Один ее взгляд

      В голове глубоко засело имя: «Жанель». Оно подходило нежной и красивой девушке настолько, что казалось можно было и догадаться. «Томирис» - воительница, никто не знал, как она борется из-за дня в день. Даже в обтягивающем платье ее тело казалось просило доспехов - и в бой. Жанель про себя повторяла имя, чтобы ненароком его не забыть. «Томирис. Томирис. Томирис».             Конкурс заключался в том, чтобы станцевать лучше всех. Танцы были не по части слишком самостоятельной и успешной Томирис. Она знала, что брюнетка будет гораздо лучше. Казалось, во время конкурса никого больше она не замечала. Другие участники ее совсем не интересовали. Перед глазами оставалась Она. Ее движения были настолько отточенными, она была луной, которая закрыла собой палящие лучи солнца. Она была центром внимания, хоть и на прошлой свадьбе не появлялась на танцполе.             Движения перетекали одно в другое, словно бесконечная река текла. Она могла танцевать так долго, что каждое ее движение завораживало настолько, что все смотрели как загипнотизированные.  После этого перфоманса было понятно, что ни у Томирис, ни у кого еще нет шансов победить. Овации и свист она встречала с такой же чудесной, как и ее танец, улыбкой.             В эту секунду она знала, что интерес к этой девушке был реален. То, как она двигалась, как выглядела, как себя преподносила – Томирис не могла определить, что именно ее зацепило. Казалось все, чем эта девушка была. Все – начиная от ее стиля, заканчивая тем, как звучал ее смех. Она не ждала от этого мимолетного интереса серьезных чувств, но в этот раз ей захотелось стать чуточку более уверенной и заговорить.             Снова перерыв на танцы. В этот раз она смотрела со стороны на то, как Жанель своей грацией и ни на что не похожий танец завораживала толпу вокруг, осталось только хлопать ее каждому чувствованному движению. Она закрывала глаза и ее тело двигалось будто само собой. Платье, хоть и казалось очень облегающим, ничуть не сковывало ее движений. Ее пластика казалось была наслаждением для глаз, будто танец был приятной мелодией для глаз. Эмоции проявлялись на ее лице, она двигалась не только телом, но и бровями, прикусывала губу, улыбалась. Двигалась всем телом. Каждой мышцей, начиная от кончиков пальцев, заканчивая мимикой.             Тут ее густые ресницы вздымались и чистые глаза смотрели на толпу, на реакцию, следили за каждым выражением лица. Эти глаза улыбались, хоть на лице и не было улыбки. Томирис застыла под влиянием этого легкого, словно перышко, взгляда. Казалось, одно ее движение, и он улетит прочь. Она хотела, чтобы эти глаза смотрели в ее сторону. Дольше секунды, дольше минуты. Вечно. Чтобы это было возможно, продолжать погружаться в нее, тонуть в ней, в этом чувстве. И вдруг она смотрела прямо в ее глаза. Безмолвно. Они остановились. Замерли. Тьму развеивал свет софит, которые больше не были зафиксированы на нежной Жанель. Теперь свет расслоился на несколько цветов и курсировал по всему залу, изредка попадая прямо в карие глубокие глаза, заставляя их щуриться.             Как бы ни ослеплял этот свет, ярче нее ничего быть не могло. Долго смотреть на этот свет не удавалось даже при большом желании. Это было физически больно. Она не была ее. Она была сама по себе, также как и Томирис была. Одна. Только сейчас ее посетила мысль о том, как девушка, подобная этой, никак не могла быть свободна, она не могла быть такой же как она. Она могла уже быть в кого-то влюблена. Томирис смешалась с толпой.             Жанель то и дело отвлекалась на поиск внимательной пары глаз, но не находила их нигде. Даже во время паровозика, когда к концу движения присоединялись люди, девушки нигде не было. Ни за столами, ни на танцполе. Ни намека на красное платье в пол не находилось. Ничего. Танцы со своей подругой, невестой, которая отрывалась на своей любимой песне, несмотря на свое пышное платье, не так увлекали. Ни одна песня не оказывала нужного эффекта.             На улице снова было прохладно и немноголюдно. Среди мужчин глаза быстро упирались в красную точку под фонарем. Она разговаривала с другой девушкой в белом летнем платье. Когда эти глаза заметили на лестнице белую фигуру, они последовали за ней. Жанель улыбнулась. И приблизилась. Она была настроена решительно, хоть и была готова к любому исходу.             Каблуки бились о испещрённый трещинами старый асфальт. Она обняла со спины девушку. Та улыбнулась, когда узнала в подошедшей подругу. Девушка представила старшую сестру невесты однокласснице жениха. Томирис протянула Жанель руку, после того как произнесла свое имя. Высокий бархатный голос прошел по ушам и проник так глубоко, что попал вместе с кислородом в сердце и разошелся по венам по всему телу. Из-за такой реакции тела, Жанель не сразу пожала руку, на которой в этот раз было четыре кольца. По одному на каждом пальце, кроме двух последних, и еще одно на среднем. Все серебристые.             