчаса исчезнут. Не хотелось кусаться и отмечать чужое тело синяками и алыми пятнами — хотелось лишь заласкать каждый миллиметр оголённой кожи, подтолкнуть в эту уютную, тёплую негу и провалиться следом. Поэтому спустился губами ниже, покрывая мягкими, влажными поцелуями каждый доступный участок кожи, щекоча кончиком языка напрягшиеся соски и вслушиваясь в несдерживаемые, тихие полувсхлипы. Было хорошо. Отпрянув от чужого торса, Серафим подхватил чужую руку и поцеловал пальцы, смотря в резко открывшиеся глаза с уже давно нескрываемой нежностью и теплом. Глеб улыбнулся как-то смущённо и притянул за щеки его наверх, целуя мягко и помогая расстегнуть и снять джинсы, которые раздражали мягкую кожу. Стянув следом свои серые спортивные штаны, он выдохнул, щиколотками обхватывая чужие бёдра в попытке остаться в таком положении навечно, наслаждаясь этим теплом и нежностью. — Осталась? — спросил тихо, прямо в губы Серафим, внимательно и с легкой улыбкой смотря, как Глеб пытается включить мозг обратно, обрабатывая запрос и растерянно, осоловевши моргая. — Должна была. В ящике посмотри, — с сожалением разомкнув объятия, пробормотал Глеб, наблюдая, как Серафим открывает тумбочку и сканирует содержимое. К счастью, им повезло, и осталась какая-то давно купленная, еще в том году, смазка, которая тут же оказалась на длинных пальцах, разогреваемая чужим теплом. Склонившись над распростёртым под собой телом, Серафим поцеловал его мягко в лоб, помогая стянуть боксёры и вслушиваясь в облегчённый выдох от того, что возбуждение больше ничего не сдерживало. Убрав чистой рукой волосы со лба, Серафим мягко огладил мышцы одним пальцем, покрывая их прозрачной, тёплой смазкой и осторожно входя одним, целуя успокаивающе и отвлекая от неприятных ощущений. — Я так по тебе скучал, — вырвалось у него внезапно, пока во все глаза наблюдал за заломленными бровями и дрожащими ресницами. Распахнув глаза, Глеб с непривычным даже для себя теплом улыбнулся и с нежностью во взгляде поднял руки и сцепил их на его шее, заставляя наклониться и снова поцеловать, деля тепло и любовь на двоих. Вставив между делом второй, Серафим поймал первый стон, сорвавшийся прямо с губ, улыбаясь и неспешно двигая рукой, подготавливая непривыкшие к растяжению мышцы под себя. Выдохнув нетерпеливо, Глеб поёрзал и углубил поцелуй, одними движениями умоляя перейти сразу к делу. Но Серафиму хотелось сегодня избежать боли настолько, насколько это было возможно, поэтому он с такой же медлительностью добавил третий, сцеловывая чужие вздохи и стоны и перебирая мягкие кудряшки. Даже после бесконечных завивок те оставались мягкими и невероятно приятными на ощупь, поэтому он залипал на них, то едва оттягивая, то просто массируя кожу самыми кончиками. — Сим, пожалуйста, — выдохнул едва слышно Глеб, открывая глаза и вглядываясь в потемневшие синие, улыбающиеся, кажется, одними зрачками. Наклонившись и поцеловав самый кончик носа, заставляя сморщиться, как котёнка, Серафим отстранился и вытер пальцы о покрывало, дотягиваясь до джинс и выуживая квадратик фольги. — Готовился? В вашей курьерской службе такая экипировка? — улыбнулся Глеб, подкалывая беззлобно и по-доброму. Фыркнув, Серафим прижался губами к плечу, раскатывая презерватив по члену и приставляя ко входу. Одними глазами спросил, готов ли Глеб, и, получив кивок в ответ, вошёл медленно, плавно, не встречая ни капли сопротивления. Наоборот, по ушам мёдом растёкся чужой негромкий стон, а открывшаяся глазам шея притягивала к себе, заставляя прижаться к ней губами, мягко прихватывая и целуя влажно. Двигался неспешно, подталкивая их обоих за край медленно, размеренно. Целовал мягкие, повлажневшие от постоянных касаний губы и делился собственными стонами также щедро, как стонал-всхлипывал Глеб от забывшихся ощущений. — Боже, я так тебя люблю, ты даже не представляешь, — вырвался влюблённый лепет, когда оба чувствовали приближение оргазма и вжимались друг в друга теснее, переплетая пальцы, руки, ноги и целуя куда придётся, дыша одним воздухом на двоих. Глеб улыбнулся счастливо и прикрыл глаза, переплетая пальцы. — Я тоже, очень, с-сука, — выдохнул прерывисто, когда головка члена в очередной раз удачно проехалась по простате, — сильно. Серафи-им, блять. Больше, чем что угодно, он любил слышать своё имя таким образом — едва слышно и тепло, как сегодня, или сорванным, хриплым криком, как это часто бывало раньше. Главное, что именно эти губы произносили, каждую букву доставали прямо из сердца. Облизнув по привычке губы быстрым движением, Серафим уронил голову на хрупкое плечо, чувствуя волнами накатывающий оргазм и до искр в глазах сжимающегося Глеба, кончающего с протяжным, хриплым стоном. Выдохнув последний раз, он растёкся по чужому телу бесформенной массой, обхватывая руками крепко, как любимую мягкую игрушку и удовлетворённо улыбаясь. Когда нега отпустила, а дыхание полностью восстановилось, оставив лишь приятную усталость и разморённость, вышел медленно из расслабленного тела и стянул презерватив, оставляя его где-то возле тумбочки. Забравшись ближе, утягивая их обоих под одеяло, Серафим подхватил свой телефон и напечатал быстро в канал: «Выебал.Завтра вас» — Сука, — засмеялся тихо Глеб, опуская обессиленно голову на плечо и обхватывая руками-ногами крепко, не давая и выбора, кроме как отложить телефон и обнять в ответ. — И я тебя люблю. Пять звёзд за доставку поставишь? — И чаевые ещё оставлю.