Один ее взгляд

      Утро выдалось тяжелым настолько, что после пробуждения голова и ноги гудели. Мысли окутаны туманом, за которым не осталось воспоминаний о том, как удалось добраться до дома. Перед глазами белый потолок старой детской комнаты, которую раньше делили две сестры. На полках открытого шкафа еще лежали старые мягкие игрушки, а на школьном столе стояли фотографии, на которых девочки были еще детьми, а рядом и те, на которых они стояли с красными аттестатами, и с синим дипломом. Такие фото были с обоими дочерями, на них в центре стояли выпускницы, а по краям родители и сестра с братом. Одинаковые кровати стояли у двух стен комнаты. Идентичные два высоких шкафа и одна общая парта.             Родителей дома не было. Они говорили, что осталось еще несколько обрядов, но на них присутствие сестры было не обязательным. Смотреть на то, как младшая в платке и халате разливает родне мужа чай было совершенно не интересно. Вероятно, вместе с чаем лился и алкоголь, а дом сватов был заполнен душным громким смехом с нотками пения и прочих развлечений. То, что было обязательством то, что не было возможности избежать. Но не ей. Ей простительно, ей скоро на работу, она должна отдохнуть. Она трудяга, муравей, который всегда тащит в дом что-то в пять раз тяжелее него самого.             На зарядившемся за день телефоне пролистывались десятки селфи с ней спящей, на переднем плане были сестренка, жених, друзья, и тут рука остановилась. Надув губы показывала знак пис Жанель, а за полулежавшей Томирис на фото стоял кто-то, подставив ей рожки. Фотография вышла смазанной, больше фото с ней не было.             Солнце спряталось за соседним домом, а мысли путались, как нити в клубке, слоились, забирались одна на другу. Она никогда прежде не пила до беспамятства, вопрос за вопросом, значки мессенджеров горели красными цифрами, порядок был нарушен. Страх быть пойманной сожрал в какой-то момент все мысли. Радовало, что клубок распутывать не пришлось, но возникла другая проблема. Огромная, темная, беспощадная. Пальцы подбирались к непрочитанным сообщениям, дрожали.             Среди большинства непрочитанных были фото, сделанные ребятами в такси. Безобидные, веселые моменты, которые она проспала. Ни намека на ошибку. Со вздохом, она ответила на ее сообщение: «Отпишись, как проснешься». В ее профиле было мало о ней, кроме фотографии в обворожительном черном платье на аватарке и трех сердец розового, фиолетового и синего цвета. Стоило их увидеть, как на лице Томирис возникла улыбка. Девушка быстро ответила, прямо без намеков. Она написала, что очень ждет встречи.             В теле оставалась тяжесть, голова по ощущениям была готова разорваться на части, но в районе сердца расходилось теплое трепетное ощущение, будто предвкушение чего-то хорошего. Никакой тревоги, переживаний. Тепло и приятно. Остаток дня, всего каких-то шесть часов до ночи пролетели мимо, в мыслях ожидание, томное. Как маленькая она ждала следующего дня, так как не ждала своего дня рождения или нового года. Предвкушение и смывающее из-под ног землю чувство затмили все другие беспокойства и мысли.             Обрывки прошлой ночи иногда возникали из ниоткуда: бокал за бокалом лились по ее горлу, она не потратила ни капли зря. Прыгала под свою любимую песню, катала на спине младшенькую, нелепо двигалась до конца, пока не смогла вообще держаться на ногах. Эти воспоминания возвращались только после взгляда на сторисы ее подруг. После присела на лавку, где ее заметила уже спящей возвращавшаяся компания. Автомобиль так и остался на парковке, отец оставил записку, что он уже уехал на ней к сватам. Больше ничего.             Этот раз отличался от предыдущих. В этот раз она не боялась рискнуть, кожа уже была давно покрыта шрамами от ожогов. Больнее не будет. Она не такая, как все, кто был до нее. Жанель другая. Томирис была в этом убеждена. Все из них были только лампочками, горевшими ярко, ранившими почти насмерть, после которых приходилось собирать себя заново. Они зажигались лишь на время, так же быстро, как и нагревались, они охладевали. От их света ничего не оставалось. А она была открытым огнем, горячей настолько, что ее свет влек сильнее любой другой. Она горела сама. Гореть вместе было не страшно, гореть, а не сгорать.             