местный бар в Питере.

Антону с каждым днём хуже становится; тяжко морально, а на плечах будто килограммовый груз. Хочется уехать — не на что, хочется забыться — нечем, хочется исчезнуть — невозможно. И так всегда, всю жизнь. Катя не улыбается, лишь с жалостью на друга поглядывает, да голову, будто провинившись, опускает. Дмитрий молчит, работой занимается, да не разговаривает ни с кем. И Петров радуется — радуется тому, что его оставили в покое, что с ним никто не разговаривает, что его никто не доканывает. Но радость эту не видно — она где-то дымкой невидимой, крошечной в голубых глазах порхает, за туманом пустоты скрываясь. Младшему выть хочется всё больше с каждым днём; то Данил возле подъезда поджидает, то мама попросту звонить перестаёт, да о состоянии болеющей сестры оповещать. И Петрову пусто, но в одиночестве, как он думает, лучше будет; и он так и не понимает, одиночество достигло его или всё-же нет. — Держи,— кратко бросает Новосёлов, текилу на поднос ставя, — К третьему столику. — Я помню.— кивает младший, взяв в руки поднос с алкоголем. Он спокойно относит его, да внимания особого на окружение не обращает; сегодня Ромки в баре нет, что радует Петрова до безумия, ведь видеть его он не желает. В голове крутятся лишь его слова о том, что он добьется Антона, добьется его прощения; он лгал, или всё-же действительно готов цель оседлать? Непонятно, и Петров надеется, что эти слова были ложью — надеется, ведь если он и простит Пятифана, то предаст собственные принципы, да смирится со своим пидорским положением. А он этого сделать не может — не может, потому-что принципы, принципы, и ещё раз - принципы, которых ему велось придерживаться всю жизнь. ***** Путь освещает пару тусклых фонариков, на столбах висящих. В иссиня чёрном небе был круглый, белый шар — луна. Луна красивая, а свет её ещё красивее. Но покой младшего прерывается, как только он видит курящую фигуру возле своего подъезда — Даня. Он, замечая блондина, сигарету в сторону бросает, спину от стены обшарпанной отрывая. Ближе подходит, пока Петров со взглядом безмятежным ожидает его. — Эх, Антошка,— театрально вздыхает рыжеволосый, вплотную к младшему подойдя, — Я ведь тебя предупреждал. — Ну?— на секунду брови поднимая, хмурится. Даниил в карманах штанов спортивных копошится, а после в хватке ладони держит небольшой ножик; обычный, самый обычный нож, просто маленький. Лезвие его на лунном свету заблестело, заставляя Антона невольно вздрогнуть — то ли от холода, то ли от осознания, что это конец, а тело его через неделю найдут где-то в канаве с обрубленными руками и засохшей кровью на губах. — Не боишься, Антошка?— рыжик лезвие ближе к чужому лицу подносит, но младший даже и мускулой лица не дёргает. — Боюсь.— кратко отвечает блондин; он боится, но всем видом показывает, что ему откровенно похуй. — А по тебе и не скажешь,— усмехается, приставляя нож к чужому горлу, — Так вот,— с улыбкой слабой, но жуткой говорит, — Либо ты увольняешься, либо я тебя прикончу прямо здесь и сейчас. — Я не уволюсь.— будто нарываясь, да играя на чужих нервах, произносит томно. — Ну, тогда тебе придётся уйти в мир иной,— смеётся, — Последнее слово твоё будет каким? Белобрысый уже хочет заговорить, как со стороны слышит шаги чьи-то, и голос знакомый до жути. Они одновременно с Даниилом голову поворачивает; при свете фонарей видно силуэт, идущий к ним. А точнее, уже почти подошедший. — Эй!— Ромка подбегает ближе к парням, что в ступоре находились, кажется. Он смотрит то на рыжеволосого, то на объект воздыхания, а после его взгляд на ноже останавливается. Кажется, что его серая радужка кровью наполнилась, а изо рта вот-вот пена пойдёт. — Ты чё сделать хотел?!— громким басом спрашивает, от чего даже младший мурашками покрывается. Старший к Дане ближе подходит, пока тот медленно назад плятётся. — Я ничего не хотел!— рыжеволосый отбрасывает ножик в сторону, пытаясь оправдаться. — Я говорю,— ещё твёрже, — Что ты хотел сделать с моим Антоном?! — Я нич...