местный бар в Питере.

Антону хочется реветь, пока он слышит шумные всхлипы в трубку; он сдерживается еле как, хотя голос дрожит, а глаза блеском отдают, намокают. — Мам, не плачь...— лепетает тихо; тихо, потому-что не хочет слезам волю дать, — Мы обязательно справимся... — Ну как тут справиться, сынок?..— шмыгает носом громко, пока солёные реки оставляют влажные дорожки на щеках, — Борис сегодня целую тысячу на выпивку спустил,— почти задыхается от безудержного плача, — Всю ночь дома не находился...— и снова слезами заливается. — Не бойся, мамуль,— почти шепчет, да сам ладони в кулаки сжимает, впиваясь ногтями в кожу; следы останутся, — Я обязательно приеду с деньгами и мы всё решим.— Петров искренне хочет верить, что всё будет так, как он говорит; ему здоровье сестры и матери важнее, чем он сам, а отца хочет в страшных муках видать; он только рад будет, если этот мудак из семьи наконец-то свалит. Отца он любить перестал ещё с того момента, как тот бухать много начал, да спускать бабло только на пиво, водку и сигареты; до одури хотелось подойти к его пьяной тушке, чей рот невнятную хуйню бормочет, да такого леща въебать, чтобы аж звон в ушах был, да звук хлёсткого хлопка по комнате разошёлся; но младший такого себе не позволял... Точнее, не успел позволить. — Надеюсь, сыночек,— голос её дрожит заметно, а дыхание сбитое, точно подобно запыхавшемуся, — Я ещё сегодня вечером позвоню, скажу, как тут обстановка... — Хорошо, мам,— кивает, вздыхая тяжко, — Пока. Люблю тебя. — Я тебя тоже люблю, сынок,— шмыгает носом, дрожащим тоном выдыхая, — Пока. И диалог прекращается; краткие, быстрые гудки на конце того провода слышаться, а на душе рана. *** Роман смотрит в кошелёк; там около пятнадцати тысяч рублей, и он с удовольствием кладёт утада ещё пять тысяч, что у Алексея занял. На лице улыбка; первые двадцать тысяч есть. Вообще, он деньги на подарки для Антона откладывал, но ему кажется, что если он отдаст все накопленные на операцию для младшей Петровых, то это будет наилучшим подарком для его возлюбленного. Ему бы с кем-то договориться, узнать чего-нибудь. Но пока что на ум приходит лишь одна персона, из которой он может более информации об Антоне узнать — Смирнова Катя; она ведь уже чуть-ли не лучшая подружка блондина, так значит, что много какой нужной информации в голове держит. Но главное узнать, как до неё достучаться вообще можно? Вобщем, об этом Пятифанов позаботиться чуть позже. Сейчас он взгляд бросает на полевые ромашки, шоколадку с орешками, и пачку «Winston» с капсулой. Он уверен, что младший эти подарки примет; может, домой и не впустит, но подарки точно принять должен. И отложив кошелёк на тумбочку, Роман с самодовольной ухмылкой берёт в руки всё, чем хочет сегодня хоть немного порадовать Антошу. *** Сквозь ветер, бьющий в лицо, парень до окна родного добегает; он знает точные детали этого места, от цвета рамки — до еле видной царапинке на обшарпанном подоконнике. Ловок запрыгивая и ухватываясь, он вздыхает, да мягко сжимает ладонь в кулак; подносит костяшки пальцев к пластиковому окну и стучит несколько раз; стучит громко, но делает это неохотно — чувство стыда появляется от шумности звуков, которые при сомкании окна и костяшек звучат. Он видит, как на балкон заходит сонная тушка Петрова, да к окошку подходит, распахивая его. — Чего надо?— голос Антона звучит более жалко, а глаза его красным оттенком отдают, как и нос; лицо выглядит “помято”, будто на нём вода засохла. — Тош,— Роман всматривается в чужое родное лицо, — Ты что, плакал?..— складывает брови домиком. — Нет,— грубым тоном произносит, — Тебе вообще какое дело? — Тош, я ещё раз извиниться хотел,— говорит тихо, взгляд опуская; руку опускает, из кармана своего достаёт слегка мятые ромашки, а вместе с ней и шоколадку с сигаретами, — Больше не буду лезть к тебе со своей помощью, обещаю,— протягивает подарки; он не так давно заметил, что подобные такие “подгоны” – это страсть младшего, перед которой тот еле устоять может, — Прими их, пожалуйста. — Романтик, блядь,— первым делом берёт сигареты, а за ними и лакомство с цветами, — Мог бы чего-нибудь и оригинальнее придумать.