Поток

Пацан перед камерой вскрывает пластиковый стаканчик, заполненный льдом, пшикает кофе в банке и выливает его в стаканчик. А потом вываливает из упаковки мороженное. — Ты придурок, — говорит Сакадзуки. Кудзан ничего не отвечает, только мычит и раздраженно дергает плечом, а после перелистывает на следующее видео. Девушке на поднос раскладывают еду, а она умудряется выражать недовольство и спорить. Сакадзуки остается сидеть рядом и смотреть в чужой телефон, пока наконец им обоим не надоедает выдача еды и разбавление льда газировкой из пакетов. Это сплошной вред экологии, Сакадзуки бы это заботило, если бы его не заботило другое. — Почему нас раньше не ставили друг против друга? Кудзан пожимает плечами. Его не беспокоит пятница, даже если в пятницу им надо будет подраться. Сакадзуки она тоже не должна беспокоить, но он все равно спрашивает об этом. — Может им понравилось, что мы стали общаться, а теперь они хотят, чтобы мы начистили друг другу рожи. Ну и пусть, это же ничего не поменяет. — Ничего не поменяет. Почему они могут решить проблему так просто? Почему вообще это должно хоть на секунду стать проблемой. Сакадзуки трет подбородок и думает, что вообще-то он не будет против выбить из Кудзана все дерьмо, чтобы он перестал петь в душе, оставлять грязные чашки в раковине, таскать все тарелки на свою территорию, а ночью приходить с очередным специальным эпизодом Люпена под бок Сакадзуки и засыпать на его свежем постельном. Это неплохо. Это даже хорошо. У него чешутся кулаки. И они продолжают чесаться всю неделю, пока они не оказываются за сеткой только вдвоем. Сакадзуки чувствует нахлынувшую на него уверенность и окатившее ведром холодной воды спокойствие. Зато Кудзан в своем углу выглядит раздражённые, сияет задором и чуть не прыгает от напряжения. Он быстрый, а еще у него теряются носки. У него отлично поставленный удар, а еще тупая привычка снимать туалетную бумагу с держателя, потому что они так и не смогли найти компромисс, как её повесить. Он бьет правой, а Сакадзуки знает, что за шампунь Кудзан использует. То есть теперь они оба его используют. Если долго наблюдать за боями человека, то можно выучить его стиль. Они следили друг за другом вечность и еще немного. Говорят, что бой — это секс, но немного больнее и надежнее. Нет ничего искреннее и сильнее желания отдубасить противника. Кудзан скалился ему окровавленными зубами и совершенно не хотел сдаваться. Сакадзуки думает об этом, потирая ушибленную скулу. Они вообще-то были кровавым месивом, которое потратило добрый час в воняющем туалете, чтобы начать снова напоминать людей. Салфетки, вата, бинты, брошенная одежда, они сделали все, что могли сделать, чтобы склеить друг друга заново, а потом встать на улице, подпирая спинами стену и передавая из рук в руки любимый зеленый огонь Кудзана. Тот чувствовал себя все еще немного оскорбленным, потому что судья в измазанной чьей-то кровью рубашке поднял вверх руку Сакадузки. Едва ли они оба соображали, что происходило последние минуты три их боя. И еще минуты три после. — А вы прикольные, — шрам-под-глазом останавливается совсем рядом. Вспотевший и взлохмаченный, он улыбается во все зубы, пока Сакадзуки думает, что не хочет быть «прикольным» в глазах пиздюка. Кудзан сдавленно крякает и показывает средний палец удаляющемуся за своим чемпионом Луччи-менеджеру. Тот ему почему-то очень сильно не нравится в новой роли. — Ты придурок, — повторяет свою заученную мантру Сакадзуки, а потом добавляет: — почему я не переломал тебе пальцы. — Потому что мы смотрим ТикТок, который ты принципиально не ставишь себе, а мне приходится листать. Резонно. Он всегда говорит резонно. Сакадзуки качает пустой банкой, а потом спрашивает: — Еще хочешь. — Хочу выпить. Они не идут в бар. Они не идут в ресторан. Они идут в круглосуточный магазин возле дома, а выходят оттуда с несколькими пакетами стеклянных бутылок от самого дешевого пива до единственной приличной бутылки крепленого белого. И несколько стекляшек с колой, потому что вроде как стекло должно быть экологичнее пластика. Они гремят, пока взбираются на свой этаж, а еще гремят, пока расставляют на полу в квартире бутылки. Они смеются, как настоящие душевнобольные, хотя они скорее физическибольные, потому что расставляют бутылки кругом и садятся в центр. Им не хочется говорить, но они чертовски рады, что это не дерьмовое фруктовое вино из банок. Кудзан чиркает зажигалкой и пододвигает к ним одну из пепельниц. Сакадзуки все кажется, будто они стали частью какого-то чудного обряда, о котором сами никогда в жизни не услышали и никогда не услышат больше. Они – жертва алкогольному богу, сигаретному богу или кровавому богу, потому что всего этого у них достаточно. Или богу грязных бинтов, идиотизма и чем только еще стала заполнена эта квартира. — Когда нас выгонят, — их обязательно выгонят. Человек с дешевыми сигаретами, сладким восточным именем и кожаной куртке выгонит их, если только не придется его побить. Кудзан выпускает сизый дым в потолок. Над ними болтается единственная лампочка на длинном проводе, но с пола до неё тянуться слишком далеко: — давай просто снимем вдвоем квартиру. Будем одну аренду платить. И жить без раздела территории. Они вообще-то давно перестали делить территорию, только формально, когда нужно было закончить или начать спор. Аргумент всегда срабатывал и всегда был хороший. Сакадзуки хмурится, думает, а потом смотрит на бутылку в своих руках. Он не хочет пить, он хочет забрать сигарету из чужих рук. И точно он хотел что-то еще. Тело неприятно ноет, но это не было желанием отправиться в кровать, он вообще-то готов хоть в кругу из бутылок завалиться, раз уж Кудзан не выглядит, как тот, кто хочет подняться с места и уйти куда-нибудь. Сакадзуки хотел кивнуть. Сакадзуки кивает, куда-то в лежащую впереди пустоту. Сознание медленно плывет, он даже кивает еще раз и для убедительности говорит: — Твоя взяла.