Из разговора, Томирис сделала вывод, что Жанель ровесница ее младшей сестры, а длинноволосая поняла, что воительница была двадцати трех лет и уже больше двух лет работает в нефтедобывающей компании, прошла несколько стажировок во время своей учебы и приехала только на свадьбу своей балованной младшенькой. В каждом ее слове была слышна настоящая преданность своему делу, она говорила связанно, ни единого слова паразита, красиво, будто текст, который кто-то давно написал.             Чистая речь завораживала не меньше, чем дорогое убранство ресторана. Возможно и сильнее. Ведь Жанель все еще находилась под влиянием того, как девушка сидела с прямой спиной, как стояла с идеальной осанкой. Она пыталась впитать каждое ее слово, словно подруги между и не было вовсе. Заметив их взаимный интерес, девушка удалилась. Слово за словом, они знали друг о друге почти все, что можно было выудить из смол тока: возраст, род деятельности, хобби, и то, что обе после свадьбы вернутся в Алматы. Говорить было так легко, не было ни одного момента с неловким молчанием, и они настолько погрузились в разговор, что не замечали громкую музыку за своими спинами. Они вернулись внутрь, когда Томирис получила гневное сообщение от матери, та ее успела потерять.             Они возвратились вовремя. За чайным столом осталась одна молодежь, и оставалось еще несколько свободных мест. Один чай с молоком, один без. Фантики от пирожных, ложка, которая скользила по нежной поверхности шоколадного торта, сладкий крем на губах, и разгоряченное от горячего чая тело. Один взгляд на сласти, другой на нее. Такую же сладкую, как и этот торт. Нежная, словно крем из взбитых сливок, воздушная, улыбчивая. Все это было о Жанель. Голос ее был на удивление не таким сладким и высоким, как могло бы показаться, он был немного низким. Но звучал все же так же сладостно как мед, ведь этот голос был обращен к ней. Он следовал за ней, и хотелось, чтобы не прекращался.             Она мечтала стать искусствоведом. Разбиралась в картинах и в старой английской поэзии. Могла часами говорить о превосходстве барокко и рококо над современной неживой архитектурой. Она любила говорить, хоть ей и хотелось больше слушать. Томирис отвечала немногословно, она вслушивалась в каждое слово, не скрываясь от ее карих глаз. Смотрела в них с такой нежностью, какой никто Жанель прежде не одаривал. Болтушка так и горела желанием утопить девушку в своих глазах, она знала, что та уже попала под ее чары.             Небольшая комнатка со столом, усыпанным зеркальными подставками с кексами, пирожными в прозрачных стаканчиках, зефиром, и кусками оставшегося четырёхъярусного торта опустела. Официантки все еще подливали паре юных дам чай, а в основном зале стало снова очень шумно. Пора было возвращаться, но хотелось до конца оставаться в этой чайной комнатке слушать ее низкий голос. И было уже не важно говорила ли она о том, как современная поп культура убивает осмысленную музыку, или о витражах времен эпохи возрождения. Томирис так многое о ней еще не знала, а она продолжала говорить не о себе.             Ее голос был полон жизни, она говорила, а казалось от каждого ее слова в мире прорастает одно семя и становится ростком, одно ее слово и рождается новый человек. Она делала вдох - Томирис хотелось жить. Взяв девушку за руку, она увела ее в зал, заметив, как официанты начали собираться в комнатке. Кожа ее рук была нежной и теплой, так что это тепло расходилось по холодным ладоням Томирис. Ее руки успели огрубеть от работы по дому и походов в спорт зал, но все же оставались такими же маленькими и хрупкими, как и ладони Жанель. Они прошли к своим столикам, обойдя чужие столы сзади. Их взгляды снова сошлись, будто переплелись и разошлись снова.             В голове не укладывалось, что она сама подошла первая. Что она одна, и что у нее есть шанс. Они больше не переглядывались, не прятались друг от друга. По окончании свадьбы вышли вместе и все еще находясь с другой молодежью вели свою беседу, в которую никого больше не звали, а никто и не решался влезть. На часах уже час ночи. В голове ни одной мысли о сне. Все о ней. У обоих. И сами они понимали, что это взаимно.             