— усмехается. — Денег хватило только на сижки и шоколадку.— жмёт плечами, улыбаясь чеширски. — Винстон не более ста рублей стоит, а шоколадка рублей двести,— осматривает ромашки, даже в глаза серые не глядя, — Не думаю, что триста рублей для тебя – это пиздец какая сумма. — Да я откладываю просто,— старается придумать верную отмазку; если младший о его планах узнает, то тут же к чертям с этой улицы выгонит, — Мамке подарок сделать на днюху надо. — У твоей мамы день рождения? — Да,— кивает, — Завтра.— фантазёр, ёбаный рот. — Поздравляй её там от меня.— усмехается ехидно, да вновь глазами цветы обводит. — Обязательно передам,— улыбается в ответ, — У тебя там как дела? — А тебя ебёт?— даже не смотрит. Сердце Пятифанова бьётся в бешеном темпе; чёрт, он готов терпеть любое отношение к себе — ему лишь-бы голос этот ангельский услыхать. — Да так,— пожимает плечами, — Интересно просто. — Ну допустим, что нормально,— точного ответа не даёт – говорит загадками, не имеющих разгадок, — У тебя как, романтичный ты наш?— такое обращение заставляет старшего покраснеть, и он улыбку смущённую не может сдержать. — Ну, нормально...— словно влюблённая школьница мнётся. — Пиздец, ты настолько меня любишь, что-ли?— откладывает подарки в сторону, наконец-то взглянув на шатена. — Всмысле? — Смущаешься от любого моего слова,— краешек губ приподнимает, в надменной улыбке расплываясь, — Ты ко всем возлюбленным так относишься, или это только я такой неудачник? — Тош, я могу вести себя так, как тебе захочется,— ласковый тон не сменяем, — Твоё мнение мне в разы важнее. — Ну реально пёс,— вздыхает, — Я тебя тут попускаю, по тихому оскорбляю, а ты всё ещё такой преданный, верный и любить продолжаешь,— теперь уже не усмехается, а на серьезных щах говорит, — Что вообще с тобой происходит?— разводит ладонями, — Может тебе тоже бы не помешало выговорить кому-то? — Я просто очень сильно люблю тебя,— вновь пожимает плечами; он искренне не видит ничего странного в своём поведении, хотя некоторые моменты заставляют его хотеть плакать, — Ничего такого не вижу. — Странный ты, конечно,— вздыхает вновь, — Ну ладно, это не так важно. — Я так понимаю, что на чай не пустишь?— улыбается тепло, с лёгкой иронией говоря. — Хм-м,— Петров хмурится, строгий взгляд отводя, — Я подумаю. — Ты уж подумай,— Пятифанов взгляд на руки младшего заостряет; они нежными, нетронутыми кажутся, но Роман до сих пор чувствует фантомную боль в челюсти, — У тебя красивые руки. — Спасибо,— нехотя отвечает, кривясь едва; рефлекторно глядит на руки шатена, оценивающим взглядом окидывая; на них костяшки сбиты, будто после драк, но ногти вполне ухоженные, не грызанные, — А почему у тебя ссадины на пальцах?— после этого вопроса, Пятифанов растерянно осматривает свои руки, да только через несколько секунд замечает, о чём Антон говорит, — Выглядит так, будто ты дрался. — А, ты про это..— нервно усмехается, почёсывая затылок, — Это я так.. когда малолеткой был, то в драки постоянно лез. Вот и осталось. — Да я смотрю, ты и сейчас в драки влезать любишь,— блондин на себе непонимающий взгляд чувствует, — Конфликт с рыжим мог решить и без кулаков. — Он бы по другому не понял,— вздыхает, — Ты, кстати, тоже мог бы решить наш конфликт без кулаков. На секунду старшему показалось, что сейчас Петров вспылит, но тот лишь самодовольно приподнял уголки губ, кратко усмехнувшись. — Сильно больно было?— изгибает бровь. — Да,— указывает на левую часть подбородка; там синячок еле заметный, — Ты где такому научился? — Не помню,— продолжает улыбаться слегка, — Оно как-то само. — Повезло тебе. *** Кроме лёгкого ветерка младший ничего не чувствует, а вокруг кроме злобных исподлобья взглядов и деревьев не замечает; он идёт медленно, с хмурым лицом. Перед встречей с Екатериной, он, казалось-бы, даже рад в какой-то мере должен быть, ибо его ждёт первые четыре тысячи; у него в кошельке не более трёх косарей, а зарплата не так скоро будет — стоит хотя-бы занять денег у кого-нибудь. Он вдали видит женскую фигуру, а в глаза сразу бросается длинная косичка. — Кать!