You're my safe place

Рики ничего не видел, смотря в белый холодный потолок опустошенным безжизненным взглядом, в котором были едва заметны подступающие изнутри слёзы. В спальне было по-зимнему прохладно и даже тяжелое плотное одеяло совершенно не грело его голое тело и обнаженную душу. Отметины недавней бурной, но абсолютно безликой ночи были хорошо различимы на его светлой, напоминающей дорогой китайский фарфор, коже. Они ярко-алыми пятнами, красными хризантемами, расцвели на его шее, проступающих ключицах, аккуратной груди и плечах, ими же были усыпаны и спина, и красивые ноги. Казалось, Рики расцеловали и искусали всего и полностью. В углу комнаты, около довольного большого туалетного столика крутился ещё не бывший, но уже не любимый молодой человек — тот самый, кто оставил на Рики все эти следы. Он шуршал одеждой, быстро собираясь и спеша покинуть спальню того, кого разлюбил ещё раньше, чем разлюбили его. — Кюбин-а, — приподнимаясь в постели на руках и аккуратно садясь, чтобы не сделать себе ещё больнее, тихо позвал Рики охрипшим, срывающимся голосом. — Ты не останешься? Он ничего не ожидал, когда задавал этот вопрос, прекрасно зная каким будет ответ на него, но почему-то надежда спасти хотя бы что-то всё ещё теплилась у него в груди. Он, словно утопающий, хватался за любую возможность, как за последнюю соломинку, пытаясь оставить на плаву корабль их любви, который словно Титаник, напоровшийся на айсберг, неумолимо шёл ко дну. — Нет, завтра на работу, хочу отдохнуть перед ней, — в голосе Кюбина не было слышно ничего: ни тепла, ни отголоска прошлый чувств или злости на нынешнюю ситуацию. Его голос был абсолютно спокоен и безэмоционален. Он больше ничего к нему не чувствовал. Их отношениям скоро должно было исполниться пять лет, но за последний год они превратились во что-то, что очень слабо напоминало былую любовь. Кюбин переехал в другую квартиру, оставив их общую Рики и возвращался лишь тогда, когда ему нужна была разрядка — эмоциональная и физическая, — когда ему нужно было утопить свое напряжение в ком-то, кто позволил бы ему это сделать. И Рики идеально подходил на эту роль, позволяя Кюбину делать с собой всё что угодно по одной простой причине — не хотел рушить всё окончательно. Но уже осознавал, что скоро придётся. Сегодня было также. Он пришёл, позвонил в звонок, не желая использовать собственный ключ, вошёл, когда ему открыли дверь и молча направился в спальню, прекрасное давая понять в чём заключается причина его визита, в чём он сейчас нуждается… Кюбин больше не целовал Рики в губы, избегал поцелуев с явным усердием и не смотрел ему в глаза. И даже наблюдая за тем, как Рики медленно снимает с себя белую рубашку, закусывая от висящего в воздухе напряжения нижнюю губу, не поднимал взгляд выше уровня подбородка. Это ранило Рики сильнее. Сильнее, чем ему хотелось бы. Кюбин больше не любил — Рики это чувствовал, Рики это видел и прекрасно понимал, что скоро всё это окончательно развалится, рассыпется, развеется горьким пеплом по ветру над рекой Хан. Секс не был похож на тот, каким они занимались, когда были до безумия влюблены. В нём не было ни страсти, ни желания, переполняющего их обоих. Это было механическое действие, отлаженный алгоритм и не более. Всего лишь способ утолить свою похоть, голод по человеческому телу и нужду, тлеющую где-то внутри. Кюбин больше не оставался на ночь, уходил сразу же, как они заканчивали. Уходил, оставляя его с зияющей в душе дырой, с пустотой, лавовым потоком растекающейся в полости грудной клетки. Слезы сильнее подступили к глазам. Рики опустил голову, садясь чуть по-другому и сжимая похолодевшими пальцами белую материю одеяла. Кюбин собрался, глянул на себя в зеркало, поправляя галстук и очки, взял рабочий портфель и вышел, негромко хлопая дверью. Это был ещё один конец в их жизни. Слезы хлынули из глаз. У Рики больше не было сил их сдерживать. В груди горело, адски болело. Он согнулся, лбом упираясь в скомканное одеяло и прижимая руки к груди. Он не знал как с этим справиться, но знал, что так больше продолжаться не может. Он устал чувствовать себя настолько плохо, каждый раз, когда Кюбин уходил. Он устал захлёбываться в слезах из-за него. Он устал от всего, что с ним связано. Он устал. Просто устал…