От запаха алкоголя ничего не осталось. Духи, длинная юбка, четыре серьги в каждый прокол на ухе, столько же колец на пальцах. В этот раз другие: с лягушкой, широкое с национальными орнаментами, напоминавшими рога, одно походившее на шипы, которые обернули вокруг пальца, и одно не идеально круглое, а непонятной формы, скорее даже бесформенное. На губах черная помада, длинные прямые волосы собраны в косы. Мама сделала замечание, что она выглядит, как бунтующий подросток. Сердце волновалось, делало удары то спеша, то в привычном ритме.             Где-то на другом конце города была она. Невероятно умная, начитанная, слушающая, успешная и самостоятельная. Это было волнительно. Хотелось оставить черный отпечаток на ее губах, шее, руках, везде. Но та не была такой торопящейся. Она весь вечер отстранялась, прерывала переплетение взглядов, не прикасалась. А руки все тянулись к ней, холодной, приходилось контролировать их. Не потерять голову стоило ей очень дорого.             Весь прошлый день в голове был ее высокий голос, ее нежный образ в красном платье, шепот и лисий взгляд. Ожидание утомляло, каждый час тянулся словно время замедлилось. Голова не болела от интоксикации, сердце болело ей.             И вот стрелки часов приблизились к назначенному времени. Оставалось около пяти минут. Она бежала, чтобы не опоздать. Поставила телефон на режим «не беспокоить». Солнце и сегодня нещадно палило оголенные плечи и руки. Вот она. Вот. Прямо напротив, в тени дуба. И смотрит прямо насквозь. На лице возникла глупая улыбка от уха до уха. В ответ та самая улыбается. Стоит в льняном костюме с собранными в пучок волосами.             Окунувшись в ее объятия, она не давала себе отчета в том, что двигалась все еще слишком быстро. Но Томирис ничего не сказала, потому все было в порядке. Снова разговор. Ее голос заставил на секунду затаить дыхание. Пальцы то и дело соприкасались. Но все еще не успели объединяться, были не сплетены. Зато рядом.             «Ты прекрасно выглядишь» сказанное сразу после приветствия все еще повторялось в голове, пока она рассказывала о своей учебе. Говорила восхищенно, она дышала любовью ко всему: к Алматы, его горам, садам, музеям, путешествиям. И вдруг вырвалось – женщины. Прекраснее всего в городе были молодые девушки, которые не боялись, они не стыдились своей красоты, были открыты к новому, разговоры с ними были интересными и захватывающими. Они вдохновляли, даже если не удалось узнать ни имени, ни возраста, ничего. Они создавали свое женское движение, свое безопасное пространство. Именно в этом городе появилось ощущение общности, принадлежности к женщинам.             Томирис кивала и соглашалась, она тоже совсем не давно закончила университет. Она прекрасно понимала чувства Жанель. Она не перебивала и не ждала чтобы сказать что-то свое, а действительно пропускала через себя слова, по крайней мере так это виделось рассказчице. Та в свою очередь смущалась, пытаясь сдержать румянец, который так и норовил проступить на лице. А собеседница совсем не замечала результатов ее попыток, лицо розовело, словно это было результатом жары.             После продолжительного монолога Жанель дала себе волю и наконец начала расспрашивать все еще малознакомую девушку, которой были забиты все мысли. Слушать ее голос Жанель нравилось, она то и дело произносила незнакомые термины, но это не пугало. Когда кто-то так увлеченно говорил о чем угодно это всегда делало рассказчика в сотни раз привлекательнее. Но разговору было суждено оборваться, они подошли к ресторану. Она так же была терпеливой и внимательной. Пока Жанель выбирала, что заказать, Томирис просила официанта дать им несколько минут. Не навязывалась, не предлагала, дала подумать, выбрать самой. Сидела напротив и разглядывала интерьер ресторана.             Глядя на цены, Жанель сглотнула. Было не космически дорого, но точно не кафе на каждый день. Слова о том, чтобы она не смотрела на цены, легли бальзамом на душу. Томирис не давила ни взглядом, ни чем-то еще. Поза ее была расслабленной, и тут заметив взгляд девушки, означавший что она готова, подозвала официантку. Играла спокойная музыка.             