— восклицает негромко, на что девушка оборачивается, приподнимая уголки губ. — Привет,— подходит ближе, — Я принесла.— достаёт из кармана лёгкой куртки несколько купюр, да протягивает их приятелю. — Спасибо тебе,— завороженно глядит на четыре тысячи, да кладёт их в карман, — Что-бы я без тебя делал. — Да ладно, не благодари,— пожимает плечами, улыбаясь, — Как дела у тебя? — Да хорошо, в принципе. — С Ромой мирился?— и опять этот Пятифанов; чёрт, да он везде. — Нет пока,— мотает головой в отрицании, — Пока что не мирились. — Надеюсь, что помиритесь,— Екатерина взгляд опускает, — Как-то даже неприятно видеть вас, когда вы в ссоре. — А чего? — Не знаю,— кривится едва, хмурясь, — Вы просто такие милашки, когда вместе.— и слабым смехом заливается. — Ой, Кать, не начинай,— еле сдерживает улыбку, — Если мы и общаемся, то это необязательно должно быть милым. — Не будь букой, я же шучу.— честно, шуточки Екатерины иногда выбешивают Антона, но младший и без того не может злиться на Смирнову; она, конечно, змеючка в каких-то моментах, ехидная такая, но с ней интересно общаться, да и кажется она дружелюбной. — Постарайся меньше так шутить,— складывает руки на груди, — А то я скоро буду в истериках биться от твоих шуток. И оба слабо смеются, просто наслаждаясь компанией друг друга. — Ладно, ещё раз спасибо тебе за деньги,— улыбается, — Я пойду. — Не за что. Иди,— улыбается в ответ; улыбка тёплая, — Если надо будет ещё – звякнешь, я отвечу. — Хорошо,— кивает, — Пока.— и махает рукой, да слышит ответное прощание. Они расходятся; Екатерина домой идёт, а младший планирует в магазин зайти, но этакие планы отпадают, ведь парень вспоминает, что на тумбочке уже лежит пачка любимых сигарет; всё-же, Петров в какой-то мере даже благодарен Роману — такой заботы он не чувствовал давно, а может даже и никогда. И вот, дойдя до своего подъезда, он заходит неспеша, вдыхая паршивые ароматы. Благо ему не так долго по лестнице подниматься, а потому он доходит до квартиры своей крайне быстро; тепло прокуренный хаты обвивает замёрзшее тело, пока сам блондин стягивает с себя куртку и ботинки. В глубине души он хочет, как раньше; вот он сейчас придёт домой, рюкзак с плеч скинет, следом куртку, а навстречу выбежит такая родная Оленька, что громко восклицает “Ура! Тоша, ты пришёл!”, а после будет тянуть его к себе в комнату, чтобы он с ней поиграл, поел хлеб со сгущёнкой, выпил чая и посмотрел кассеты про Питера Пена. Но жаль, что Антону уже давно не двенадцать, а Ольге давно не шесть. Петров-младший уже взрослый парень, двадцать один год, работает, а Петрова-младшая — это пубертатный, пятнадцатилетний подросток, не слушающий родителей и желающий укрыться от мира сего, и сейчас девочка встретит братца не словами “Привет, Тош!”, а язвенным тоном, цедящем сквозь зубы едкое - “Явился, не запылился, братец года, блядь.” — она ненавидела брата за то, что тот, не сообщив, просто оставил её наедине с истеричной матерью и отцом алкоголиком. Трудно очень Антону, Оля будет смотреть исподлобья ледяными глазами, словно бык — Петров в красное одет будет. *** Луна полнит собою сумрачную ночь; лишь её присвет в окно попадает, да комнату освещает. Антон не спит, ворочится; что-то будто не позволяет ему впасть в царство сновидений, да своеобразную Нарнию. Он шорохи тихие слышит и, кажется, впервые за всю взрослую жизнь пугается монстров. Иногда ему даже кажется, что по его комнате босыми ногами кто-то бегает, да так тихо, на цыпочках словно. — Блядь,— проносится в светлой головушке, — Опять бредни...