местный бар в Питере.

День скудно выдаётся; как обычно — заказы, новые и старые лица, разговоры с Катей, где в основном обсуждения парней перебалтываются и тупые, но всё равно смешые шутки Новосёлова. — Петров?— отзывается Екатерина, в сторону приятеля поворачиваясь. Тот в ответ глядит, на секунду подбородок вскидывая в жесте “Чё?”. — Как у тебя там с Ромой дела?— этот вопрос от Смирновой звучит почти каждый божий день; кажется, что за отношения Пятифана и Петрвоа она переживает больше, чем за себя и Даниила. — Всё в гору.— жмёт плечами. — Как это?— брови исгибает, — Вы встречаетесь? — Чего?!— в ошеломлении растерянность кроется, а у самого язык заплетается, — Нет!— отрицает, бесится, — Я имею ввиду, что мы просто нормально общаемся. — Понятно,— улыбается слегка, — Он тебе дарил что-то? — Конечно дарил,— ответ прозвучал так, будто он до одури очевиден, — Вчера в гостях у меня был.— младший рассказывает некоторые такие подробности своей напарнице; кажется, что он доверяет ей больше, чем подаркам Романа. — Нихуя себе...— без всякого смущения бранится Смирнова, — Не удивлюсь, если завтра ты придёшь ко мне и скажешь что-то по типу “Катюх, я теперь официально замужем.”— девушка слабый толчок в плечо получает, от чего смеётся кратко. — Тебе так нравится думать, что это случиться?— кривится в непонятке, хмурясь. — Не то, чтобы нравится,— взгляд отводит с намёком, — Но в глубине души я бы хотела посмотреть на ваши отношения. — Кать, я что, похож на пидора?— с возмущением явным говорит. — На гея, Петров,— поправляет его, делая акцент на втором слове, — На пидора тут только похож мой кот, который вчера в ванной обоссался. И Антон в кулак прыскает; настроение поднялось едва, но в организме дыма нехватка. — Я пойду покурить,— предупреждает младший, — Если что – зови! И Смирнова кивает, давая согласие. **** Антон подкуривает, да тут же мелкий огонёк к краю чужой сигареты подносит. Ромка затягивается, дым выпуская, пока на кончике уголёк загорается. — Тош,— начинает Пятифан, — А ты чего такой поникший сегодня? — Всмысле?— вопрос Ромки прозвучал внятно и по краткому разжёванно, но младший всё равно переспрашивает. — На тебе лица не видно.— в голосе едва заметная нотка беспокойства; хотя, даже не едва — заметная она. Кажется, Пятифанов по правде следит за эмоциями возлюбленного, раз даже на эту еле заметную мелочь внимание обращает. — А,— коротко протягивает белобрысый, — Да там... Ситуация не добрая. — Что уже случилось?— ключевое слово “уже” — Ну, вобщем..— пару секунд думает – сказать или не сказать? — Сестре операция на сердце нужна. И Пятифанов замолкает на мгновение, взгляд в пол опускает; его секундные мысли мучают — а стоило-ли вообще об этом спрашивать? — Оу..— тянет Роман, — И.. сколько стоит? — Восемьдесят тысяч.— со вздохом, хмурясь. — Бля,— старший затылок чешет, раздумывая, — Тебе помочь может? — Не нужна мне твоя помощь.— сказал – как отрезал, да с раздражением лёгким. — Ну давай я всё-же помогу лучше,— внушает беспрерывно, будто и вправду не понимает слова “нет”, — Так ведь легче будет. — Я тебе уже сказал,— голубыми глазами исподлобья смотрит, — Мне твоя помощь не нужна. — Ну Тош...— протягивает устало, отчаянно, — Ну так ведь и вправду будет лег.. — Иди нахуй, блядь, Рома.— бросает недокуренные остатки тлеющей сигареты, да обратно в заведение мечется; неприятен ему стал этот разговор — он со своими проблемами сам разберётся; сам, потому-что так учили с детства — мужик помощи просить не должен; ну конечно, не должен, а вот принимать шоколадки и цветы от парней — так это запросто! Да и вообще, какой ты мужик, раз тебя так грязно использовали, чтобы лишний раз кончить с шумным выдохом, а? В таком случае ты не мужик, а пидор. И пока голова Петрова подобными мыслями забита, Роман лишь карит себя за собственную навязчивость и уже готов выть от понимания, что всё ко дну идёт; ему всегда казалось, что из-за его привязанности из дружбы получается не дружба, а просто мимолётное счастье с тупейшим концом. Но хараткер Петрова старший ещё изначально видел — Антон вспыльчивый очень, агрессивный, недоступный, и кажется, добиться его внимания и любви — будет сложнейшей задачей. **** Антон к своему подъезду уже вот-вот подойдёт, а в голове теперь мыслей о работе нет; осталась только мама с сестрой и Рома; интересно, кто последним останется? Пятифан или родственники? Ну, конечно-же родня — они уж подороже будут, а белобрысый лишь надеется на то, что в скором времени одумается и забудет об этих тёмных волосах, длинных пальцах со сбитыми костяшками, и серых глазах. Он больше всего боится привязанности; страшно, что он может привязаться к Роману, учитывая то, что тот сотворил в ту пьяную ночь. Да, сотворил... Ужасное сотворил... И как после такого с ним вообще общаться можно, а тем более — привязаться к нему?... Какая тупость... — Тош!