Поток

Его зовут Аокидзи. Он поджимает разбитые губы и прячет за толстым слоем тонального крема крупный синяк на скуле. У него сбиты кулаки, а еще точно сломано минимум одно ребро. У него под рубашкой футболка, а под футболкой эластичный бинт. Он предпочитает правую сторону, синий цвет, а еще любит обливать голову газированной водой. Его волосы вьются сильнее, если они влажные. Он один из самых сильных людей, которых только можно встретить, если пройти несколько кварталов вниз от улицы, на которой они сейчас находятся, постучаться в самую непримечательную дверь с нарисованный уродливым красно-желтым кругом, который за время почти исчез, назвать слово недели и пройти внутрь к разрывающейся толпе. Он получает с этого достаточно, чтобы оплачивать квартиру с соседом в самом неблагополучном районе города. Все это Сакадзуки знает еще до того, как Аокидзи протягивает ему руку и говорит: — Приятно познакомиться, можешь звать меня Кудзан. Сакадзуки кивает ему, пожимает протянутую руку, пытаясь сдавить её так сильно, как может, пока всматривается в лицо напротив. Аокидзи-Кудзан не дергается, сжимает в ответ, где-то в глубине его глаз отражается единственная лампочка над их головами. Она свисает на тонком проводе, если протянуть руку, то можно будет коснуться нагретого стекла. — Сакадзуки, — говорит ему Сакадзуки и отпускает руку, чтобы через минуту бандитского вида мужчина сжал их обоих в объятиях: — Вот и познакомились, — гудит он прокуренным голосом, от напяленной на него кожанки пахнет дымом и порохом, а короткие фиолетовые волосы топорщатся во все стороны. Его имя отдает сахаром и востоком, но Сакадзуки никак не может его вспомнить, а он все продолжает делиться с ними запахом Eagle 20's: — Не разнесите квартиру. Ключи от комнат и от общей двери у вас на столах. Воды много не тратить, сильно не шуметь, по пожарной лестнице не бегать, даже если горите, деньги в конце месяца. Моя визитка с ключами, — вещает он, а Сакадзуки хочет дотянуться до мятной пластинки жвачки и закинуть её в рот от одного только запаха. Он не собирается выбираться на пожарную лестницу за их окном. Она ржавая и, чтобы до нее добраться, нужно будет встать на подоконник, а он не выглядит прочным. Он не собирается тратить много воды или шуметь. Он хочет кровать, чтобы отсыпаться между боями, а еще место, куда можно заказать ужин, а еще он хочет курить лежа. — Включайте вытяжку, когда курите, а еще не гремите бутылками, когда выбрасываете мусор, соседка ненавидит алкашей, вас ребят, — говорит хозяин их будущей квартиры и треплет обоих по волосам, будто бы они трое знакомы давно, а не встречаются в первый раз в жизни. Они двое. Сакадзуки знает Аокидзи или какое у него там есть настоящее его имя. И Аокидзи знает Сакадзуки, точнее он знает Акаину или какую там кличку ему придумали. — Начнет мне трезвонить, а никто из нас этого не хочет. Они кивают. Он хлопает дверью. Аокидзи говорит: — Ну давай. А Сакадзуки пытается сообразить, что именно ему давать, пока не понимает, что это прощание. Его слишком больно приложили по голове в последний раз. Кудзан закрывает дверь в свою комнату и щелкает замком с той стороны. Сакадзуки все равно не собирается к нему заходить, ему не нужно это, ему не хочется. Он заваривает почему-то две кружки чая и оставляет одну на столе, чтобы утром найти пустой. Аокидзи оказывается хорошим соседом. А хороший сосед – тот сосед, которого нет дома. Он не появляется четыре дня, а потом Сакадзуки находит его по запаху кипятка. Он стоил полуголый в спортивных потрепанных штанах. Синих спортивных потрепанных штанах, хотя через несколько стирок они должны стать серыми. — Ты не помнишь? — спрашивает у него Аокидзи и показывает зажатые в кулаке куриные яйца. Он трет голову и сильнее путает свои волосы. Почему их не выдергали во время боев? Он продолжает: — ты не помнишь, сначала надо дождаться, пока вскипит и бросить или бросить в холодную. Вода в небольшой кастрюле перед ним кипит. — В холодную. Он ругается. Он кладет яйца на стол и трет висок сильнее, а потом еще раз ругается и добавляет: — Облажался. Голова болит. — Сходи в больницу, — каждый раз лучше идти к врачу. Человеческое тело хрупкое и хрустящее, его нужно поддерживать и обрабатывать. Сакадзуки просит помощи каждый раз, а потом смотрит на белые больничные простыни и белый больничный халат. Его врач ставит сильное обезболивающее, а потом Сакадзуки плавает где-то глубоко в собственном сознании. — Это из-за душа, — отмахивается от него Аокидзи. Сакадзуки пожимает плечами в ответ, потому что ответ тогда становится еще проще: — Не сиди так долго. Он жмет плечами в ответ, а потом выключает газ и снимает кастрюлю с плиты, чтобы слить нагретую воду и поставить новую. Наверное, он просто придурок с рождения. Он продолжает, хотя Сакадзуки не просил этого: — Я люблю ходить в душ. — Ты тратишь воду. Это не единственный запрет, который он нарушает. Сакадзуки возвращается ближе к ночи, у него в рюкзаке несколько контейнеров с едой, потому что если надежный человек защищает богатых людей в их ужин, то ему достается часть ужина. Ему платать по большей части едой. Деньги с ринга уходят на жилье, одежда достается ухищрениями, сумасшествие не подхватывается крепкой