— и Антон встаёт с постели, идёт в ванную, по пути выключатели щёлкая, пока лампы озаряли светом все комнаты. Он открыват шкафчик небольшой, что над раковиной в ванной комнате стоял всегда; там видит таблетки — сердце бьётся в бешеном темпе, как только эта пластинка белых колёс под голубой взор попадает; и младший не берёт их — страшно. Он ведь помнит, какой эффект эти лекарства дают. Они искажают реальность, путают мысли, уводят его со снежной тропинки. Хотя, не бред ли это? Бред скорее то, что Петров слышит топанье чьё-то по своей комнате; таблетки принять надо в любом случае, хоть эта пластинка и лежит тут уже три месяца без дела. И вот, рука тянется к таблеткам, как настойчивые звуки заставляют крепкую руку остановиться. Блондин слышит — это с балкона доносится; блядь, неужели опять он? Даже зная, что сам способен бредить и ловить слуховые галлюцинации, Петров вздыхает раздраженно, да понимает, что к нему снова Пятифанов заявился. Шкафчик он закрывает, в миг о лекарствах позабыв; ноги плетутся к балкону, будто завороженные. И открывая окно первым делом, младший естественно видит едва растерянную физиономию Романа. — И давно у тебя такая привычка?— хмурится, о подоконник облокачиваясь и пристально глядя на шатена. — Какая?— ещё более растерянно выглядит, словно испуганный котёнок. — Приходить ко мне посреди ночи!— выпрямляется, голос повышая. — А, да нет..— пожимает плечами, — Просто атмосфера такая, смотри!— показывает рукой вдаль куда-то; там фонари на столбах горят, жёлтым светом отдавая. — Атмосфера может быть и по вечерам,— подпирает голову рукой, — Не только по ночам. — Ночью просто спокойнее,— переводит завороженный взгляд на надменную физиономию Петрова, — Ты как? — К чему вопрос?— хмурится. — Выглядишь злым,— нагибается вперёд, — Тебя что-то тревожит? — Да.— уверенно и твёрдо. — Расскажи, что тебя тревожит?— складывает брови домиком, — Если не трудно. — Ну,— вздыхает, — Ты начинаешь напрягать меня своей, блядь, романтичностью. — Эй!— возмущается, — Я же должен быть вежливым к таким прекрасным дамам!— и вмиг получает лёгкий удар по руке, от чего и сам начинает смеяться. — Сам ты дама, блядь.— закатывает глаза, отводя взор. — Пиковая? — Бубновая!— бесится, злится, но особого виду не подаёт. — О, в картах разбираешься?— улыбаться начинает, как чеширский кот. Эта улыбка раздражает младшего, и одновременно умиляет. — Только дурак не разбирается в них,— приподнимает уголки губ, — Потому дураком и становится. Шатен смеётся кратко, понимая слабую отсылку на игру в карты под названием “Дурак”. — А у тебя картишки есть?— не сводит серых глаз с приятно очерченного личика. Младший лишь очки поправляет, раздумывая и затянув молчание на несколько секунд, которую едва прерывала ночная мелодия сверчков. — Вроде да,— кивает слегка, — Но я не знаю, где они,— пожимает плечами, — Искать надо. — Если хочешь – могу помочь найти. — Ещё чего тебе, намекатор ты наш великий?— вздыхает. — Да ладно тебе.— дуется; кажется, что когда он общается с Петровым, то улыбка сама по себе с лица сойти не может, — Ну.. я наверное пойду? Блондин осматривает улицу и сглатывает; та выглядит темно, без фонарей горящих, только под светом луны; она страх наводит, заставляет ёрзаться от того, что не по себе становится. — Слушай...— думает: говорить или не говорить? Всё-же, ну не видит он в старшеи своего врага; да, тот его иногда пиздец раздражает, выводит, но, ёб твою мать, какой же он милый, — Может, останешься у меня на ночь? — Э-э..— протягивает Роман, широко разинув глаза, — Переночевать? — Да.— кивает, полностью подтверждая собственные слова. — А с чего такие предложения?— шатен явно в шоке; это видно по ошеломлённому еблету. — На улице темно, страшно,— вздыхает, опуская взгляд, — А тебе ещё до другой улицы пиздовать,— прикусывает щёку изнутри, — Поэтому лучше переночуй у меня. — Оу-у.. спасибо..— старший смущается, опускает глаза, чешет затылок. — Чё встал?— резко тон меняет, заставляя шатена растеряться на пару секунд, — Иди к подъезду, в домофон звякай. — Как скажешь.— и, улыбаясь, слезает, да пятится к подъезду. ***