Поток

У них есть домашняя аптечка. Сакадзуки не знает, что у них есть домашняя аптечка, пока Аокидзи не ставит её на кухонный стол. Лампа на проводи над ними качается и иногда весело моргает, будто хочет поддержать и подмигивает. Но если человека только один глаз, сложно определить моргает он или подмигивает. С лампой похожая история. Сакадзуки снимает толстовку. Сакадзуки подставляет руку, потому что крепкие грубые пальцы держат его за запястье, смачивая костяшки спиртом. А потом Аокидзи ругается: — Блять. — Че? — Вали в душ? — Че? — Сначала вали в душ, а потом обработаем. Сакадзуки повторяет злое «блять», но собирается, как может собраться и тащится в душ. Они два идиота. С него стекает кровь, пот и грязь, голова тяжелая и её не хочется мыть, он чувствует себя выдохшимся. Горячая вода лупит по плечам, а он понимает, что тратит слишком много воды. Он не должен тратить так много воды, он не должен сидеть там, пока не начнет болеть голова. Но он сидит, пока виски не начинает неприятно тянуть. На свободе чистый воздух, открытое окно и запах неплохого Кэмела. Аокидзи отрывается от окна, перед которым курит, кивает на место и аптечку. Из его комнаты дует холодный ветер. В комнате Сакадзуки почему-то горит свет. — Мне было скучно, я поменял твое постельное. Нормальные люди вообще этим занимаются от скуки? Сакадзуки не знает. Он ищет ответ, пока его обрабатывают и бинтуют. Он мог бы сам этим заняться, но вместо этого говорит. — Я не расстилаю диван. — Так удобнее. Не закрывай потом просто, — у него все так просто. Он даже не стал спорить с тем, что нарушил устоявшийся баланс маленькой комнаты, в которой не расстилали диван до его прихода. Сакадзуки хочет обидеть его за такое. Он говорит: — Ты куришь дерьмо. — Тоже хочешь? Сакадзуки отказывается. Но перестает злиться из-за дивана. На самом деле лежать звездочкой, растянувшись во весь рост удобнее. Постельное свежее и пахнет цветочным кондиционером. У них в доме все так пахнет? Сакадзуки не знает, откуда взялся кондиционер, Аокидзи тоже вряд ли знает. Возможно, он испорчен и вообще старше их квартиры. Возможно, он бы пах по-другому, но Сакадзуки нравится так. Он зарывается носом в мягкую подушку и просыпается только после полудня. Аокидзи нет в квартире, но он заметно подъел один из контейнеров с едой. Точнее он сделал это в этот раз слишком заметно. Вздыхать тяжело болят ребра. Сакадзуки выбирается на пожарную лестницу. Аокидзи протягивает ему руку и помогает вступить на ржавое качающееся железо. Они оба возвышаются над парочкой деревьям внизу, а еще пялятся на серую стену дома напротив. Если подойти к краю и протянуть руку, то можно коснуться их лестницы, но она им не нравится. — Ты придурок, — говорит Сакадзуки, а потом его затыкают сигаретой. Они повторяют так еще несколько раз. Они будто собрались прокурить всю квартиру и всю улицу, потому что там нет такого места, где рядом бы не было заполненной бычками пепельницы. Аокидзи говорит, что его прозвище ему придумали и не спросили его самого. Сакадзуки говорит, что такая же фигня. Они решают, что прозвища людям придумывать – странное занятие. Он лежит на своем диване, прижимает сигарету к губам и делает глубокую затяжку. А потом опускает руку к полу и выдыхает. Кудзан хватает фильтр губами и затягивается. Он лежит на пыльном ковре, подложив руки под голову, потому что Сакадзуки сказал, что на диван он попадет только через труп. Постельное скрыто серым одеялом. Заправлять его в пододеяльник обоим не хотелось. Кудзан говорит, что шрам-под-глазом перестал быть новичком после своего первого дня. Сакадзуки говорит, что им обоим плевать. Сакадзуки говорит, что это было сразу понятно. — Менеджер, — говорит Роб Луччи. — Чего? — Ме-не-джер, — повторяет он еще раз. Сакадзуки пожимает плечами, потому что он знаком с менеджерами, но совершенно не понимает, каким Луччи тут боком. Тот закатывает глаза и недовольно цыкает, ему приходится объяснять: — Я больше не дерусь. Теперь я слежу, чтоб мой человек дрался, а я буду получать за это процент, — говорит он, а Сакадзуки все еще не понимает. Кудзан тоже не особо понимает, но он крутится