***

Река Хан никогда себе не изменяла. Её течение всегда было стабильно и мерно. Она медленно текла, своим течение поглощая вечерние огни большого города. Рики сидел на скамейке на одном из её берегов и обреченно смотрел на несущиеся мимо него кубометры воды, думая о том, как было бы замечательно перекинуться сейчас через перила ограждения и полностью отдаться холодному потоку, избавившись наконец от всего: от боли и душевных терзаний, от пустоты в груди и громких мыслей в голове, от безысходности собственного существования и серости бытия, от холода, окутавшего всё его тело и жара раскрасневшихся от слез и половины бутылки выпитого красного полусладкого щёк. Говорят пьяные не мерзнут, но Рики мерз, кутаясь в черное осеннее пальто. Бутылка упомянутого вина стояла рядом с ним на скамейке. К ней он больше особо не притрагивался, не желая морозить и так болящие от сковывающего холода пальцы. Сегодня была их с Кюбином годовщина. Ровно пять лет с момента, когда он, собравшись с силами, признался своему лучшему другу в том, что он для него не просто друг, а что-то большее, что он чувствует к нему то, что под стандарты дружбы совершенно не попадает. Тогда их чувства были взаимны, а сегодня Рики пил в одиночестве, потому что из них двоих он был единственным, кто хотя бы что-то чувствовал, даже если это уже не было любовью. Если бы они продолжали друг друга любить, то этот день определённо стал бы одним из счастливых. Стал бы одним из тех, о которых обычно хочется вспоминать в старости, сидя в теплых объятиях любимого человека. Но этому дню стать одним из таких, увы, было не суждено. Он превратился в день, о котором Рики пожелал бы совершенно забыть, напрочь вычеркнуть его из всех своих воспоминаний, также как пожелал бы вычеркнуть и Кюбина. Рики притронулся к бутылке, обжигая покрасневшую кожу о ледяное стекло, а потом сделал глоток, от которого в горле нещадно засаднило, затем второй и третий, четвертый и пятый, шестой и далее пока бутылка окончательно не опустела, пока горло не заболело, пока не свело зубы и болезненно не затянуло в основании челюсти. Рики закашлялся, морщась и сгибаясь пополам, жалея о совершенном и думая о том, насколько это было плохой идеей делать так. От боли и холода, к глазам снова подступили слезы. Рики громко шмыгнул носом, попытался смахнуть с щёк солоноватую жидкость, от которой раздраженный эпидермис щипало, а потом встал, устремляя свой взгляд на воды реки Хан. Слёзы продолжали скатываться по его щекам вниз, срываясь с подбородка и разбиваясь об подмёрзшую траву. Щёки холодило и где-то в глубине души растеклось желание подойти к ограждению и прочувствовать на себе всю мощь леденящего ветра. Рики сделал шаг, ступив на асфальт велодорожки. Он не слышал ничего, кроме мысленного призыва двигаться к ограждению и возможно бы дошел, если бы не велосипедист, который, поздно заметив его у себя на пути, не успел затормозить, неосторожно сбил его с ног и свалился сам. Рики упал, распластавшись по холодному асфальту. Около секунды в голове у него звенело, а потом он закрыл лицо руками, чувствуя, как эмоции берут над ним верх, как физическая боль на долю секунды перекрывает эмоциональную, а потом отступает, оголяя его нервы словно провода. Он не понимал, что именно произошло с его правой рукой ‐ повредил он её себе, растянув сухожилия или случилось что-то более серьёзное, — просто бесшумно разрыдался окончательно, выплескивая со слезами всё то, что столько месяцев хранилось у него в сердце…

***

— Простите, вы так неожиданно появились на пути, я не успел сориентироваться, — говорил велосипедист, рассматривая запястье Рики. Оно довольно сильно болело и Рики не сомневался в том, что придётся навестить травмпункт. Сам велосипедист пострадал не меньше: разорвал себе штаны на коленях и содрал одно из них в кровь, но почему-то о себе он беспокоился в последнюю очередь, больше переживая о Рики. Рики снова сидел на скамейке и молчал, разглядывая мужчину перед собой. Он был высок и хорошо сложен, довольно красив. Одет просто и не по-спортивному, явно предпочитая кататься на велосипеде для удовольствия, а не ради спорта. — Ничего страшного, я схожу к врачу утром, не переживайте, — ответил Рики, пытаясь отвлечь внимание от своей руки, и сразу же поймал взволнованный взгляд велосипедиста своим. — Вы уверены? Может лучше сейчас? Я провожу вас до ближайшей больницы, — велосипедист не унимался. — Не стоит, — Рики отрицательно покачал головой. — Я не очень трезв, поэтому лучше будет утром. — Точно? Вам не станет хуже? — Нет, а если и станет, то не страшно, — Рики махнул здоровой рукой и отвернулся, смотря в сторону. Осмотрев Рики с головы до ног и приподняв бровь, велосипедист поднялся из приседа и немного погодя присел рядом с ним на скамейку, посматривая на него украдкой. — Тогда давайте я провожу вас до дома, и не могли бы вы дать мне свой номер, чтобы я мог с вами связаться и в случае чего оплатить лечение, всё же это я виноват в том, что вы пострадали, — сказал он, и в его голосе Рики уловил сожаление вперемешку с волнением и какой-то едва уловимой заботой. — Я сам виноват, — отрезал Рики, бросив взгляд на него. — Я пьян и тем более совершенно не следил за тем, что происходит вокруг меня. Вашей вины в этом нет. — И всё же нет, — настаивал на своём велосипедист, доставая из кармана штанов телефон. — Я чувствую вину, поэтому прошу вас дать мне свой номер и позвольте проводить. Я не успокоюсь, пока вы этого не сделаете. Рики шумно вдохнул, закрывая глаза и зажимая переносицу большим и указательным пальцами. Угораздило же! Чертов Ким Кюбин! Чертова годовщина! Рики проклинал всех и всё, что заставило его оказаться в этой ситуации. «Нужно было пить дома», — подумал он про себя. Рики выдохнул, посмотрел на велосипедиста и неохотно вытянул из кармана пальто свой телефон, всё же намереваясь обменяться номерами. — Ладно, уговорили, — сказал он. — Но до дома я доберусь сам! — Ни в коем случае, — велосипедист мягко улыбнулся, и в голове Рики проскользнула мысль, что лучше бы он этого не делал, потому что его улыбка была невероятно очаровательна…