Полный салон, галдеж, смех и безрассудство, которое распространялось быстрее вируса, валило всех. И Высовываясь из открытых окон, они ехали так быстро, что ветер развивал волосы, словно флаг, они попадали кому-то на глаза, но это мало кого беспокоило. Казалось, нет больше ничего кроме этого момента. Старшая с водительского кресла смотрела на сестренку, которая кричала в окно что-то невнятное, бессмысленное. Дороги были пусты, изредка какие машины обгоняли, но ни одной белой полицейской машины с голубой полосой. Свет фонарей изредка оставлял крупные желтые полосы, но быстро в салоне снова становилось темно. Посередине сидела она, следила по карте за маршрутом. Ее нежный взгляд застывал на сосредоточенной водительнице.             В клубе, где проходила афтерпати, было шумно. Вечер субботы. Невеста уже переоделась в удобное черное платье, подружки крутятся вокруг нее, чокаясь бокалами мартини. Звон отдавал в уши. Но они двое сидели у бара. Кудрявая крутила трубочкой в своем коктейле, а длинноволосая пила свою пина-коладу. Они не говорили больше с тем запалом. Стали осторожнее, вдруг кто заметит. Лишних ушей и глаз было много. И своих и чужих.             Старшая спросила, где она живет. Младшая ответила, что пока что была в общежитии. Минуту молчания заполнили биты какого-то ремикса новой песни. И старшая более тихо говорит в ухо: «переедешь ко мне?». В голове в эту секунду раздался фейерверк, такой оглушительный, он заставил ее замереть. Залпы яркими красками расходились прямо в ее голове. Ярко настолько, что она не могла связно думать. Теплое дыхание пощекотало не только ее ухо, но и нервы. Сердце с бешенным ритмом колотилось. Девушка немного отодвинулась, но в любой момент могла снова что-то негромко произнести. Наклонив голову немного к плечу, она смотрела на Жанель. А та смотрела на свой маникюр, нежно-розовый френч.             Опрокинув оставшееся содержимое бокала, она прошептала в ответ нежно: «когда могу заехать?». Они снова смотрели глаза в глаза. Без опаски. Ласково. Но обе сдерживались от того, чтобы быть еще ближе. Один такой взгляд мог пробудить настолько глубинные чувства, что каждый был опаснее предыдущего. Нельзя было допустить еще большей близости. Не здесь и не сейчас. Потому они и разошлись друг от друга, им было тяжело отлипнуть. Хотелось все ближе и ближе. Они не говорили об этом, не спрашивали. Но чувствовали.             Жанель не танцевала так раскованно, она держалась так же, как и на первой свадьбе. Осторожная, не привлекала много лишнего внимания. А Томирис была не самой лучшей танцовщицей, потому и держалась подле младшей сестры, когда от нее отходил уже законный муж. Но то тепло, что ощутили ее ладони, манило ее как моль на разогретую лампочку. Она знала, что крылья нежные и могут подгореть. Но сгореть в ее пламени было не страшно.             То ли под действием поднимающихся градусов, то ли от музыки, которая несколько часов без перерыва ударяла словно огромный гонг прямо перед ухом, она подвигалась все ближе. Пластичные и невероятно притягательные движения были узнаваемы даже со спины. Кудри успели растрепаться, они мелодично покачивались из стороны в сторону. И вот холодная сухая ладонь осторожно коснулась бедра. Маленькие руки выдавали ее. Довольная, Жанель не прекращала двигать бедрами из стороны в сторону. А движения Томирис следовали за ней.             Вокруг было так многолюдно, что никто их бы и не заметил. Это было их первое настолько близкое соприкосновение. Даже если они и были не прижимались друг к другу, все равно тело ощущало жар другого разгоряченного тела. Дыхание вместе с пульсом ускорилось до предела. Такое же горячее. Каждое совместное покачивание отдавало отклик в сердце. Тут горячая ладонь касается уже потеплевшей и, разворачиваясь, Жанель кладет свои руки на ее шею. На каблуках она была сильно выше Томирис, сантиметров на десять. Ее лисьи глаза улыбались, что заставляло губы расплыться в улыбке. Мозг плавился под ее жаром.             Свадьба, друзья, семья и все остальное ушли на задний план. Перед глазами была она, ее руки обвивались круг ее шеи. Томирис казалась главным произведением искусства, которое только могло попасть ей на глаза. Из всего прекрасного, не было ничего, что захватывало бы дыхание настолько, сколько могла она своим существованием. Один ее взгляд – она была готова уехать с ней куда угодно, остаться на ночь в шумном клубе, выпить все, что она ей предложит. Ее прикосновение – она уже сдерживает свой порыв прильнуть к ее губам своими.             В отличие от нее, Томирис не была столь страстной. Она была осторожной и пыталась не сгореть слишком рано. Она ощущала невероятную тягу к ней. Чувствовала, что сердце горит и изнемогает, но было слишком рано говорить о чувствах. У них впереди было еще много времени. По крайней мере это ощущалось именно так