рядом, все еще полураздетый. Вертит в руках зеленый Берн, а еще моргает единственным целым глазом. Второй заплывает свежим фонарем. — Он дерется, а я договариваюсь с публикой о самых интересных боях, вожу его по врачам, кормлю. И не получаю по морде. Вам бы тоже по менеджеру, парни. — У меня есть врач, — говорит рассеянно Сакадзуки. Кудзан перестает возиться рядом и прижимается к его теплому боку, Сакадзуки не знает, зачем кладет ладонь на его поясницу. — Врач – не то, вы безобразны, вам бы следить получше за жизнью, — Роб Луччи тушит омерзительную сигарету с арбузной кнопкой и щелчком отправляет её в мусорку возле автомата с газировкой. — Поехали, — говорит Кудзан, когда за Луччи хлопает дверь с уродливым красно-желтым кругом. Он похож на пиццу. — Куда? — Сакадзуки чувствует себя слишком хорошо, чтобы куда-то ехать. Он создал красивую картину, он довел лицо Красноволосого до цвета его волос. — К врачу, — отвечает Кудзан, а из его носа хлещет кровь. Он затыкает ноздри салфетками, а еще говорит: — Нахер менеджеров. — Нахер менеджеров. А чей он менеджер. — Того пацана. За неделю все может меняться так быстро. Сакадзуки не нравится, что жизнь такая быстрая, ему кажется, что он быстро ржавеет. Кудзан тоже выглядит ржавеющим или во всем вина рыжих пятен крови на его футболке. Он не выглядит сильно поврежденным, только раздосадованным. Не каждый раз удается получить в нос от человека, который зовет себя Алмазом и перед боем рисует на коже узор драгоценного камня. Публике от него весело. — Он же цел, — белый халат помятый, натянутый сверху на расстегнутый желто-черный пиджак и водолазку с высоким горлом. Борсалино такой же помятый, как халат, потому что он вообще-то спал на койке и видел десятый сладкий сон до того, как Сакадзуки начал срывать его мобильник в звонящую истерику. — Но больно же. — Конечно больно, тебя побили. Кудзан сидит на кушетке перед ними. Его пресс покрыт ровным синим синяком, а ребра желтеют. На плече расцветает фиолетовый, а костяшки кровоточат. Никого из них не спасают перчатки. — Если хочешь, могу вколоть морфин, — Борсалино по образованию врач, но по призванию хитрец и засранец. Борсалино режет днем уже почивших, а ночью зашивает еще живых. Борсалино со школы пообещал Сакадзуки помогать. А Сакадзуки со школы пообещал защищать его. Кудзан никому ничего не обещал, но заулыбался, когда сраное дерьмо оказалось в его вене. — Ты похож на пчелу, — сказало уплывающее сознание его голосом, Борсалино дружелюбно смеется, протягивая измазанную в крови футболку. Он в своем жето-черно-желто-черном пиджаке правда похож, но есть несколько исключений. Сакадзуки думает и напоминает: — Он больше обезьян любит. — Желтых? Точно желтых. — таких вообще-то в природе не существует. Кудзан передвигает ногами и болтается на плече, довольный, потому что теперь его поражение немного скрашено. Сакадзуки все еще торжествует, он даже не хочет избавляться от победной боли в мышцах. Кудзан говорит, что это был хороший бой. Кудзан говорит, что гордился бы, если бы Сакадзуки не был нудным придурком. Сакадзуки говорит, что среди них есть только один придурок. — Как ты думаешь, они рисовали на двери пиццу? — морфин все еще действует. Они лежат в чистой постели, потому что менять простыни перед боем – новая традиция Сакадзуки, а еще он не хочет оставлять Кудзана таким расслабленным на пустом диване. На приглушенном экране ноутбука агент Интерпола пытается поймать переодетого в золото дерьмо вора. Американская полиция расстреливает костюм, но от него остаются только роботизированные ноги. Чтобы поймать Люпена пары пистолетов и американской полиции будет мало. Кудзан под боком смеется. Они пьют фруктовое вино из банки. На губах остается привкус вишни и крем-соды. Сакадзуки говорит: — Я не люблю сладкое. — Я тоже. Пей. И они пьют снова, вкус мерзкий, а жидкость теплая, но их просили не греметь бутылками, потому они сминают жестяные банки и швыряют прицельно в лежащий на полу мусорный мешок. Кудзан слышит грохот своего неудачного броска и повторяет то, о чем пытался спросить раньше: — Так как ты думаешь, наша отметка на двери раньше означала пиццу?