Трапеза прошла так же не напряжно, как и сама атмосфера. В таких заведениях было тихо, малолюдно, что значило меньше взглядов. И по спокойствию на лице Томирис, Жанель стало понятно, почему она привела ее именно туда. Вкусная еда, вежливый персонал, приятная атмосфера.             После ужина Томирис отвезла Жанель загород, не говоря о месте назначения. Машина осталась у склона, путь вверх был не простым, ноги то и дело скользили вниз вместе с мелкими камнями, а рукава путались в ветвях колючих акаций. Жанель доверяла Томирис, она периодически хваталась за ее руку, которая всегда подхватывала и помогала удержаться. Солнце уже не сияло на горизонте, но последние его лучи едва освещали путь. И вот последний рывок, Томирис подала руку, после того как оказалась на вершине. Осторожно взявшись за нее, девушка сделала уверенный шаг, и когда ее взгляд коснулся этого вида, она едва ли не забыла, как дышать.             С вершины был виден весь город, в лицо бил ветер так сильно, что если отойти друг от друга на приличное расстояние, то было совершенно не слышно чужой голос. Такую свободу можно было представить только у птиц, которые постоянно плывут по небу, как корабли по морю. Вокруг ни единого здания, ни одного человека. Так же свободно, как было у предков. Внизу виднелся город, живой, яркий. А за спиной ничего, пусто. От того и так хорошо. Будто вылез из своей клетки.       Взгляд поднимался выше, к небу, бесконечному, темному и загадочному. Звезды едва виднелись в еще совсем не черном небе. Если оглянуться вокруг, будет виден весь горизонт. Место, где небо и земля соединяются и уходят в бескрайние дали. Мир в эту секунду казался таким огромным, а все проблемы пустяковыми. Все вокруг дышало жизнью: каждая сопка делавшая линию горизонта кривой, деревце, едва заметные светлые пятна облаков, восходившая желтая луна.             Какими бы красивыми не были лучи вечернего города, в краски вгонял профиль Томирис, который сиял ярче любых ослепляющих лучей. Ее кошачьи глаза, тонкие губы, высокая переносица.  Она не смотрела на засыпающийся мерцающий город с множеством пятиэтажек и частных домов, с мостами и автомобилями. Как эти виды могли бы быть интереснее кого-то, кто стоял рядом, такого близкого, но все еще не изученного. Чье слово - и сердце стучало чаще, чей взгляд был нежнее любого шоколада, он таял так же нежно, оставляя приятное послевкусие. Чье прикосновение она так и откладывает на потом, как десерт на конец трапезы.             В этот момент сердце отгоняло кровь и по телу распространялось тепло и ощущение настолько приятное, что падать в него было не страшно. Она знала, что упадет, и сама спрыгнула, зная, что ее ожидает. Но даже если разобьется - будет не страшно. Дух захватывало, а прохладный воздух будто обдувал легкие. Выходил горячим. Как и горячая кровь. Пылающая, разгоряченная чувством.             Она положила свою горячую ладошку на ее руку, маленькую, хрупкую и нежную. Сердце стучало так быстро, что ритм можно было ощутить в груди.             Ее рука не выскользнула. А взгляд был устремлен не в мерцающие огни засыпающего города, а на девушку, чьи длинные волосы развивались на ветру. На губах не было улыбки, но улыбались ее глаза. Нежно. Ощущение приятнее простого прикосновения. Пальцы обвились вокруг ее. Теплые, нежные тонкие.             Им не нужны были слова, они растворились в едва уловимых звуках дыхания города.  Падали на огромной скорости в неизвестность, но казалось, что падение будет вечным. В глазах друг друга виделось отражение города, яркие лучи света, разрезавшие тьму, сложившиеся калейдоскопом на большие расстояния. Телефон, лежавший на дне сумки в машине, успел загореться синим светом в ожидании ответа на сообщения, он был не нужен, а чьи-то сообщения и подавно.             Дорога назад пролетела настолько быстро, что Жанель не успела даже сказать что-то важное. Она говорила будто обо всем и ни о чем одновременно. В мыслях не было прощания. Но стрелки часов уже переступили полночь, а Золушка должна была вернуться к этому вечеру. Ее принцесса сидела рядом, но вместо туфельки, в руках было сердце Жанель, которое она самостоятельно ей доверила.