— чужая речь обрывается благодаря крепкому кулаку Пятифана, что попал ровно в челюсть. Оба парня в драке сцепились, и Роман явно выигрывал. А в голове смотрящего за этим всем Петрова крутилось лишь одно — стыд. За него сейчас дерутся два парня, словно он какая-то баба, которую не поделили между собой. И не успевает он и оглянуться, как от рыжеволосого и след простыл, после того как он едва услышал голос Пятифана, шипящий : «А теперь съебался отсюда, уёба!» — Тош,— ведя тяжёлую отдышку, шатен подходит ближе к Петрову, — С тобой всё хорошо? — Да,— кивает, — И я, кстати, не твой. — Кхм,— парень наигранно прокашлялся, — Я это просто так сказал... ну, чтобы он понял, что мы с тобой знакомы. — М, ясно,— блондин опускает глаза, а после, улавливая ушами, казалось-бы, звонкую тишину, нешумно произносит: — Спасибо. — Да не за что,— старший жмёт плечами, — Если он ещё до тебя доёбываться будет — говори мне! — Нет уж,— усмехается, в слабую улыбку уста растянув, — Я в свои проблемы тебя точно посвящать не буду.— смеётся слегка. Роман также улыбается, посмеиваясь. — Да ладно тебе,— Пятифанов рукой махнул, — Я же просто защитить тебя хочу. — А я тебя не просил.— интонация черствеет немного. — Ну, я ведь просто люб...— Петров знает продолжение, потому удосуживается прервать чужую речь. — Я это слышал уже кучу раз,— кивает, давая понять, что не удивлён ни капли, — Не стоит мне постоянно об этом говорить. — Ладно!— Пятифан закатывает глаза, — Ты только не дуйся. — Ага,— младший вздыхает и подходит к подъезду, — Пока. — Пока, Тош. ***** Всю ночь не спится; мучают кошмары, и желание провалиться в сновидения отпадает полностью, а на часах уже четыре утра. — Ну не могу же я без сна так пролежать!— думает Петров, — Потом на работе буду, как овощ, блядь... И это было правдой. Потому Петров вовремя таких "атак бессонницы" старается поскорее сразиться с ней, чтобы поспать хотя-бы три часика до того момента, как по барабанным перепонкам ударит громкий треск будильника. Он ненавидит дневную сонливость. Естественно, уснуть у него не получается; то поза не та, то болит что-то, то глаза просто напросто закрыться не могут. И всё так давит, а лёгкие ещё сильнее хотят, чтобы их местность одолело смрадное облако табачного дыма. — Да блядь!— про себя ворчит блондин, раздражённо вставая с кровати. Заходя на балкон, он первым делом вдыхает свежий, холодный воздух; так сладко, но ещё слаще становится при виде сигареты, что через какое-то время уже тлеет в тонких пальцах. Мягкие, обветренные губы зажимают меж собой фильтр, а глотка успешно принимает в себя никотиновое облачко. Так-то получше становится, но вот в голове один Пятифан крутится; и что он в мыслях младшего забыл — непонятно. Хотя, за помощь его надо было отблагодарить, и слава Богу, что Петров этот шанс не упустил. Он слышит какие-то шорохи; из кустов, кажется, исходящие. — Тоша...— негромко говорит Ромка, подлезая к окну. — Ты.. ты чё тут посреди ночи забыл?— ошарашенный Антон не мог оторвать взгляда от Пятифанова, да запинался едва. В руках старшего были какие-то вещи, кажется. — Да вот,— начал Роман, — Я вчера хотел тебе подарок сделать, но забыл,— вздыхает, — А тут, думаю: была ни была! Вдруг не спишь,— запыхается, — Поэтому, вот!— протягивает Петрову шоколадку и цветы. Шоколадка с орешками была, Петрова любимая, а вот цветы — ромашки; Пятифанов теперь, кажется, знает не только о том, какие у Антона любимые цветы, но и о любимом шоколаде младшего. — Спасибо, конечно...— Петров принимает подарки с радостью; конечно, едя шоколадку, он будет осознавать, кто её подарил, и смотря на цветы, будет думать тоже самое. Но, вежливости у него и на пол города хватит, раз уж дело подарков касается, — Очень.. приятно. — Я рад,— Ромка лыбится, словно дурачок, а глаза у него, как у ребёнка, который увидел волшебство, — Ты сейчас спать пойдёшь? Если да, то не буду мешать. — Да, скорее всего,— врёт. Не будет он спать – не получится. — А ты? — Я тоже,— вздыхает тяжко, — Ладно, я пойду. — Ну, давай, иди. Шатен мнётся, будто ещё что-то сказать хочет, а после неуверенно, тихо выпаливает: — Я тебя люблю.— и тут же прыгает на землю, да уходит куда подальше.