психикой. Аокидзи открывает окно. На нем джинсы, старые кеды и майка. Сакадзуки видит перекатывающиеся под кожей мышцы, читает шрамы и след эластичного бинта под тканью майки. Его костяшки почти зажили, а синяк дома он не прячет. Он ставит кед на окно, подтягивается, удерживаясь за раму и выбирается на ржавую скрипящую под ним пожарную лестницу. — Ты вылез на пожарную лестницу, — говорит ему Сакадзуки, а в ответ получает осуждающий я-что-по-твоему-слепой взгляд. Он пожимает плечами, он не собирается ничего предпринимать, он свалит все на Аокидзи, когда к ним прибегут с претензиями. Он бы сфотографировал, но камера на телефоне разбита и все снимки делаться на множество частей, оказываются засвечены. Фотограф бы врезал ему так больно, как может врезать фотограф. Сакадзуки бы не почувствовал. Они не разговаривают, у них становится непринято разговаривать. Их это устраивает. Они не сговариваются, когда уходят в знакомое обоим место, а еще продолжают не разговаривать там. Сакадзуки не смотрит на знакомые шорты и знает, что сам вытащил их из стиральной машины сорок восемь часов назад. Аокидзи разминается, смотрит на дневную таблицу и вздыхает. Он ворочался всю прошедшую ночь, оглушая Сакадзуки скрипом дивана. И так же вздыхал. Они стоят совсем рядом практически обнаженный. Сакадзуки бинтует костяшки перед тем, как начать натягивать перчатки. — Опять он вылез, — говорит он в пустоту. Сакадзуки оглядывается и понимает, что пустота – он сам. На него смотрят знакомые внимательные глаза. Приходится кивнуть в ответ, а потом наконец отыскать собственное имя в списках и уловить чужое раздражение. Никому не нравятся люди с крашенными волосами. Особенно те, которые так сильно этим выебываются. — У вас какая-то дебильная система, — их обоих отвлекает молодой звонкий голос. Сакадзуки не оборачивается, потому что не хочет влипать в разговор с новичками. Но разговор никуда от него не уходит, он становится рядом и пышет жаром. — Она не дебильная, — Аокидзи здесь давно, будто бы он был здесь еще до появления Сакадзуки. Он смотрит на списки, а потом на горячий разговор. Сакадзуки тоже невольно оборачивается, чтобы увидеть пацана. Растрепанный, потный и со свежими ссадинами. У него шрам под глазом, а еще ему хочется разбить лицо после одного взгляда. Хорошее качество, у таких получаются зрелищные бои. — Почему для новичков ничего непонятно, — возмущается он, а Сакадзуки закатывает глаза. — Потому что новичкам за вечер нужно провести как можно больше боев, чтобы перестать быть новичками, — философски тянет Аокидзи, у него спящий голос и выражение смертельной скуки на лице. — Нахер? — спрашивает шрам-под-глазом. — Ты задержишься здесь, если понравишься публике. А чтоб им понравиться, надо показать все, что ты умеешь, а как еще это сделать, — почему он продолжает. Сакадзуки тяжело вздыхает, но все равно стоит, потому что его ноги будто бы приклеены. А потом сам не понимает, как слышит собственный слишком хриплый после долгого молчания голос: — Если ты им нравишься, то перестаешь считаться новичком. Если не жребий, то они сами решают, с кем хотят увидеть твой бои. И хотят ли вообще сегодня. — А как они будут решать, их же там много? — шрам-под-глазом кивает на воющих болельщиков, трясущих и шатающих сетку перед бойцами. Они фыркают одновременно. И одновременно кивают в неопределенную правую сторону и вверх, где блестят окна. — Вот там публика. — Ну значит я им должен понравиться, — говорит шрам-под-глазом. Они скептично переглядываются. Бои новичков обычно не заканчивались так рано, он слишком уверен. Аокидзи бросает удаляющейся горячей спине: — И сколько ты победил? — Всех. Сакадзуки решает подумать об этом когда-нибудь потом, потому что перед ним стоит человек, который выкрасил волосы в красный и решил, что теперь самый крутой. Он ниже и меньше, потому что всем плевать на весовые категории. Сакадзуки жарко, Сакадзуки хочет стереть с его волос краску и сказать, что он не Красноволосый. Сакадзуки в плохом настоянии. У Сакадзуки плохой день. Он пропускает несколько сильных ударов в челюсть, а потом по корпусу пропускает такой, от которого хрустят кости. Кулаки сбивают с него кожу, лопают под ней вены. Сакадзуки гордится тем, что может влепить ему в бок. С перчаток капает красный цвет. А потом мир немного переворачивается и Не_Сакадзуки называют сегодняшним победителем. А Сакадзуки помогают спуститься, он только краем глаза замечает, как на ринг с объятиями взлетает шрам-под-глазом. Он подумает об этом еще позже. Если спрятать синяки под толстовку, они станут болеть меньше. А если спрятать их под толстовку и в ночную темноту, то они совсем перестанут болеть. Рядом с ним спортивная сумка с вещами, автомат с газировкой и мигающий фонарь. Рядом с ним мягкий звук шагов, звон монет и звук падения банки. А потом еще одной. Рядом с ним холодная жесть, которая прижимается к горячей щеке. Сакадзуки автоматически поддерживает её, а только потом поднимет взгляд. Аокидзи сверкает ему глазами из-под синего капюшона. Он говорит: — Я вызвал такси. Сакадзуки вторит: — Нам идти близко. Он, наверное, полный придурок, но в чем-то он рационален и щедр. Или это тоже грани его придурковатости, но он пожимает плечами: — Мне лень идти.