— откликается до одури знакомый голос справа, — Постой! Блондин выдыхает, сдерживая сжатые от раздражения кулаки, и поворачивается к Роману. — Что тебе нужно?— видит, как высокорослая тушка приближается; всё ближе и ближе. — Я извиниться хотел,— вплотную почти подходит, взгляд стыдливо вниз опуская, — Неправильно было спрашивать тебя об этом...кхм.. — Да?— улыбается, язвит, — А раньше ты об этом не думал? — Ну, я просто хотел помощь предло-...— недоговаривает; резкая боль в челюсти и тягостные ощущения. Чужой кулак впечатался точно в лицо старшего, а тот отшатнулся, держась за больное место. — Себе помоги,— сплёвывает куда-то в сторону, — Мудак. И Роман лишь исподлобья глядит вслед уходящему возлюбленному; больно обоим, душа рвётся. **** Дверь в квартиру хлопает громко; Петров быстро разбувается, ботинки стягивает, да проходит вперёд; мимо кухни шагает — она ему о посиделках с Романом напоминает, а в груди снова болью приторной отдаёт. Больно очень, тяжело до одури, да желание навечно уснуть усиливается. Боже, да младший скоро с катушек слетит, если такое давление будет добивать его; уже добивает — синяки на теле оставляет, а с тем и головную боль, в затылке пульсирующую. И он, даже не покурив на балконе, валиться в кровать; тёплую, мягкую, желанную; она в сон быстро погружает, за счёт своей уютности. ***** Умываясь, Петров на себя в зеркало глядит; хуёво он выглядит — сонливый взгляд, усталость на лицо, мешки под глазами до одури видные; хотя, они только подчёркивают собою голубой, бычий взгляд, что безумно агрессивным кажется, особенно когда исподлобья зыркает. Но парня это не волнует ни капли; ему сейчас важно провести этот день в спокойствии, хотя спокойствию сложно достичь его будни, особенно с такой тяжкой работой, в которой всегда надо быть начеку и в напряжении. Но сегодня точно выходной, поэтому можно и расслабиться, обрести хоть какой-никакой покой; но, если честно, покой Антона больше похож на тоску и угнетающую скукоту. Рука первым делом тянется к пачке сигарет; они всегда соблазнительно выглядят — Петров курил бы беспрерывно, если-бы после двух сигарет лёгкие побаливать не начинали. Куря на балконе, Антона голову вновь куча мыслей засыпают; на самом деле, он даже едва карит себя за собственную вспыльчивость; может, стоило бы принять помощь Пятифана? Так ведь и вправду легче будет; ну, конечно нет. Мужиком ведь учили быть, а мужикам помощи просить неположенно. ***** Гудки в трубке раздаются; Рома ждёт ответа, пока пальцы отчаянно трясутся, как и руки. — Ало?— знакомый голос на конце того провода. — Привет, Лёх.— начинает Пятифанов, с ходу же едва замявшись. — Здорова, Ром,— в ответ лепечет Алексей, — Ты чего хотел? — Слушай, у тебя можно тысяч пять занять? Я верну, честно.— шатен ответа положительного ожидает; в глубине души он прекрасно понимает, что один из лучших друзей ему не откажет. — Тысяч пять?— переспрашивает парень. — Да, тысяч пять.— кивает; голос дрожит украдкой. — Э-э.. ну, хорошо,— невозмутимо отвечает Алексей, — Давай встретимся через часика два, и я тебе дам денег, ладно? — Спасибо, братан,— на лице Романа улыбка появляется, — Хорошо. Через два часа тогда встретимся у седьмого. — Да, хорошо. Парни прощаются, и звонок обрывается в конечном итоге; что-ж, Пятифанов уже сделал половину — он, конечно, не уверен, что если оплатит младшей сестре возлюбленного операцию, то его простят, но попробовать стоит — всё-же, надо топить до конца. У шатена глаза слипаются, всю ночь не спал, ибо бессонница мучила; это было словно какой-то медленной пыткой. Сердце было истоптанно, разбито, хотя с одной стороны — это даже лучше; лучше забыть и отпустить, чем находится долгое время в дружеских отношениях и привязаться ещё сильнее. Он пьёт уже третью чашку горячего кофе; пьёт, чтобы лишний раз не заснуть; в кровать не ложится, чтобы не провалиться в сладкий сон — с четырёх до девяти утра на кухне сидит, хотя даже так глаза липнут друг к другу. Пожалуй, ощущение должности всё ещё ношей на плечах старшего лежит. Он совершил ошибку и абсолютно полностью виноват — так пусть извиняется, скидывает с себя ту ношу. Он виноват в том, что душа Петрова настолько поранилась, а значит — пусть залечивает эту рану; залечивает аккуратно, бережно. Вину он, наверное, перестанет чувствовать только после того, как искупит её. И он всё ещё винит себя также и в своей навязчивости, непонимания слова “нет” и привязанности. И хочется сейчас лишь обнять Петрова, прижать к себе и защитить от всех бед. Ну как-же прикольно всё начиналось...